Текст книги "Мельница (СИ)"
Автор книги: Михаил Шелест
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)
Мельница
Глава 1
Немолодая, но всё ещё красивая, цыганка посмотрела мне в глаза, улыбнулась, блеснув золотыми зубами и этот мир для меня исчез. Очнулся я в вагоне электрички и передо мной была она же, но на пятьдесят лет моложе. Правда, вагон этот, как я хорошо помнил, вёз нас из Москвы в Калугу, где должны были проходить соревнования по самбо.
Как я умудрился переместиться на пятьдесят лет назад в своё тело? А как умудрился? Как она тогда сказала, так я и умудрился.
Так и было в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году. Мы с тренером прилетели в Москву, и должны были переехать в Калугу, что мы и делали, сев в электричку. А в дороге к нам прицепились цыгане. Цыганки, да… И одна из них, молодая, лет шестнадцати и очень красивая, мне очень понравилась. Я потом всю жизнь помнил её лицо, её улыбку, её хитрые, зовущие и много чего обещающие глаза.
Она тогда попросила «позолотить ручку». Я посмотрел на её тонкие пальцы, собранную в горсть ладонь и протянул металлический рубль. Её глаза удивлённо расширились, девушка улыбнулась ещё шире и сказала:
– А ты не жадный. Тогда мы с тобой ещё увидимся.
– Когда? – спросил я, тоже широко улыбаясь. Я был тот ещё «ловелас» в шестнадцать лет и с девушками вёл себя непринуждённо совсем их не опасаясь.
– Скоро. И не скоро. Через пол столетия. Здесь же и в это же время.
Я тогда ничего не понял, а мальчишки стали толкать меня в спину, чтобы я очнулся от морока. А я тогда и не был заморочен. Мне казалось, что это я её заморочил, потому, что видел её затуманившиеся глаза. Вот, прямо, как сейчас.
– Привет, – сказал я. – Сколько лет? Сколько зим?
Глаза цыганки прояснились. Она нашла ими меня, а ребята, сидевшие рядом со мной весело «заржали» моей «шутке». Но я не шутил. Почему-то я сразу вспомнил тот семьдесят седьмой год и эту цыганку. И сразу поверил, что её предсказание сбылось. Я и подошёл к той группе цыган, что «паслись» на тридцать шестом причале, сам, потому что мне показалось, что я узнал её. Так и оказалось. И мне сразу вспомнились те события из семьдесят седьмого года и та цыганка. А она вспомнила меня. Хотя она и была уже не той шестнадцатилетней девчонкой, а такой же, как и я по возрасту.
– Ну, что, здравствуй, немолодой, но красивый, – сказала она и почти спросила. – Вижу, помнишь меня?
– Помню, – сказал я. – Но ты сказала, что мы встретимся там, в Москве, а мы тут.
– Ха! Так, позолоти ручку! И не жадничай! Здесь и сейчас деньги тебе уже не понадобятся.
– Почему не понадобятся? – удивился я. – Москва – дорогой город для приезжих.
– Не бойся, я верну тебе их там, – сказала. – Ты хороший мужик, Михаил.
– О! Ты знаешь, как меня зовут? Пробила по базам?
Цыганка удивлённо вскинула брови и посмотрела на меня.
– Какие базы? Не пойму, о чём ты.
Она протянула ко мне свою ладонь, заканчивающуюся тонкими пальцами.
– Золоти-золоти. Раз уж начали, то нужно закончить. Всё верну, не беспокойся и не жалей. Не нужны тебе здесь больше деньги.
Я вынул из левого кармана куртки портмоне, зачем-то глянул в него. Там и денег то было налом тысяч пятнадцать. А на карте лежало «солидно», да. Всё, что нажито непосильными трудами пенсионера, ха-ха-ха.
– Давай-давай, – сказала цыганка и взяла из моих рук и деньги и карту, ловко выдернув её из кармашка, простым наложением на неё пальца. Карта словно сама выскочила и исчезла у цыганки в ладони, будто испарилась.
Я, словно парализованный, стоял и смотрел на происходящее, а потом вдруг оказался в электричке, движущейся в Калугу. В голове мелькнула фраза из мультфильма «Простоквашино»:
– «Я из-за тебя ночей не спала! А ты… ты… на электричке едешь».
Молодая цыганка посмотрела на меня, мы встретились взглядами, и улыбка с её губ сползла. Девушка нахмурилась и вернула мне рубль.
