Текст книги "Мельница (СИ)"
Автор книги: Михаил Шелест
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)
Однако вскоре я почувствовал, что опухоль на лице спадает и веками стало возможно даже «хлопать». А раньше «хрен вам», как говорится. И неприятные ощущения в тех местах на голове, куда мне «прилетело», тоже стали проходить и возникла возможность безболезненно шевелить челюстями.
Тулупчик дозволял лежать на снегу, да и одет я был неплохо: свитер, байковая рубашка, майка, только слегка поддувало под его «расклешённые» полы. Поэтому я их придерживал руками. Лежал бы и лежал так. Но всё заканчивается.
– Всё, – сказала она. – Сделано всё, что можно. Завтра будешь, как огурец.
– Бочковой, – сказал я и кряхтя перевернулся сначала на бок, а потом встал на корточки. Поднялся на ноги.
– Рёбра болят, – поморщился я.
– Поболят и перестанут.
– Согласен. Хорошо, что по рукам и ногам не били. Могли бы и поломать.
Зара стала обтряхивать меня. Цыганки кучковались в стороне, перетаптываясь с ноги на ногу. Заметил, что похолодало, а от меня валил пар. Наверное поэтому и валил, что температура упала.
– Вот, прёт тебя, – сказала Зара и покрутила головой. – Словно из парной вышел. А я задубела слегка. Всё! Побежали мы. Приду завтра, так и быть.
– Спасибо, – сказал я. – До завтра.
– До завтра, – попрощалась Зара, махнула рукой и к ней подъехали двое «Жигулей».
Цыганки ловко заскочили в них и машины, клацая цепями, рванули по изрядно засыпанной снегом улице.
– Цепи… Хе-хе, – подумал я. – На «Жигулях», хе-хе-хе…
К моему удивлению, я дошёл до гостиницы не то чтобы легко, но относительно безболезненно. Главное, спасибо тулупчику, что не было переломов.
– Кто это тебя так? – спросил Валерка Баулин.
Я хотел сказать, что поскользнулся, упал, ну и далее по схеме, но подумал, а ху*и?
– Накинулись и отметелили. Местные, наверное. За то, что выиграл.
– Фига себе! Пойду Григоричу скажу.
Мне было пофиг. Но с другой стороны, с какого перепугу мне кого-то прощать? Тем более, что одного участника избиения я точно знал.
Пришёл тренер и старший Кауфман. Осмотрели меня. Сам я себя уже осмотрел в зеркало, когда умывался. Видок у меня был ещё тот. Губы разбиты, бровь рассечена. Как глаз, суки, не выбили? На долго я запомню этот город-герой, млять.
– Не поломали ничего? – спросил Городецкий.
– Вроде нет, – буркнул я.
– Вызови такси, в травмпункт поедем. Тут и тут скобки поставить надо. Могут с соревнований снять, когда рана разойдётся и кровь пойдёт.
– В милицию бы… – сказал Кауфман.
– Из травмы вызовут, – махнул рукой тренер. – Голова не кружится?
Я покрутил головой.
– Крепкая у тебя голова. От таких ударов…
Он не договорил.
– Тут и на затылке, и на волосяной части… – обратил внимание тренера Кауфман.
– Вижу. Иди. У входа стояли машины. Лови. Мы сейчас выйдем. Одевайся.
Полностью раздеться я не успел, а так и стоял в свитере, с набухшим от крови воротником, которая продолжала из ран сочиться. Свитер был ещё недавно серым. Хе-хе… Да-а-а… Жалко свитер. Хороший был, с высоким заворачивающимся воротом.
* * *
В травмпункте меня заштопали, наложив восемь швов. Очень неприятное и большое рассечение было под нижней губой, куда наложили три шва. Страшная двойная улыбка меня едва не «убила», когда я увидел себя в зеркало. Точно так же на меня отреагировала врачиха. Она всплеснула руками и запричитала, что такой красавчик и так пострадал. Да-а-а…
Менты опросили меня и поинтересовались, буду ли я писать заявление? Я спросил:
– А надо?
