Мельница (СИ)

Текст добавлен: 6 июля 2026, 17:38

Текст книги "Мельница (СИ)"

Автор книги: Михаил Шелест

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Глава 24

Отец всю обратную дорогу молчал. Когда мы шли к вокзалу по ночной деревне, подсвечивая себе взятыми из дома фонариками, чтобы не вступить в лужу, или в коровью лепёшку, он несколько раз пытался положить руку мне на плечо, но раздолбанная дорога мешала идти рядом, оставляя иногда проходимой только узкую «тропку». В грязь лезть не хотелось.

Потом, когда ждали поезд, отец сказал:

– Большое дело сделал, ты, Мишка! Спасибо тебе.

– Мне-то за что? – искренне удивился я. – Я же не пахал, не сеял, дрова не рубил. Наложил руку и всё. Не устал ни капельки. Даже не почувствовал ничего.

– Ты ничего не чувствуешь, когда лечишь? – удивился отец.

– Я, пап, не лечу, – покрутил я головой. – Не знаю, что там происходит. Сначала ощущаю, что моё тепло во что-то упирается, а потом – бац, и пустота. Значит всё. Конец сеанса. А что там происходит, я не знаю. Наверное, рассасываются болячки.

– Интересно, все болячки рассасываются или…

– Когда-нибудь узнаем, – сказал и вздохнул я. – Посадят меня в какой-нибудь НИИ и будут исследовать.

– Да-а-а… Не хотелось бы жизнь на это положить. На алтарь, так сказать, науки. Я попросил Митю и Марию не распространяться. Но… Про опухоль никто, кроме детей не знал. Митя с Колей мужики серьёзные. Да Коля и не знает, наверное. На Сахалине живёт… А вот Надя с Верой могут и растрындеть.

– Да, кто им поверит? – спросил я.

Объявили о прибытии поезда. Здесь на узловой станции поезд стоял довольно долго, в отличие от других, где порой и до своего вагона дойти не успеваешь и садишься в любой, а потом идешь по переходам к своему.

В вагоне поезда Москва – Владивосток все спали. Нам достались две боковые полки, где мы и расположились, получив у проводницы стопку с бельём и постелив постель. Во Владивосток прибыли в шесть часов утра, так что, даже едучи на трамвае, я успел и в школу на первый урок. Оставалось два дня до десятидневных военных сборов, а потом каникулы.

Я ожидал от них чего-то волшебного и собирался провести их активно. Митя звал в Губерово, обещая и рыбалку, и охоту на оленя-пантача. Раньше я всегда приезжал на лето к бабушке. Когда был маленькие, – чтобы родители от меня отдохнули, как стал постарше – помочь ей по хозяйству.

На Губерово в этот раз я хотел потратить июнь. Всё равно Светлана будет сдавать экзамены, а память подсказывала, что до середины июля Владивосток накроют туманы и морось. Ради солнца и ягод и отправляли нас с Иркой в деревню от тяжёлых туманов. Сейчас мы уже выросли и ездили на поезде самостоятельно, а раньше кто-нибудь отвозил, да: или тётка Галина, или мама.

В той жизни на охоту Митя меня не брал. Из ружья стрелять давал. Дом стоял на отшибе, а для ружей сейчас и разрешение не нужно никакое. Пошёл, купил в магазине и пользуйся. Правда, лицензия на зверя-птицу требовалась. Но в деревне пор егерей и не знал никто. Браконьерили понемногу все. Взял ружьё у родича, пошёл, взял зверя. Даже рядом с деревней и кабана и оленя было завались. Но сезонность селяне, чаще всего, соблюдали и сами наказывали тех, кто «хулиганил».

Что-то почувствовал во мне Митя в этот раз, что предложил поохотиться. Городской я всё-таки и для них, деревенских, маменькин сынок. И похож я был больше на маму, а не на отца, и задохлик был класса до восьмого. То меня комары закусывали, то пчёлы. А вот после восьмого я тогда повзрослел, да. Ну а сейчас и подавно. Сестра Ирка сказала, что у меня взгляд «волчий» стал. Неподвижный. Только лицо ещё время от времени кривилось, выдавая эмоции. Но я с этим боролся.