– Что так? – спросил я. – Ты же просила ручку позолотить. Это твои деньги.
Девушка отрицательно и быстро-быстро покрутила, попятилась и исчезла в толпе. Её товарки недоумённо переглянулись, пожали плечами и продолжили тур по вагону.
– А портмоне? – крикнул я, отчего-то лыбясь во все свои молодые и здоровые тридцать два зуба. – Ты обещала здесь вернуть.
– Они у мальчика портмоне украли, – заговорили в толпе.
– Какое портмоне? Что такое это портмоне? – спросил женский голос
– Кошелёк, дура! – ответил мужской.
– Да, ничего она у него не брала, – сказал, стоящий рядом со мной мужик. – Вернула она ему рубль и убежала.
– У тебя, что, портмоне был? – спросил тренер, наклонившись ко мне.
Я покрутил головой.
– А что тогда дуришь? – спросил Городецкий.
– Так. Скучно, – сказал я, пожимая плечами.
– А что это она от тебя, ломанулась? – спросил Сашка Кауфман, сидевший рядом справа.
– Да, кто её знает, – пожав плечами, ответил я.
– Он её зенками переглядел, – сказал Игорь Кауфман, сидевший напротив меня рядом с тренером. – я всё видел, как он в неё глазами стрелял.
– Тише вы! Разгалделись, как вороны! – одёрнул нас тренер.
Я с интересом оглядел электричку. Вернее, – народ, который в неё ехал.
– Да-а-а… Это, точно, семьдесят седьмой год, – подумал я, видя, во что народ был одет.
Во-первых – шапки. В основном – кроличьи «с ушами», поднятыми вверх и привязанными друг к другу шнурками. Бантиком, хе-хе… У меня на коленях лежала такая же шапка, но без переднего пришитого третьего «уха», которое некоторые пацаны отрывали, а некоторые за него засовывали билет. Так я обычно делал.
Сейчас у меня на коленях лежала меховая шапка с небольшим треугольным «козырьком» вместо поднятого наверх и пришитого «уха». Такая шапка считалась моднее, чем обычная. А ещё на мне был надет чёрного цвета овчинный тулуп, сейчас, по причине тепла в вагоне, расстёгнутый и отвёрнутый. Под тулупом на мне был свитер с высоким воротником – «горлом», которое я расправлял, если было холодно, до самых глаз. Что и сделал, кстати, как только мы вышли из самолёта. В Москве в январе было жутко холодно.
Ниже свитера я увидел «простые» шерстяные серые брюки, а под брюками имелось тонкое трико. Его я чувствовал. На ногах я увидел чёрные зимние кожаные ботинки на шнурках, а под ботинками шерстяные и простые носки. В похожий на мой тулуп был одет и ещё один наш парень-спортсмен из Владивостоке. Это сейчас у нас была самая «модная» зимняя верхняя одежда. Лучше моего, был белый тулуп, а лучше белого – чёрный, покрытый блестящим лаком.
Мой тулупчик где-то раздобыл отец. Наверное, выменял на пару бутылок у какого-нибудь сторожа. Чтобы сыну было в чём ходить. А сын и ходил… И в школу, и гулять, и с девушкой в кино. Универсальная одежда.
Я сидел, всё ещё поглядывая вокруг себя с интересом, размышляя, как жить дальше и не выкинет ли меня назад в две тысячи двадцать седьмой год? Вдруг вспомнились слова старой цыганки, о том, что там мне деньги уже будут не нужны. Хм! Это я, что, умер там, что ли? Умер там, и оказался здесь? Обидно, слушай! Так хорошо свою «Делику» к зиме подготовил. На охоту с мужиками нацелился.
– Чёрт! – ругнулся я мысленно. – А здесь мне, что, всё заново проходить? Экзамены сдавать? Сначала за среднюю школу, а потом в институте? Да мне до сих пор если снится сон, как я сдаю экзамен, то просыпаюсь в холодном поту и потом весь день вспоминаю его с дрожью в теле. Недавно приснился сон, как я сдаю в школе устный экзамен по Литературе И лицо русыни нашей, Людмилы Фёдоровны. Лицо! Доброе такое, заботливое. «Иди, говорит, Шелест, отвечать. Хватит уже сидеть!» А я понять никак не могу, какой, нафиг, устный экзамен по Литературе? Письменный же был. И вопросы какие-то странные, «что такое эмфибрахий» и ещё какая-то муть.