Старлей пожал плечами.
– Шуму будет на весь Советский Союз, – сказал он. – Ты же завтра с соревнований снимешься, и укажешь причину, я так понимаю? Хотя, что там указывать? На лице твоём твоя причина. Я видел как ты боролся. У тебя все шансы были. Все победы досрочно! Молодец, чего там. Нашего жалко, конечно, но так «наказывать» за проигрышь?
Мент вздохнул. Я помолчал. Тренер сидел насупившись, но тоже пока ничего не говорил, а слушал.
– Может мы Кутьина старшего послушаем? Ему уже сообщили, кстати.
Честно говоря, пока меня шили-зашивали, я поостыл и «крови» я уже не хотел. Когда своей насмотрелся, то как-то и не хочется уже. И себя было жалко, и злость прошла.
– Да, не нужен мне Кутьин. Что он мне скажет? Что его брат больше так не будет? Так, больше и ненадо. Вот если бы мне отдали б его отметелить, мне этого было бы достаточно.
– Он парень крепкий и не только самбо занимается, но и боксом, – сказал милиционер. – Ковёр – ковром, борьба – борьбой, а дерётся он хорошо.
Мент хмыкнул и добавил:
– Говорят, да…
– Понятно с вами, – сказал я и тоже хмыкнул. – Что ж он с толпой накинулся. Завалили, млять, растянули за руки-за ноги и…
– Не ругайся, Миша, – сказал тренер. – Заявление подавать надо, но я посоветуюсь с нашим, хм, куратором. Сегодня позвоню ночью, а завтра сообщу. Всё равно мне писать. Утро вечера мудренее.
– Ну, хорошо, – сказал старлей и встал со стула. – Хорошо, что сотрясения нет.
– Это мы ещё посмотрим, – буркнул Городецкий. – Посмотри, как он завтра чувствовать себя будет. От этого многое будет зависеть. Золото на таком первенстве дорого стоит, а куратор наш сильно расстроится.
– А куратор у вас кто? – спросил старлей, но Городецкий не удостоил его ответом и милиционер, крякнув, вышел из травмпункта.
Глава 8
Утро вечера мудренее, сказал Георгий Григорьевич, и я был с ним совершенно согласен. Посмотрев на себя в зеркало, я понял, что выступать сегодня не буду. Не то что не смогу, а меня не допустят до соревнований. Лицо представляло собой картину художника экспрессиониста: сине-чёрные круги вокруг глаз, вымазанные зелёнкой туго стянутые швы на обеих бровях, переносице и под нижней губой. Голова перевязанная бинтом. Да и идти нужно было не в спорткомплекс бороться, а к нейрохирургу на приём.
– Да, и хрен с ним! – сказал я сам себе.
– Поехали с нами в Москву сегодня, – сказал Игорь Кауфман.
– Что я там не видел? – хотел сказать я, но не сказал.
Рот открывался плохо и я подумал, что ложка туда вряд ли пролезет.
– Придётся пить суп через трубочку, – подумал я. – Не помогло Зарино колдовство.
Хотя… Швы не кровоточили…
Я потрогал тот, что пересекал наискось переносицу. Болело но не очень. И края не расходились, словно их смазали медицинским клеем «БФ-6».
– А может и смазали? – подумал я.
Я-то с закрытыми глазами лежал. Не люблю смотреть, когда у меня перед глазами всякими железяками и огромными кривыми иглами крутят.
А ещё я подумал, что не хочу уезжать, не отпи*див обидчиков. Эх, остаться бы тут дня на два… Я бы им зубы пересчитал. Цыгане им наваляли, конечно, но не думаю, что достаточно. Отогнали, отпинав, но это не херня. Вряд ли они бы своих сильно били. Да-а-а… Сука!