Почему я так размечтался о каникулах, хотя планировал трудиться, трудиться и трудиться? Да, потому, что мои директрисы, увидев, как я работаю, уволили своих грузчиков за постоянное пьянство и взяли боле-менее «нормальных». Где они их нашли, кто знает, но нашли-таки. Так я остался без подработки. Да и ОБХСС стал крутиться возле магазинов. Мне ведь денежку не официально платили.

Про перепродажу джинсов и Зару я родителям сказал, и они не стали читать мне мораль. Начитанный папа успокоил маму, сказав: «Не волнуйся. Его пока не посадят».

В тот же понедельник вечером пришла Светлана и принесла сиамского котёнка.

– У соседей кошка окотилась, – сказала Света. – Не возьмёте?

Я вспомнил этого кота. Он у нас пробыл год. Потом по весне спрыгнул с балкона – второй этаж, клумба – и удрал. Мы его искали, нашли. Он снова удрал и с концами. А кот был умный. Ничего не драл и в туалет ходил в унитаз. Папа его приучил.

Мама, увидев это голубоглазое чудо, разомлела и сказала, что никому его не отдаст. Папа только крякнул, но возразить не посмел, опасаясь воя и стенаний. Слишком уж у мамы был категоричный тон.

– А вы себе кого оставили? – спросила мама.

– Мы оставили кошечку, – ответила Светлана.

– Как назвали?

– Микки, – сказала Света и покраснела.

Я подмигнул и она улыбнулась.

– А мы как назовём? – спросила мама.

– Флайтом назовём, – сказал я, вспомнив, как он полетит в свой третий полёт с балкона от папиного пинка. Достал он тогда всех своим весенним гоном. Но маме мы тогда ничего не сказали. И не скажем, ха-ха-ха… Подберёт кто-нибудь. Сиамский же… Они сейчас рублей двадцать стоили.

Кот– то был хороший, но из-за него и я пострадал серьезно. Когда Флайт убежал первый раз и мы его нашли, все в округе знали, что он пропал и нам принесли сиамского кота, похожего на нашего. А наш уже был дома. Ну я с дуру и впустил второго кота в квартиру, думая найти хозяев. Как они сцепились! И как начали носиться по квартире! Короче, схватил я первого попавшегося, а это оказался чужой. А он вцепился мне в правую руку со стороны вен и сухожилий и зубами и когтями. Я так и выкинул его на лестничную площадку с куском своей плоти. Шучу3, конечно, про кусок, но раны получились не шуточные.

Мне коты никогда не нравились, но тут, как говорится, не соскочишь. Но я знал его судьбу и потому был спокоен. И надо же, какое я ему имя дал? Флайтиком кот был у меня и в тот раз, ещё до прыжков с балкона. Но кот был, действительно, хороший. Если бы не его дикий ор по весне. Хотя… Ведь можно ему и обрезание сделать, по самые помидоры, хе-хе… Кастрацию, да… Подумаю я об этом, подумаю. Может и останется нас котейка.

Он у нас очень добрый был. В отличие от того, которого возьмёт тётка Галина. Тот стал просто опасным для гостей. Я лично его по-настоящему боялся. А тётку кот любил, но тоже покусывал за пятки, после того как она его поругает. Потихоньку так. Кусь-кусь, кусь-кусь… Тётка ржала. Она очень была крута. Её не только сиамский кот боялся, а и мцж дядя Саша, и дети: Ирка с Сашкой. А за гостями кот сразу начинал охоту. И не дай Бог когда-то на него цыкнуть. Тот не забывал оскорблений никогда. Так папа как-то попытался призвать кота к порядку. Ну и всё, – стал персоной нон грата. Ха-ха-ха… Не-е-е… Скажу Светлане, чтобы тётке кота не давали.