Раньше всё институтские экзамены снились. Или снилось, что я думаю, нафиг я учусь, когда я уже закончил ВУЗ и давно работаю по специальности? А тут вдруг школьный… Бр-р-р… Ужас-ужас-ужас! И вот он тебе и не сон! Снова в школу⁈ За что кара, Господи⁈ Я же не помню ничего! Даже за предыдущие классы не помню, а тут десятый с производными и интегралами? А потом в институте⁈ Меня пробила озноб, а по спине потекли холодные ручейки пота.
– Что с тобой? – спросил тренер.
– А что со мной? – спросил я.
– Что-то ты бледный стал, как мел.
– Взбл-л-л-еднулось, – сказал Игорь чуть заикаясь.
– Рот закрой, – сказал тренер, не поворачиваясь к шутнику.
– Душно, наверное, – сказал я.
С сердечком у меня, скорее всего, ещё в детстве были какие-то проблемы, которые проявились гораздо позднее.
– Говорил, снимите шубы.
Пальто тренера висело на специальном одёжном крючке пришпиленному возле окна, и другой наш спортсмен подложил его себе на плечо, улёгся на него щекой и сейчас спал, тихо посапывая. Братья Кауфманы тоже повесили свои пальто на другой крючок с противоположной стороны окна. Наши с Рифатом Хамзиным тулупы на крючки не вместились, вот мы в них и парились. Рифат, правда, скинул его и сидел, как узбек на бараньей подстилке. Его татарское лицо своими чуть выступающими монголоидными скулами как раз соответствовало образу.
Мне на левое плечо положила сиськи какая-то низкорослая дородная тётка, и я два часа терпел это извращение. Тренер всё это время посматривал на мои потуги сделать лицо безразличным с усмешкой, а сейчас сказал, подозвав меня приблизиться:
– Освободи женщине место, заодно разомнёшся. Вижу ведь, как мучаешься. Час всего остался.
Когда я наклонялся вперёд, грудь с моего плеча срывалась вниз, а когда я откидывался назад, баба, откланялась, А потом нагло укладывала свою правую грудь на место. Причём, левая её грудь едва не тыкалась мне в нос.
Сейчас я не стал откидываться назад, а, наоборот, ещё больше подался вперёд и встал, развернувшись налево, и шагнул, отсекая бабу от другого пассажира мужского пола и подталкивая женщину на моё место.
– Садитесь, пожалуйста, вам же тоже до Калуги, я слышал.
Финт у меня получился таким ловким, что баба и сама не заметила, как села на моё место. И она и тренер фыркнули одновременно.
– Ловко ты с женщинами обращаешься, – сказала она. – Подножку и на раскладушку? Так у нас мужики говорят в общежитии.
Кауфманы загыгыкали.
– Подножку и на раскладушку! – проговорил Сашка.
– Гы-гы-гы… Самбист он у нас! – вторил ему Игорь.
– А ты не самбист? – спросил я.
– Цыц, мне! – цыкнул на нас тренер. – Ведите себя прилично!
Отец Кауфманых показал им обоим по кулаку, правому – правый, левому – левый и те заткнулись.
К моему удивлению вагон не настолько был заполнен пассажирами, чтобы на чужие плечи сиськи класть, и я заподозрил бабу в совращении малолетних. Хотя с этого ракурса баба оказалась не такой уж и бабой, особенно, когда распахнула зимнее пальто с меховым, лисьим воротником. И размотала шаль, которая укрывала голову и свисала из-под лисьей шапки.
Она увидела мой заинтересованный взгляд и сказала:
– Холодно в Москве сегодня и ветер вот и замоталась, как баба снежная.
На вид ей было не больше тридцати лет и для меня, вдруг помолодевшего до шестнадцати лет, она показалось цветочным бутоном. В голове вдруг пронеслась шальная скабрезная мысль:
– Да-а-а… Такую бы на раскладушку повалить…
Мысль то пронеслась, а последствия этой мысли отразились у меня в штанах, гульфик которых расположился как раз под её левым плечом. Да и ворочалась девушка так активно, задевая телом и локтем моё причинное место, что оно, это место, не выдержало, восстало и словно ствол пистолета упёрлось ей прямо подмышку.
– Да, ну, – подумал я, резко отстраняясь и краснея.