Удивительно, но я взрослый, думал как молодой.
– Хм! Что старый, что малый? – подумал я. – Седина в бороду – бес в ребро.
Я и в своём возрасте замечал, что иногда хотелось с кем-нибудь подраться, но статус пенсионера и видеокамеры на дорогах и в машинах, ха-ха, сдерживал. Но кулаки чесались.Особенно, когда ездил по городу на машине. Да-а-а…
И вот, меня взяли и отп*дили толпой. И я знаю, кто это сделал. И зачем мне милиция? Сегодня не двухтысячные, с их правовыми делами, когда банальная драка в школе, выносится на суд общественности во всевозможные чаты и чревата уголовным делом. Семьдесят седьмой год… Мы, выясняя отношения, дрались почти каждый день. Толпа на толпу тоже было. Да и толпой одного тоже «мудохали», но это хулиганьё и «блатные» так поступали. У простых пацанов действовали мушкетёрские дуэльные правила.
Вот и захотелось мне остаться и наказать. За то, что у меня отобрали шанс стать чемпионом турнира СССР. Тело у меня было хорошее. Я много и с удовольствием тренировался, бегал кроссы, ходил на лыжах, лазил по скалам, плавал и нырял. Причём, плавал именно для тренировки: на дальность и скорость. Вдоль берега, естественно.
В классе восьмом, я словно прозрел и почувствовал «кайф» от того, что моё тело получало нагрузку. Мы тогда сошлись с младшим сыном тренера Николаем. Он весил под сотню, был старше меня на два года и сильнее, но я не боялся с ним бороться. Другие боялись, а я нет. Вот мы и сошлись, так сказать, характерами. Он много чего мне показал полезного. Было интересно. И после него, со «своим весом» мне бороться было легко.
– Но кто же меня тут оставит? – с сожалением подумал я. – В больницу прилечь с сотрясением? Не-е-е… Вчера нужно было симулировать. Не бывает такого сильного сотрясения, чтобы в больницу лечь, на вторые сутки.
– Как себя чувствуешь? – спросил вошедший в наш номер Городецкий.
– Нормально, – сказал я, стараясь двигать только верхней губой.
– От подачи заявления в милицию рекомендовали воздержаться, – сказал тренер. – Гапоненко уже и из МВД звонили. Из самой Москвы. Не хотят они сор из избы выносить. И, это, Миша… Посиди сегодня тут в номере. Не надо никуда ходить. Еду ребята тебе сюда принесут.
– Мы же в Москву сейчас едем, – заныл Сашка Кауфман.
– Валера принесёт, – уточнил Городецкий. – Да, Валера?
– Конечно принесу, – кивнув головой Баулин. – Могу и за пельменями сбегать.
– Молодец – похвалил тренер. – Сейчас придут обидчики извиняться и милиционер вчерашний. Он протокол о примирении сторон составит.
– Не стану я ничего подписывать, Георгий Григорьевич, – сказал я и нахмурился. – Какое, нахрен примирение сторон? Давайте я ему настучу по бубну, тогда примиримся. Не пишем заявление, так не пишем. Но примиряться я не собираюсь.
Городецкий посмотрел на меня и улыбнулся.
– Мы его подержим, а ты его…
– Не надо его держать! Отдайте мне его на пять минут!
– Он боксёр-разрядник, Миша, – улыбнулся Городецкий.
– Да мне похер, – взъерепенился я.
– Следи за словами, Михаил. Я тебе не…
В дверь постучали и, не дожидаясь ответа, открыли. Вошли трое и в номере сразу стало тесно. Я стоял в дверях ванной комнаты, А все гости прошли в номер. Кауфманы и Баулин залезли с ногами на свои постели.
Кутьин младший смотрел себе под ноги и хмурился. Старший смотрел на меня с интересом, разглядывая на моём лице «картину маслом».