За год у меня, в основном, были четвёрки. Пятёрки стояли по нескольким предметам: труд, физкультура, английский, история, литература. По химии стояла четвёрка за счёт пятёрки, полученной в последней четверти. У меня в голове, вроде как, стали складываться пазлы знаний о химии, как науке. Однажды что-то щёлкнуло и я осознал, как элементы преобразуются в вещества. Но с химией я бился ежедневно, даже если и не задавали ничего. Терпение и труд перетёрли гранит химической науки в песок и скоро из моих жерновов должна посыпаться мука.

Первого июня мы получили противогазы, сели в кузова военного грузовика и в сопровождении двух морских пехотинцев в звании старшего лейтенанта и сержанта отправились на военные сборы. Что там будет, я хорошо помнил, и эйфории, охватившей мальчишек, не испытывал. Кроме необходимых вещей в рюкзаке у меня лежало десять банок тушёнки и десять банок сайры бланшированной в масле. Питание будет отвратным, а растущая мышечная масса требовала белок. Меня и тогда преследовало чувство голода, а сейчас, когда я ежедневно грузил себя тренировками, ожидал его обострения.

На правах чемпиона я выпросил у военрука свободный выход за пределы лагеря для дальних пробежек. Николай Васильевич сначала усмехнулся и сказал, что физических нагрузок мне хватит, но я настоял. И да, морпехи будут грузить нас не по детски. Но я понимал, что без ежедневных дальних пробежек, я «сдуюсь». Ну, как, дальних? Я бегал, примерно, пять километров по пересечённой местности, делая два «оборота» вокруг «моей» сопки. Для этого мне требовался примерно час. Вот его-то я и выпросил у военрука.

На следующий день я понял, что здесь мне и одного «круга» будет достаточно, потому, что морпехам делать было нечего, как и давать нам, салабонам, и они гоняли нас в хвост и в гриву. После зарядки мы завтракали, потом изучали оружейную матчасть, тактику боя, учились окапываться, ползали по-пластунски и ходили строем. После ужина я уходил в лесок, где понаделал себе макивар и занимался «рукопашкой».

Зачем я себя так муштровал? А чем ещё заниматься? Мозг простаивал его надо было чем-то занять, вот я и занимался самосовершенствованием, наблюдая за телом, которое требовало нагрузок. Все свои наблюдения и реакции организма я заносил в журнал. Мне было интересно, что со мной происходит, но ничего необычного за собой я не замечал. Сердце стучало как обычно, лёгкие прокачивали воздух, метаболизм не беспокоил. По всем параметрам я был самый обычный подросток.

Я же помнил себя. На самом деле, грузить тело я начал ещё летом после восьмого класса. Оно, моё тело, вымахало вверх и накачалось мышцами, как-то резко. Мне нравилось самбо и вообще борьба, скалолазание и просто физкультура. Вот тело и вяло своё. И я почувствовал, что могу больше. С началом учебного ода я стал бегать. Зимой вдруг выпал снег и я перешёл с пробежек по лесу к катанию на лыжах. Катался на коньках. Причём, мне нравилось это делать в одиночку. Просто катаясь разными способами.

И вот сейчас я, вроде как, естественно продолжал прост наращивать нагрузки. Если бы не одно «но». Ко всему этому я ещё занимался и с утяжелениями. И тело только «радовалось» тому, что я с ним делал.

Съездили на стрельбище. Отстреляли свои три патрона из автомата. Особой целкости я не показал. Всё, как и тот раз. Девять, восемь, девять. Однако в этот раз со ста метров я видел, куда попадал и я вдруг вспомнил, что зрение у меня уже тогда было «близоруким». Минус ноль-семьдесят, кажется… И в январе зрение было не очень. А сейчас – зрение «поправилось». Значит и у меня «внутре» тоже восстановительные процессы идут.

И тут я понял, что, скорее всего, эти изменения произошли у меня не сами по себе, а после того, как я после успеха с дочерью Андропова, папой и тёткой Марией, попробовал «наложить руки» и на себя. Тогда я испытал тот же эффект, сначала сопротивления, а потом проваливания в пустоту. И снова я ничего во время сеанса не почувствовал. Ни внутри, ни снаружи. И вот теперь я вижу на сто метров отверстие от пули 7, 62 на ростовой мишени. Собственно, потому-то я и выбил третью девятку, что смог скорректировать третий выстрел относительно второго.