Стало так стыдно, что я, опасаясь, что сейчас девушка поднимет на меня насмешливый взгляд и что-нибудь скажет, попытался «затеряться» в толпе. С трудом я протискивался между спин. Так-то оказалось не очень тесно, особенно не между сидений, но третий, как говорится, всё равно лишний, и мне пришлось потрудиться и поизворачиваться, вкручиваясь в относительно свободные пространства, возникающие время от времени. Заодно я пробирался к туалету. К нашему с пацанами удивлению в нашем вагоне имелся рабочий туалет. Почти такой же, как в самолёте. Только без вакуумного всасывания. Вот я и сделал вид, что мне нужно срочно туда.
После Алабино электричка шла «со всеми остановками», а это значит, – останавливалась через каждые' максимум' десять минут и основная масса пассажиров постоянно двигалась, перемещаясь ближе к выходу. Вот и я, поймав, как говорится «волну», с ней в тамбур и выкатился, технично уходя от встречного пассажиропотока.
Однако, добравшись до тамбура, я в туалет не пошёл, так как ещё ничего не хотел, на Киевском вокзале оправились, а уселся на вдруг освободившееся прямо передо мной место.
– Вот лафа! – подумал я, обозначая верх удачливости давно забытым мной словом.
Я подумал, что вдали от тренера и моих товарищей и возбудившей во мне мужские качества женщины можно спокойно поразмышлять о случившемся и как мне жить дальше. Слева от меня сидел дремлющий мужичок лет шестидесяти, передо мной – парень лет двадцати, читающий книгу из серии «Библиотека советской фантастики». Это я прочитал на обложке. Надпись шла по самой её кромке и выделялась в чёрной рамке белыми буквами. Название книги я долго не мог прочитать, но всё-таки умудрился.
– «Купол галактики», – наконец-то прочитал я, когда парень менял позу, вероятно, затёкшего от долгого сидения на твёрдом деревянной поврхности.
– Не помню такого названия, – подумал я, хотя перечитал, казалось, всё, что издавалось. Хотя… Книга явно «блистала» новизной. Вероятно, была куплена в Москве. Поэтому, скорее всего, была новой. А новые книжки я читать перестал. Всё моё время занимала любовь к девочке Свете. Э-э-э… В прочем и не девочке уже… В смысле, не девочке, а девушке. Ей шестнадцать и мне шестнадцать. Какие мы девочка и мальчик? Совсем уже и не дети. Да-а-а…
Я вспомнил, как мои мозги в этом возрасте совершили перекос и я совсем перестал учиться, проводя всё время с ней. Перестала учиться и она, да-а-а… Поэтому я и завалил выпускные экзамены по математике и только с помощью маминых знакомств в институте поступил в «Дальрыбвтуз». А так бы хрен мне, а не высшее образование. Но и в институте, столкнувшись с «высшей математикой» и принципиальным преподавателем по кличке «Гебельс», я с большим трудом прошёл три «общеобразовательных» курса. Но «специальность» далась мне легко. Сопромат, детали машин, Машины и аппараты пищевых производств я сдавал уже без напряга. А вот «марксистско-ленинская философия» и «научный коммунизм» кровь мне свернули.
Ещё легко давался «английский язык», который я полюбил в восьмом классе и сдал на отлично. А вот химия, как и в школе, мне не давалась. Короче, институт дался мне нелегко. Наверное, именно поэтому мне и снились про него всякие ужасы на протяжении всей оставшейся жизни.
– Да-а-а… Оставшейся жизни, – подумал я. – А она, похоже уже и закончилась там, хе-хе… Во блин блинский!
Честно! Мысль о том, что мне нужно будет ходить в школу и сдавать выпускные экзамены меня напрягала. Меня даже слегка затошнило. Или это два чебурека, купленные рядом с вокзалом, просились на волю? Не знаю. Но моё лицо, видимо привлекло внимание сидевшего напротив парня, потому что он стал то дело поглядывать на меня. Сначала я поглядывал на его книгу, потом он поглядывал на меня.
– Ещё подумает, что меня замутило от её названия, – мысленно усмехнулся я и спросил, поймав в очередной раз, его взгляд. – Ну, и как книга?
Брови у парня взлетели вверх и он «захлопал» глазами.
– Да, так себе, – сказал он, выдавив на лице непонятно что. – Сборник… Пока рассказы идут, а я рассказы не очень.
– А кто их «очень»? – спросил я. – Обрываются на самом интересном месте.