– Вот, Михаил, – сказал старлей в милицейской форме. – Перед тобой хотят извиниться.
– Извиняюсь, – сказал Кутьин младший не особо внятно и наступила тишина.
– Ну, вот, – радостно сказал старлей. – Мы сейчас составим отказ от претензий и подачи заявления…
– Вы издеваетесь? – спросил я. – «Извиняюсь» и всё? Они меня ввосьмером отмудохали ногами, и теперь просто «извиняюсь»?
Кутьин старший посмотрел на брата и ткнул его в бок. Тот злым прищуром посмотрел сначала на меня, потом на брата и сказал:
– Пусть радуется, что цыгане его спасли.
– Ты вообще дурак, что ли? – спросил старший Кутьин.
Я развёл руками.
– Заявление писать буду, – сказал я. – Не здесь, так во Владивостоке. Уж там-то его примут, однозначно. Мне там как раз ещё больше поплохеет. Уже сейчас чувствую ухудшение здоровья. Кровь в моче была сегодня. И голова кружится. Сустав коленный болит. Наверное, мениск порвали. И шеей крутить больно. Простого одного «извини» не достаточно.
Городецкий посмотрел на меня и улыбнулся.
– А какого «извини» будет достаточно? – спросил Кутьин-старший.
Я пожал плечами.
– Не знаю, но сейчас я не готов ни разговаривать, ни что-то подписывать. Тем более, отказ от претензий. У меня есть претензии! Много претензий! Воз и маленькая тележка претензий!
Я вышел из туалета, вышел из гостиничного номера и прошёл к концу коридора, оканчивающемуся дверью на лестницу, ведущую вверх и вниз и окном. Поднявшись по ней на этаж выше, я стал смотреть через затянутое инеем стекло на улицу. Естественно, меня хрен нашли и я благополучно простоял упёршись забинтованным лбом в стекло минут тридцать, а потом спустился в свой номер. Там никого не оказалось. Я застелил кровать и лёг на покрывало, отвернувшись к стене лицом. Меня, действительно, тошнило, но, скорее, от ощущения несправедливости, чем от сотрясения.
Пришли ребята. Кауфманы, как всегда были шумны, и о чём-то между собой спорили. Увидев меня, замолчали. Вскоре пришёл тренер.
– Ты, Миша, зря обостряешь ситуацию, – сказал он. – Есть такое понятие, как общественные интересы. И сейчас для общества не нужен скандал, понимаешь? Все будут наказаны. Не сейчас, так позже, не за это, хм, преступление, так за другое. Все получат по заслугам.
Я обернулся к нему и сел. Городецкий, как всегда выглядел абсолютно спокойным и уверенным в своих словах.
– А я разве против? Зачем привязывать вчерашнее событие к турниру? Снялся я и снялся с него. А драка… Ну, хулиганы они. Напали на первого попавшегося прохожего. Делов-то… Исключить политико-идеологическую подоплёку и оставить только криминальную составляющую.
– Хм! Политико-идеологическую подоплёку? Хм! Криминальную составляющую? Ты где таких терминов нахватался?
– Хм! С кем поведёшься, от того и наберёшься! – сквозь зубы сказал я.
Хотелось есть, но я не представлял себе, как буду запихивать в рот и жевать котлетку, например. Очень захотелось котлетку.
Я подумал, что можно, в конце концов, и обезболить новокаином. А можно и не новокаином. Но нужна длинная специальная игла. Несколько игл. Ага, ха-ха! Как бы я выглядел с лицом, утыканным иголками и спокойно жующий котлеты? Хе-хе-хе… Придётся терпеть хотя бы до дома. На тумбочке стояла тарелка с молочной манной кашей.
– Во! – подумал я. – Самая для меня еда.
Городецкий увидел мой алчущий взгляд потрепал меня по волосам, торчащим из-под повязки и вышел.