Сказав, что стрельбу закончил, я осмотрел перспективу и разглядел на море два маломерных буя. Я знал, что до них отсюда было точно триста метров, как и до танка-мишени, стоящего на противоположном мысу. Этот полигон я знал, как свои пять пальцев. В девяностых годах мы с него не вылезали, стреляя из всего, что стреляло. Даже из крупнокалиберных бэтээровских пулемётов и РПГ-7. Из РПГ болванками, естественно.

Я заметил и дот, стоявший на расстоянии двухсот метров, в амбразуру которого мы забивали болванки, как гвозди.

Прозвучала команда: «К мишеням». Подошли. Посмотрели. Похвалили.

Когда все отстрелялись из автоматов, выдали карабины. Из него можно было стрелять с закрытыми глазами. Навёл, прицелился, закрыл глаза и… Шучу, конечно. Однако с карабина я все пять пуль всадил в десятку. Всегда любил армейский СКС.

– А ну-ка, ну-ка, – сказал начальник полигона, аж целый полковник, наблюдавший за стрельбами. – Я его ещё тот раз приметил, когда он из автомата две девятки и восьмёрку выбил. Дайте ему полную обойму. Перезарядишь сам?

Это он про меня, оказывается. Выщелкнул магазин. Отдал. Дали полный. Вставил, защёлкнул.

– К стрельбе готов.

– Огонь.

Дослал патрон, прицелился, сосредоточился на мишени и снова, как только что, представил что тыкаю пулей, как штыком. Бах, бах, бах… И так десять раз.

– Ох, ничего себе, – сказал полковник.

– Стрельбу закончил, – сказал я, открывая затвор.

– Чисто! – сказал морпех.

– Женя, сфотографируй его мишень, пожалуйста, – попросил наш военрук мальчишку с фотоаппаратом. – Пусть он пройдёт к мишени?

– И я тоже хочу вблизи на это посмотреть.

Для меня ничего удивительного в моей «целкости» не было. Настрелялся я за свою жизнь из всёкого разного оружия достаточно. Да и своё нарезное имелось для охоты. Правда зрение подводило и стрелял я в последнее время в крупного зверя только через оптику. Не хотелось оставлять подранков. А тут сто метров да лёжа с упора… Даже не смешно.

– Стрелял когда-нибудь? – спрослил полковник.

– В деревне брат давал и в тир мы ездили из мелкашки стреляли.

Военрук кивнул.

– Талант у тебя, парень, – кивая головой и думая о чём-то своём, сказал полковник. – Грамоту ему хоть дайте.

– Обязательно дадим.

– И мишень можешь себе забрать, – добавил полковник.

Я пожал плечами.

– Зачем?

– Хвататься будешь, – хмыкнул полковник.

– Чем тут хвастаться? – спросил я. – Ну, попал и попал, подумаешь.

– Мы заберём-заберём, – сказал военрук. – Только автограф свой поставьте, товарищ полковник и печатью заверьте.

– Логично, – сказал начальник полигона.

Глава 25

Военные сборы закончились десятого июня, а уже одиннадцатого я был в Губерово, доехав туда на мотоцикле. Трасса Владивосток – Хабаровск не радовала хорошей дорогой. Примерно треть трассы вообще не была асфальтирована. Поэтому, ехал я намного дольше, чем на поезде и вымотался изрядно.

У Мити тоже был мотоцикл и тоже «ИЖ», только «Юпитер». Была к нему и коляска. Как без неё охотнику?

Июньская охота на пантачей заканчивалась пятнадцатого, вот я и торопился. Оказалось, что Митя охотился не далеко от Губерово, но не на восточной стороне от шоссе, где у них раньше была пасека, а на западной, куда мы проехали по разбитой тракторами и грузовиками дороге.

Оказывается, Митя охотился с другими нашими двоюродными братьями – сыновьями старшего отцовского брата Ивана. Юрик был на два года меня старше, а Мишка на год младше. Место называлось Чалданка – деревушка, состоящая из двадцати (максимум) домов. Я был ней в этой жизни один раз по детству. Там жила бабушка Юрки и Мишки по матери.