– Во-во, – кивнул головой парень.
Он, похоже был рад оторваться от сборника.
– Значит – хрень собачья, – подумал я логично.
От хорошей книжки оторвать практически не возможно. Я и на ходу читал Стругацких.
– Кто автор? – спросил я.
Парень, прикрыл книгу, развернув обложку «лицом» к себе, и прочитал:
– Аскольд Якубовский…
Это имя мне ничего не говорило. Значит, его книги прошли мимо меня в той жизни. Может быть и читал, но не запомнил.
Я пожал плечами.
– Я больше зарубежную фантастику люблю, – сказал я.
– Хм, – издал возглас парень. – А кто её не любит? Тебе какой автор больше всего нравится?
Я задумался, непроизвольно скривившись.
– С мимикой у этого меня нужно будет бороться, – подумалось мне.
– Да, много… Шекли, Саймак, Азимов. Раньше Уэлса читал. Хорошо писал. Гарри Гарисон… Брэдбери… Лем… Э-э-э… Катнер… Нортон… Саргасы в космосе – классная вещь. Артур Кларк… Космическую Одиссею читал. Крайтон – Штамм «Андромеда». Э-э-э… Всё, наверное.
– Ничего себе, наверное! – удивился попутчик. – Тебе сколько лет, парень?
– Шестнадцать, – сказал я.
– Мне двадцать пять, и я постоянно мотаюсь в Москву за новинками. Нормальная библиотека дома, но Кларка не читал. А ты, судя по внешнему виду, тоже не москвич.
Парень усмехнулся.
– У тебя мама – библиотекарь?
Я прикинул, что некоторых авторов, и в частности того же Кларка, я, действительно, прочитал гораздо позже.
– Я английский неплохо знаю, – не соврал я. – А сосед – моряк мне книжки привозит. Я из Владивостока.
– Ничего себе! – удивился попутчик. – А здесь что делаешь? Каникулы, вроде, закончились.
– На соревнование по САМБО едем. Командой. Они там сидят. А я в туалет выходил и тётке место своё отдал.
– САМБО! – ещё больше удивился парень. – Мы тоже участвуем. Я тренер местного ДИНАМО. Калужского…
– Понятно, – кивнул я. – Что-то вы молодой для тренера.
– Хм! – парень покраснел. – Не первый, конечно, но мой ученик тоже в турнире участвует. У тебя какой вес?
– Семьдесят один…
– Во! Как раз твой соперник, ха-ха…
Попутчик теперь уже смотрел на меня по-другому. Оценивающе.
– Какой разряд? – спросил он.
– Второй.
– У моего тоже, – облегчённо выдохнув, сказал попутчик. – Как настроение?
– Боевое, – пожал плечами я. – Спать только хочется.
– Да-а-а… Летал я в семьдесят втором году в Японию, когда по дзюдо боролся. Мы во Владике акклиматизацию целую неделю проходили. А как в Москву приехали, так снова…
– А что там было в семьдесят втором? – удивился я.
– Открытый чемпионат Японии.
– И как отборолись?
Попутчик скривился и уклонился от прямого ответа.
– Незабываемый опыт, – сказал он.
Потом подумал и сказал:
– У них другое дзюдо, парень. И это совсем не самбо. А, скорее, совсем не самбо.
Глава 2
– Я после этого в своём дзюдо разочаровался. Да, и не только в своём. Хотя, преподаю, да, хе-хе… Но, это не дзюдо. Я ведь видел их настоящее дзюдо. У них ведь… Как тебя зовут?
– Михаил.
– Константин Георгиевич Кутьин. У них, Миша, есть своё дзюдо в Кодокане, а есть спортивное. Международное. И это две очень большие разницы.
– Чем же они отличаются? – спросил я, зная ответ.
Да, что там, ответ, я изучал дзюдо именно Кодокана и в Кодокане. Три года прожил в Японии. Правда, уже в весьма зрелом возрасте, но третий Кодокановский дан получил.
– Ха! Миша, – Константин расплылся в улыбке. – Они изучают формальные парные комплексы приёмов, их называют ката, технику реанимации – каппо, я уж не говорю о духовно-нравственных аспектах. Очень многое у них увязывается с концентрацией внимания, сосредоточением, с погружением в особое состояние, называемое «дзэн». И в Кодокане существует собственная система присваивания дзюдоистам степеней кю и дан, независимая от рангов, которые присваивает Международная федерация дзюдо. Некоторые японские дзюдоисты и вовсе не выступают на международных соревнованиях. Все чемпионаты Японии проводятся только по регламенту Кодокана.