– Валера, ты ещё не принёс бы каши? – спросил я. – Пока столовка не закрылась.
– Легко! – сказал он и выбежал из номера.
– Каша-малаша, каша-малаша. Мишкина каша-малаша.
Это неуёмный «шутник» Сашка исполнил, пританцовывая, что-то похожее на песенку. Я ткнул ему сомкнутыми пальцами открытой ладони под рёбра и он, охнув, отправился на свою кровать.
– Ты чего? – заканючил он, держась за левый бок.
– Вот, вроде взрослый ты пацан, Сашка, а ведёшь себя, как пятилетка, – процедил я сквозь зубы. – Валили бы вы уже в вашу Москву!
И тут зашёл Кауфман – старший.
– Всё, ребятки, поехали. Машина уже пришла.
– Мы на «Волге» поедем, а не на электричке, – сказал Сашка, показывая мне язык и сторонясь, прокрался к выходу.
– Да, хоть на вертолёте. Быстрее свалите, дышать будет легче.
Кауфман – старший нахмурился и посмотрел сначала на меня, а потом на прокрадывающегося мимо него сына и, не долго думая, отвесит ему несильный подзатыльник.
– Ай! За что⁈ – пискнул Сашка и вылетел из номера.
Игорь тихо встал и чинно прошёл мимо отца, но тот тоже одарил его значительным выражение лица.
– Отдыхай, Миша, отдыхай, – сказал он. – Ты правильно поступил. Нельзя такое спускать на тормозах.
Он вышел, а я принялся поедать манную кашу. Всякий раз просовывая ложку между едва раздвигающихся челюстей, я думал, что мог бы лишиться передних зубов. Да и челюсть могли бы сломать, суки.
Кость у меня была какой-то особой крепкости. Так знакомый дантист сказал, сначала, когда долбил мне корни, а потом, когда затупил несколько буров. Да и бругие кости у меня были плотные и тяжёлые. Тело моё не имело плавучести. В пресной воде на поверхности вообще не держалось, а в море, только за счёт воздуха в лёгких. Сколько меня в жизни били и ломали, но перелома ни разу не было. И рука была тяжёлой. Да-а-а…
Была? Тяжёлая, мать её, сейчас рука, но фиг ли толку? Ударные поверхности не подготовленные, а их даже за год не подготовить. Года три надо, если осторожно и постепенно. Работать и работать. Работать и работать. И, честно говоря, я-то «зайчился» перед тренером, а сам понимал, что против боксёра-разрядника мне не выстоять. Тем более ещё и самбистом.
Покушав кашки и поняв, что придётся перемалывать всю пищу, я снова завалился на кровать. Валерка сказал, что пойдёт смотреть борьбу. Григорьевич попытался уговорить меня сходить в поликлинику провериться, но я отмахнулся. Он ушёл, а я со спокойным сердцем заснул. Мне, действительно, не хотелось участвовать в первенстве союза.
– Попал под лошадь, – мелькнула в голове фраза из «Двенадцати стульев».
Я улыбнулся, облегчённо вздохнул и потянулся. Тело моё благодарно отозвалось лёгкой истомой. Совсем немного я просто полежал, ощущая приятную тяжесть в желудке и очень быстро заснул.
* * *
– Хватит дрыхнуть, – разбудил меня девичий голос.
Сначала я почувствовал приятный розовый аромат, потом, открыв глаза, увидел чьи-то коленки в джинсах. Это была Зара.
– Что, решил сняться с соревнований? – спросила она и тут же, увидев моё лицо во всей красе, сказала. – Ух, ты! Понятно.
Рядом с ней сбоку от стула, на котором она сидела, на полу стояла большая дорожная сумка.
– Тут десять штанов и немного польской косметики. Там же опись с ценами. Веди журнал учёта. Приход, расход…
– Ты, что, бухгалтер? – спросил я. – Тебе, вообще, сколько лет?