В той своей жизни в зрелом возрасте я был в Чалданке многократно. Мои братья сделали её своими охотничьими угодьями, вот я и приезжал туда охотиться и с ними повидаться. Там же Мишка и пасеку держал. А деревня вся к третьему тысячелетию «вымерла».

Кроме Ивановичей приехал и сам дядька Иван – низкорослый круглолицый и жизнерадостный крепыш – проверить и подкормить недавно выставленных из омшанника после зимовки пчёл.

Я знал, что «бабушкин дом» в Чалданке не был рассчитан на большое число народа и сразу задумался, где мы будем ночевать? Но оказалось, что уже сейчас пустовал соседний дом и мы с Митей размесились в нём.

На пантачей охотятся, карауля их на солонцах. Здесь было три искусственных солонца и три «засидки» на них в виде «лабазов», устроенных между парных деревьев. Эти лабазы' мне были хорошо знакомы и стрелял я с каждого многократно. Но не в этой жизни, да.

Дядька Иван с Митей во время обеда немного выпили самогонки и легли спать. Мы с Юриком и Мишкой сели играть в «тысячу».

На солонцы приходят засветло, садятся в «лабаз» и ждут подхода зверя. Нам с Митей достался самый большой «лабаз», где можно было вполне комфортно поместиться вдвоём. Лабаз стоял метрах в пятнадцати от соли и чуть ниже по распадку, по которому бежал небольшой ручеёк. Я залез, улёгся на живот, положил голову на ружьё, выданное мне Митей, и уснул. Я знал, что зверь, пока не стемнеет, не придёт. Засыпая, я услышал тихий смешок брата.

Проснулся я от треска сухостоя. Было совсем темно. Убывающая Луна в четвёртой фазе – это очень узкий «ломтик», совсем не дающий света. Ну и облака с деревьями… Короче, хрен что увидишь. Вот и мы с Митей ничего перед собой не увидели. Однако, я словно представил трёх оленей-изюбров, и один из них был с весьма кустистыми рогами.

Ружьё уже лежало, направленное в нужную сторону. Оставалось только приподнять его, навести по правильной линии и «жахнуть».

Митя чуть с лабаза не свалился, так подпрыгнул от неожиданности.

– Ну, зачем ты! – застонал он, когда мы услышали шум уходящих через кусты оленей. Стоял такой треск, что казалось уходил целый табун.

– Фонарь бы зажгли и… Эх, ты, Мишка! Теперь можно идти домой.

Загорелся большой фонарь, сделанный из мотоциклетного аккумулятора и мотоциклетной же фары. Сноп света высветил убитого мной зверя.

– Что это там лежит? – спросил Митя. – Изюбр, что ли? Ты, что, изюбра убил?

Митя залился радостным смехом и снова чуть не свалился с «постамента». На выстрел вскоре пришёл дядька Иван. У него был «железнодорожный фонарь» на подобие шахтёрского.

– Ух ты, какого зверюгу убили, – сказал он, увидев, что мы с Митей тащим, как бурлаки за бечеву, тушу. Рога мы сразу отпилили, чтобы не цеплялись за всё подряд, и оставили пока на соли.

– Мишка стрельнул на звук и попал, – сказал Митя.

– Как это? – спросил дядька Иван.

– А Бог знает, – пожал плечами брат. – Он же у нас колдун.

– А? Ну, да, ну, да, – сказал, как о чём-то давно известном, дядька. – Надо же! И тут он горазд. Молоде-е-е-ц, Мишаня. Килограмм на двести телок!

– Куда там! Все двести пятьдесят! У него рога на восемь концов.

– Иди ты! Такие дорого стоят. А если настоять… Сумасшедшие деньги!