Мысленно пожимая плечами и удивляясь экзальтированности попутчика, я делал удивлённое и заинтересованное «лицо», хотя особой разницы между международным дзюдо и японским я не видел. Да, японцы много времени проводят в формальных схватках, нарабатывая контратаки из разных положений и схемы. Да, они сосредоточены и сконцентрированы. Да, они погружаются в психологию и духовную сферу. Да, японцы будут долго удерживать первенство на разного уровня международных чемпионатах. Но я знал, что суть не в особенностях тренировок, а в национальной особенности японцев: психики и иных традиционных видах спорта. Дело было не в дзюдо, а в культуре и готовности кланяться, пряча в руке кинжал.
Потом у меня в голове вдруг всплыла фамилия «Кутьин».
– Кутьин, Кутьин… Что-то до боли знакомое, – думал я, «ковыряя» свой мозг.
– А ваш брат в какой весовой категории борется? – спросил я.
– Я же сказал, до семидесяти четырёх, как и ты. Э-э-э… А почему ты сказал, что он мой брат?
– В смысле? – удивился я. – Вы же сами сказали: «мой ученик, мой брат, тоже в турнире участвует».
– Да? – нахмурился он. – Вроде, не говорил, что брат. Хм. Ну, ладно. Он младше меня на восемь лет. И я его уже шесть лет тренирую. А ты сколько занимаешься?
– Четыре года всего.
– Четыре года и второй спортивный разряд? Нормально. И это ведь реальный второй, а не перевёрнутый первый юношеский[1]! Хорошо! У брата первый. На этом турнире хочет кэмээса получить.
– Как это? – удивился я. – Нам же по шестнадцать и КМСа можно только на чемпионате СССР получить.
Кутьин посмотрел на меня с интересом.
– А ты не в курсе, что ли, что этот турнир приравнен к чемпионату СССР? Ведь со всей страны спортсмены! Со всех пятнадцати республик! Это же турнир СССР.
– Не в курсе, – ошарашено проговорил я.
Мне никто не говорил ни про то, что можно получить кэмээса, ни про то, что это турнир СССР. А может и говорил тренер, да у меня мимо ушей проскочило? Мне, вообще-то борьба была чем-то вроде развлечения. Ха! А может быть я не соответствовал чемпионскому критерию тренера. Да и остальные ребята, тоже какие-то, хе-хе, не чемпионы турнира СССР.
– А ведь действительно. Есть чемпионат СССР, а есть турниры СССР. Например, турнир по обществу ДИНАМО, как у нас сейчас. Ни хрена себе! А кто мне бы сказал об этом, так я бы, извиняюсь, жопу рвал на тренировках. А так… Я и не готовился к этому турниру. А ведь я его тогда чуть было не выиграл. Не первое место, конечно, но второе мог бы взять. Проиграл по очкам какому-то кавказцу. То ли абхазу, то ли осетину, то ли дагестанцу. Он меня всего изодрал, исцарапал своей щетиной. В шестнадцать лет, ага…
А почему мы поехали такие не готовые? Ну, как неготовые? Я постоянно на краевых соревнования вторые места занимаю, а первые, чаще всего, парень из «Буревестника», а в Динамо оказался лучшим среди юношей. Хотя, мы к Динамо относились косвенно. ДЮСШ у нас была, но боролись всегда за Динамо, за пограничников. Как так? До сих пор остаётся для меня эта система загадкой. Оставалась. Может, сейчас разберусь?
– Понятно, – сказал я. – Не знал, что это турнир СССР. И не готовился серьёзно.
– Ну… Ты как на области выступаешь?
– У нас Приморский край. Нормально выступаю. Уже три года второе место держу.
– Второе? – удивился попутчик. – А кто первое?
– Первое двое поделить не могут. Один из Буревестника, другой из какой-то Арсеньевской секции.
– Что такое Арсеньевская секция?
– Городок у нас есть такой Арсеньев. По фамилии путешественника назван. Знаете?
– А! Да-да. Слышал. Дерсу Узала написал. Хорошая книжка. Есть у меня. У тебя какой рост?
– Сто семьдесят восемь. А что?