– Я не бухгалтер и мне восемнадцать лет, – ответила Зара.
– Зачем мне учёт? – спросил я.
– Ну, как, должен же ты знать, сколько я тебе отдала.
Я покрутил головой, а потом пожал плечами.
– Мне же с этого, – я показал глазами на сумку, – ничего тебе отдавать не надо?
– Нет, конечно. Это в счёт моего долга!
– Ну, вот. Долг твой, ты и считай.
Она всплеснула руками.
– Ты невозможный! Так же нельзя! Всё требует счёта!
– Честное слово, мне этого вполне достаточно…
– Ты сейчас доиграешься, что я и вправду, посчитаю, что тебе больше ничего не должна.
Она посмотрела на меня с прищуром.
– Как пожелаешь, – сказал я и дёрнул плечом.
– Ты невозможный. Это ты мне должен сказать, достаточно или не достаточно…
– Ты же слышала, сколько там было денег, вот и считай сама.
– Да, откуда у пенсионера может быть сто тысяч рублей⁈ – воскликнула Зара.
– Ты забыла, что у нас был капитализм. И я не всегда был просто пенсионером. У меня были очень приличные зарплаты и даже свой бизнес, который я вовремя свернул.
Я не врал. Всё так и было. На любом полиграфе меня проверяй-перепроверяй и не подкопаешься. Другое дело, что я те деньги потратил. На машину, на квартиру, детям, жене, внукам…
Зара вздохнула.
– Ладно. Не такие уж это большие деньги, – сказала она, а я мысленно охнул.
– Хрена себе, небольшие. Сто тысяч сейчас? – подумал я. – Хотя… Это всего три мерседеса. Но десять «Жигулей» и сорок годовых зарплат моего отца. А если получится их приумножить спекулируя, то вообще нормалёк.
– Посмотришь? – спросила она.
– Конечно посмотрю, – сказал я, поднялся с постели, прошёл к входной двери и запер её на ключ.
Потом взял сумку, поставил её на свою кровать и раскрыл молнию. В ней лежали двумя стопками джинсы.
Сердце моё затрепетало. Здесь у меня ещё не было настоящих джинсов. Недавно мама где-то купила мне «джинсовый костюм» но он был такой стрёмный, и так жутко вонял индусами, что я его, надев пару раз, положил далеко-далеко.
А тут лежала «фирма» и это чувствовалось даже по запаху, который даже не смешивался с запахом польской косметики.
– Деним, – сказал я, потрогав ткань и вывернув штанину на внутреннюю сторону. – Настоящий деним.
– Откуда ты так разбираешься в тканях и в джинсах? – удивилась Зара. – Ты знаешь, чем отличается «деним» от «джинсы»?
Я кивнул головой, но не стал ей рассказывать, о том, что для денима красят в индиго нить, которая идет на «основу», а джинсу ткут из белых нитей, а потом «основу» красят. Поэтому джинса немного жёстче. А деним лучше тянется по диагонали и поэтому лучше «сидит» на фигуре.
– Сверху твой размер, а ниже – чуть поменьше. Для ваших девчонок
– У нас девчонки, о-го-го, какие, -усмехнулся я, вспомнив Наташку Дыбу, или Ольгу Фролову. Жопастенькие, да, ха-ха-ха…
– Давненько я не щипал их за попки, – подумал я. – Но, в основном, да. Основная проблема джинсов для девчонок – талия. Но это пусть заморачивается кто-нибудь другой.
Достав верхние штаны я зашёл Заре за спину, сдёрнул свои спортивные штаны и махом влетел в джинсы. Ткань приятно облегла нижнюю часть тела. Пуговица застегнулась с некоторым трудом, но это нормально. Растянутся. Я сделал несколько шагов. Штанины зашуршали, словно были сделаны из жести.
Зара оглянулась.
– Ну, вот, на человека стал похож. Повернись ка…
Я повернулся к лесу передом к ведьме задом.