Дядька Иван, всю жизнь занимаясь пчёлами, толк в торговле знал. Да и жена его тётка Евгения работала в магазине. Так, что, чувствовалась в нём купеческая жилка. Ещё у отца имелся младший брат. Тот купцом не был, но был ловок в борьбе с социалистической бесхозяйственностью. А мой отец сильно отличался от своих братьев. Ну и я в него пошёл, да-а-а…

Я и раньше стрелял здесь, чаще всего, на звук. Пока пошевелишься, пока фонарь включишь, пока перехватишь оружие, прицелишься… Но сегодня я «видел» именно того изюбря которого убил. Дела-а-а… Сила начинает приносить дивиденды. Да и стрельнул я удачно.

Ниже по ручью, дядька Иван с Митей довольно быстро разделали тушу и мы отправились «домой», где тут же пожарили печень и взрослые «накатили». Вскоре пришли и Мишка с Юриком, но пустые и расстроенные. Зверя видели, но даже стрельнуть не успели. Щелчок выключателя фонаря вспугнул оленей и братья в свете увидели только их задние ноги… Дальше им сидеть смысла не было, вот братья и вернулись.

– Завтра один пойду на дальний «лабаз», – сказал Юрик.

– А мы с Мишкой снова на наш, – сказал я.

– Не придут туда олени, – покрутил головой дядька Иван.

– На то она и охота, что не каждый день везёт, – философски отметил я. – Но не сидеть же дома?

– Не, – сказал Мишка. – Я на наш лабаз пойду. Мы там не стреляли. Туда зверь снова придёт.

– Ну, тогда мы с Мишкой снова на наш пойдём, – резюмировал Митя.

– Но как ты, Миша, в слепую стрелял? – спросил дядька Иван.

– Как в слепую? – спросил Юрик.

– Да, так… В темноте хрустнуло, Мишка хлесь туда. Включили свет. Лежит.

– Ничего себе! – сказал Юрик. – Как это ты смог?

– У меня слух хороший, – сказал я. – Я словно увидел его.

– Как летучая мышь, – сказал Мишка. – У неё эхолокатор. Ты у нас летучая мышь, Мишка.

– Летучий Миш, – пошутил Юрик и рассмеялся.

Хорошо посидели. Мужики за день выспались и угомонились далеко за полночь. Я сломался раньше всех и втихаря ускользнул в «наш» с Митей дом. Было тепло. Но комар ещё особо не зудил. Пахло черёмуховым цветом. Благодать.

Утром я сделал пробежку по лесу и заодно убрал испачканную кровью землю на «нашей» с Митей соли. Дядька Иван спросил, зачем я брал в лес лопату и, узнав причину, удивился.

– Толково! – сказал он. – Тогда зверь может и прийти.

Мишка учился в художественной школе, и взял с собой этюдник с красками и кистями. Они, в отличие от нас с Митей, приехали в Чалданку на поезде из Имана[1]. Дядька Иван работал машинистом маневрового тепловоза, и проезд по местной железной дороге у Ивановичей был бесплатный да и расстояние совсем небольшое. Очень удобно.

Митя завтра уезжал, а я оставался. Каникулы же. Полтора месяца я был готов посвятить отдыху в дикой природе. И если раньше я, обычно, часть лета жил в Губерово, а часть лета в Имане, то сейчас я собирался прокатиться до реки Бикин и немного порыбачить там, побродив по вливающимся в него ручьям на предмет добычи ленка и хариуза.

Понятно, что основная рыба уже поднялась в верховья, но и внизу рыба была. Это я знал точно. А если доберусь до Верхнего Перевала или, что ещё лучше, до Красного Яра, то упрошу аборигенов свозить меня и в верховья. Но это план, так сказать, максимум. Чего меня черти понесли в такую даль, я не размышлял, но похоже, что мне очень захотелось сделать что-нибудь взрослое. Надоела эта детская возня. А мы в той жизни каждый июнь и каждый октябрь ездили в верховья Бикина: или на «батах»[2], или самолётом.

Раньше баты удэгейцы вырубали из ствола дерева. Отличался бат от русских челнов тем, что нос и корма у него были не острые, а поднимались вверх и бат не разрезал воду, а наползал на неё. Управляли батом вдвоём с носа и с кормы шестами.