– Да так. Высоковат ты для борьбы. С таким ростом в тяжи переходить надо, а не в полусреднем весе болтаться.
– Так… Э-э-э… Молодой ишшо, – пошутил я, как Георгий Жженов в «Ошибке резидента».
– Это-то так, но сгибаться низко приходится. Остальные самбисты, в основном, пониже будут. Как ты ещё выживаешь на ковре? Второе место по краю это хорошо для тебя. Щуплый ты. Мускулатуры маловато.
– Ничего себе у него заявочки! – мелькнула мысль. – Может он во мне уверенность ломает. Ну-ну! Хе-хе! Пусть пробует.
– Может край у вас маленький? – продолжал унижать меня попутчик.
– Больше Греции на тридцать тысяч квадратных километров, – сказал я, хмыкнув. – Площадь Бельгии, Голландии, Дании и Швейцарии, вместе взятых, меньше площади Приморского края.
– Да? – очень удивился Кутьин. – А сколько в километрах площадь?
– Сто шестьдесят тысяч.
– Ни хрена себе! Наша всего тысяч тридцать с копейками!
– Ну, вот вам и ответ.
– А по населению? – не отставал Кутьин.
– Миллиона два, наверное, – пожав плечами, ответил я.
– У нас в области миллион, – ответил пытливый собеседник почёсывая подбородок с отрастающей щитиной.
– Что в Москве делали, кроме как книжки покупали? – спросил я, начиная контрнаступление.
– Хм! Мы же организаторы турнира. Вот и ездил за указивками.
– Понятно. А для кэмээса нужно или первое, или второе место взять?
– Да. Или то, или то.
– Тогда мы кэмээса с вашим братом поделим. Мне и второго места достаточно. Нет у меня чемпионского характера. Не рвусь на самый верх. Оттуда обиднее всего падать. А со второго, – фигня вопрос.
– Хм. Неправильная философия, – покрутил собеседник головой. – Не то что не чемпионская, а и не спортивная. Спорт – это не физкультура. Пришёл в спорт – работай на высший результат. Ведь тебе тренер внимание уделяет. Ему, ведь, чемпионы нужны. От этого его звание зависит. Он ведь тоже спортсмен и сам тоже стремиться к вершине. Если бы не он, ты бы и третьего места не заработал. А ты…
Кутьин покрутил головой.
– Хочу, не хочу… Второе, третье…
– Согласен! – неожиданно для себя прежнего, согласился я. – Дурной был. Маленький ещё… Был…
– А теперь о-го-го? – спросил, улыбаясь, Кутьин. – Поумнел?
– Постепенно. Вот вы, очень доходчиво пояснили. Наш тренер, наверное, не совсем спортсмен, да и старый уже. Он ветеран войны. Во фронтовой разведке воевал. Там и научился приёмам. А после войны продолжил служить и стал тренировать пограничников, а потом и нас. Он больше практик, чем спортсмен. Да и уходят от него ребята, как повзрослеют. ДЮСШ, же… А в вас сразу чувствуется спортсмен.
Кутьин пристально глянул на меня, проверяя, не издеваюсь ли я над ним. Но я искренне не издевался.
– Массу тебе накачивать надо.
– Не-е-е… Есть у нас парень… У него мышцы прокачаны будь здоров, так, что даже бороться не может. Не люблю я железки. Не моё это.
Я лукавил. Сейчас я понимал, что значит для спортсмена правильная силовая нагрузка. Разминка, заминка…
– Хм! Так, с дуру можно и, кхм… Того самого сломать. Железки очень нужны, но не в ущерб подвижности. Какие у тебя любимые приёмы, под них и готовь тело. Борец не может быть универсальным. Он не может досконально изучить все приёмы. Жизни не хватит. Посмотри, какие мышцы больше работают на твоей коронке и прокачивай их. Вот какая у тебя «коронка»?
Я прифигел от такой наглости.
– Плечо со стойки люблю, – соврал я.
– Хм. А как ты плечо со стойки делаешь тем, кто меньше тебя ростом?
– Подсаживаюсь низко, – сказал я. – Я низко сажусь. Почти на колени. Все летают, как бабочки.
– Хм. Зачем? Неудобно же.
– Вот и не ожидают от меня малорослики, хе-хе, – рассмеялся я. – Но совсем мелким подсечки удобно лепить. Боковуху. Зацепы. Они, чаще всего, плечо с колен пытаются делать, но когда пару раз коленом в почку получат, отказываются.