– Симпатичный у тебя попец, – произнесла Зара бесстыдно.
Я обернулся и посмотрел на неё. Цыганка смотрела на меня. Я подумал, что с удовольствием бы взял долг натурой и, наверное, что-то промелькнуло в моих глазах или она читала мои мысли, но Зара улыбнулась. Цыганка шагнула мне навстречу и мы почти соединились. Она стояла чуть откинувшись назад и не касалась меня грудью. Глаза её были слегка прищурены.
Зара приоткрыла губы и еле заметно провела по нижней губе кончиком языка, а потом чуть прикусила нижнюю губу.
– Ты, наверное, ещё и не целованный, – предположила она и её левый глаз почти совсем прикрылся ресницами. Как у кошки. И я только сейчас обратил внимание на то, что ресницы у неё были огромными, словно крылья бабочки-махаона.
– Поцеловать тебя, что ли? – словно раздумывая, произнесла Зара.
Я стоял затаив дыхание и сам тоже вроде как прикусил нижнюю губу, а на самом деле смочил пересохшие губы. С трудом заставив себя дышать, я стоял и молчал, стараясь не выказать бурлившие во мне эмоции. Юношеские гормоны, даже не бурлили, а вырывались из меня гейзером. И спасибо плотной ткани штанов и молнии «зиппер», хе-хе-хе…
Я не шевельнулся ей навстречу. Зара улыбнулась.
– Крепок ты, парнишка, – сказала она. – И откуда ты такой взялся?
Я шевельнул бровями, вопрошая.
– Хм! Мало кто от моих чар не падает, – сказала Зара. – А ты не упал. Хм…
Она посмотрела на меня, наклонив голову на правую сторону.
– А взял бы меня, если бы отдалась?
Я подумал и покрутил головой. Она расширила глаза и спросила удивлённо:
– Почему?
– Ты же ведьма, – сказал я. – Значит – чужая невеста. А становиться соперником того, о котором не говорят, я не хочу.
– Фр! – фыркнула Зара и как-то вся дёрнулась.
– Выдумки всё это! – проговорила она.
Я пожал плечами. И прошёл к шифоньерному зеркалу, открыв дверную створку платяного шкафа.
– Тебе ещё бы рубашечку, – проговорила Зара так «мечтательно», словно мы были с ней близки.
Я обернулся к ней и усмехнулся.
– Мне много чего нужно. Но это я уже у себя во Владике прикуплю. Там у нас этого добра на барохолке, хоть жопой ешь. Япония рядом. Были бы деньги. А вот джинсы японские – гавно.
– А что ты ещё себе купишь?
Я подумал-подумал и сказал.
– Понимаешь, у меня «там» всё было: и машина, и квартира. А в квартире хорошая обстановка, японская техника: холодильник, микроволновка, кофемашина, два плоских телевизора с кинотеатром, музыкальная установка. Хорошая гитара. И не одна… Да всё у меня было. А сейчас этого ничего нет. Даже не знаю, как без этого всего обходиться? В магазинах любые товары. Фрукты, овощи и зимой и летом. Колбас двадцать видов, сыров столько же. Я, вот, привык к заварному кофе определённой марки с сыром и жареным миндалём по утрам. Кофемашина из зерен любое кофе варила. А летом я ездил купаться на Шамору на машине. Поехал, покупался и назад. А сейчас? Правда сейчас и у меня напротив дома можно купаться. Но там ведь была куча кафешек, где можно было посидеть, на солнце пощуриться, шашлык съесть. Сейчас такого нигде нет. Понимаешь? Мне этого ещё пятьдесят лет ждать.
Зара стояла и задумчиво морщилась. Потом вздохнула и подняла на меня свои карие глаза.
– Но теперь у тебя новая жизнь, – неуверенно сказала она.
– Это очень трудная новая жизнь, Зара. Очень трудная.