Сейчас такие лодки не вырубали из ствола, а собирали из досок. На них вешали лодочный мотор. Но всё равно в одиночку аборигены по Бикину не перемещались. Очень коварная река Бикин. Под кучу деревьев, собиравшихся на повороте реки десятилетиями, залететь можно было запросто. Много видел я в этих огромных «кучах дров» разбитых лодок, да-а-а…

Хотел взять с собой ружьё, но Митя мне его оставлять отказался. Оказалось, вот это новость, что гладкоствольное оружие разрешено иметь только членам охотничьих обществ. В семьдесят четвёртом такой указ вышел. Неожиданно. Ну, да ладно. Небось, не напорюсь на медведя или полосатого.

Я собирался доехать до Верхнего Перевала через Федосьевку, а это всего лишь тридцать семь километров. При расходе – пять литров бензина на сто километров и баке в четырнадцать, то одной заправки вполне должно хватить. Но была ещё и канистра. Это если придётся ехать дальше. До Красного Яра было ещё семьдесят пять верст. Можно было бы и дальше в одного, пешком, но без ружья не очень комфортно.

Имел я опыт одиночных пеших путешествий по нашей Уссурийской тайге и в молодости, и в, хм, «зрелости». В зрелости, мой поход едва не закончился летальным исходом. Не рассчитал силёнки. Сорок лет – не малый срок и экспериментировать в этом возрасте глупо. Хотя организм я всегда держал в тонусе. Но тонус тонусу рознь. Как оказалось, спортзальный тонус, это не тонус, по сравнению с таёжным экстримом. Но это другая история.

Сейчас я знал, что мой организм готов к дальнему переходу, но не по тайге, а по хоть каким-то, но дорогам. Но без ружья и по таёжным дорогам лучше не то что не ходить, но и не ездить. Мало ли тигру мотоциклист не понравится. Или наоборот понравится, как добыча. Поэтому дальше Красного Яра я ни ехать, ни тем более идти не собирался. Без ружья…

С ружьём я бы рискнул пройтись. Хотя бы до второго Бикинского моста строящейся дороги Хабаровск – Находка, но не знал, дотянули ли её до Красного Яра или нет. Аборигены рассказывали, что в семидесятых дорога уже была, но кто знает, какая она эта дорога? А там кусок всего-то двадцать пять километров.

Было дело, я увлекался историей освоения Приморского края. Читал Арсеньева, Пржевальского, ходил с группой таких же энтузиастов их маршрутами. А потому, тайгу и особенно в районе реки Бикин, знал неплохо.

Когда дядька Иван уехал, я рассказал о своих планах братьям. Митя взволновался.

– А папка знает? – спросил он.

– Знает, – сказал я. – Да, я же не стану в чащу уходить. Только по дороге. А в Верхнем перевале отцов друг живёт. Он с ним на флоте служил. Вот у меня и записка к нему от отца.

Я вынул конверт и показал Мите. На конверте отцовой рукой был написан адрес и ФИО получателя.

Митя недоверчиво посмотрел на меня и с недовольным выражением лица покрутил головой.

– Не нравится мне это, – сказал он. – А колесо пробьёшь?

– Починю, – пожал плечами я.

– А упадёшь и ногу сломаешь? В дороге всякое бывает. Особенно на мотоцикле. Я сколько раз падал…

– Я потихоньку. Ты же видел, как я езжу.

– Видел, – покивал головой Митя. – Плохо одному.

– А хочешь, я с тобой поеду, – вдруг сказал Юрка. – Призыв у меня осенью. Успеем вернуться.

– Тьфу на тебя, – сказал я серьёзно. – Разве о таком говорят в поход?

– Да, ладно тебе! – отмахнулся Юрик. – Я и ружбайку возьму.

Это был весомый аргумент. Топлива много не возьмёшь, зато…

– Хрен мы тогда далеко уедем, Юрка, – сказал я. – Да и тяжко тебе придётся сзади.

– А вы мой «Юпитер» возьмите с коляской, – сказал повеселевший Митя.

Я понял, что это неплохое предложение.

– Да, поехали, – сказал я.

– Я тоже хочу-у-у… – захлюздил Мишаня.

– Маленький ещё, сказал злорадно Юрик и щёлкнул брата по голове. – Иди картинки рисуй.