Я уверенным тоном «лепил горбатого».
– Кто же вас таким грязным приёмам учит? – нахмурившись, спросил Кутьин.
– Тренер. Говорю же, что он практик. И нас этому учит.
– Это же не спортивно.
– А я ничего неспортивного не делаю. Противники ныряют спиной мне между ног, а я успеваю ноги сомкнуть. Чаще одну. И колено как раз находит правую почку. Я же не специально их коленями бью. Реакция у меня такая. Самое дорогое у мужчины защищаю. Им же пофиг, что они мне яйца всмятку крошат. А то ещё и специально локтем сначала поддых попасть. Не так, что ли? Вот и мне тоже пофиг.
На мои слова о яйцах, хоть я и произнёс их почти шёпотом, на меня обернулась какая-то женщина. Она, видимо, всё время прислушивалась к нашему разговору. Обернулась и улыбнулась. Я сделал вид, что взгляда не заметил.
Кутьин помолчал.
– Мой брат не из таких, – наконец сказал он.
– Посмотрим, – сказал, пожимая плечами я. – Поживём – увидим. Те, кто стремится ввысь, не особо стесняются в выборе средств доставки. Для них важен результат. И часто, для большей гарантии результата, они пользуются чрезмерными средствами.
Кутьин заморгал, пытаясь сообразить, что я сейчас такое сказал?
– Это ты сейчас о чём?
– О боеголовках, – ответил, расплываясь в улыбке, я.
Вдруг снова появились цыгане. Глаза молодой красавицы-цыганки вдруг уставились на меня и быстро-быстро заморгали. Она с трудом протолкнула в себя кусок пирожка, который только что жевала.
– Портмоне когда вернёшь? – спросил я серьёзно, только чтобы что-то сказать. – Обещала.
– Когда? – спросила она.
– Тогда, – сказал я. – Пятьдесят лет тому, м-м-м, вперёд.
Цыганка заморгала ещё быстрее. Словно стреляла в меня из пулемёта. Та-та-та-та-та…
– Ты не шутишь, – сообщила мне девушка.
– Не шучу. Сама виновата. Зачем было меня оттуда сюда дёргать?
Окружающие нас пассажиры стали удивлённо переглядываться, естественно, ничего не понимая.
– В нём деньги были? – спросила цыганка и нахмурилась. – Сколько?
Я подумал и сказал, как было на самом деле.
– На карте тысяч пятьдесят, а налом тыщ пять всего.
– Рублей? – выдохнула женщина, что подслушивала наш с Кутьиным разговор.
– Не тугриков же, – усмехнулся я.
– И чьи же это такие деньжищи были? – спросил, переглянувшись с Кутьиным, сидевший рядом с ним мужичок интеллигентного вида. Я давно подозревал, что они ехали вместе, но были не очень друг к другу расположены.
– В керенках, что ли? – спросил, сидевший рядом со мной мужик в чёрном драповом пальто.
Удивительно, но прозвучавшая сумма оживила всех и окружающие, до этого ведшие себя словно голотурии под водой, вдруг оживились и оказалось, что эти голотурии прикреплены к панцирям крабов. Или на раковины, и з которых неожиданно высунулись раки отшельники. Второе сравнение мне больше понравилось и я улыбнулся.
– Не важно, – сказал я. – Главное – были.
– А карта? Что за карта такая? – спросил Кутьин, понявший, что вдруг оказался не в теме обсуждения.
– Сберовская Виза, – сказал я.
Остапа, как говориться, несло.
– Виза⁈ – удивился сосед Кутьина. – Это же инвалюта. Туристы таким в «Берёзке» отовариваются. Теперь понятно про какое «портмоне» он говорит. Наши люди в булочную с портмоне не ходят. Наши люди с кошельками ходят.
Ему, видимо, очень понравилась его логика и то, что он удачно ввернул шутку про «наших людей в булочной». Поэтому мужичок горделиво вскинул голову и посмотрел сначала на Кутьина, а потом на стоящую в проходе женщину.
– Иностранцы? – спросил кто-то. – Инвалюта? Где иностранцы?
По вагону прошла информация, что цыгане у иностранца портмоне с валютой спёрли.
– Что ты несёшь? – нервно откликнулась цыганка, озираясь. – Какая инвалюта? Не видели мы никакой инвалюты… И не брали у тебя, мальчик, никакого портмоне.