– У вас коляска… Я в коляске…

Мишка чуть не плакал.

– Мы с тобой на следующий год поедем, – пообещал я Мишке. – Обещаю!

Мишка улыбнулся.

* * *

Мы лежали с Митей на лабазе и ждали зверя. В этот раз я днём выспался и теперь бдил. И не только бдил, но и пытался проявить свой дар «ночного видения». Луны совсем не было видно, облака скрывали звёзды и нас окутывала абсолютная темнота. И в этой темноте, как в луче автомобильного фонаря, я видел кое какую живность, в основном птиц.

На соседнем с нами дереве сидел сыч и смотрел, как под деревом шебуршились бурундуки. Потом сыч упал с дерева и снова сел на ту же ветку, но уже с добычей. Держа ещё трепыхающегося полосатика одной лапой, сыч добил его двумя ударами клюва и стал ужинать. Или завтракать?

Олени появились без семи одиннадцать. Моя правая рука, на которой я носил часы, была свободна, и время я отметил точно. Митя лежал справа, и я тронул его за левую руку. Брат вздрогнул. Я поправил ствол его ружья, сдвнув чуть левее. Олени заходили с моей стороны, и мне стрелять было бы удобнее, но…

Митя пошевелился, пытаясь отклонить тело вправо, чтобы прицелиться. Олени встали и совсем слились с кустами.

Сегодня ружьё было у Мити. Мы договорились, что если я снова «увижу» зверя, то укажу направление, а картечь цель найдёт. На дистанции двадцать метров такая стрельбы имела предпочтение. К тому же брат вкрутил суживающее ствол приспособление «конус».

Я тихо царапнул ногтем по доске настила. Митя спустил курок. Бахнуло. Большерогий олень прыгнул в сторону и завалился под куст.

– Хороший выстрел, – сказал я, включая фару. – И олень знатный.

– Ну как ты⁈ – Митя не договорил.

Он смотрел на меня так, что я и в темноте видел его округлившиеся, как блюдца, глаза.

Разделывали добычу мы вдвоём, но я столько раз это делал в своей прошлой жизни, что и сосчитать бы не смог. Поэтому, к Митиному удивлению, справилисьмы с тушей даже быстрее, чем они с дядькой Иваном. А ножи у Мити были знатные. Я похвалил.

– Забирай оба, – сказал Митя.

– Зачем мне оба? – удивился я. – А один возьму. Спасибо.

Ходили к соли три раза. Митя всё поглядывал на меня, как я справляюсь с переходами гружёный по сорок килограммов, а я только улыбался, вспоминая свои пятикилометровые пробежки по утрам с полной выкладкой.

– Удивляешь ты меня, Мишка, – сказал Митя, когда мы с ним умылись, и сели пить чай. – Ты и в том году уже казался здыхлей, но всё равно в тебе за три версты виделся городской мальчик. А сейчас ты… Ты… Взрослый какой-то. Даже Юрик в шестнадцать лет был пацан – пацаном. А Юрик с четырнадцати лет со мной да со своим дядькой Колькой Лазаренко на охоту ходил. А ты впервые на охоте, а изюбра располосовал быстрее меня.

– Я японским дзюдо занимаюсь, а у них есть такое понятие, как дзен. Это обозначает – сосредоточение и концентрация внимание на определённой работе. Чтобы всё остальное не мешало. Вот я и практикую дзен. Сконцентрировал внимание на том, как вы это делали, представил, как это делаю я. Попробовал и получилось.

– Обалдеть, – сказал Митя. – Не увидел бы сам, не поверил. Я ведь не видел нихрена. В куст целился.

– Правильно целился. Я же один раз царапнул. Значит – первый сектор.

Мы помолчали, стёрбая чай в прикуску с пряниками.

– Только давай мы не станем говорить, что снова я увидел в темноте.

– А как?

– Ну… Фару включили. Кстати, нужно было так и сделать. Ты бы приготовился, а я бы включил. Ты бы точно успел стрельнуть.

– Успел бы конечно, – согласился Митя. – Ох вам и работы будет завтра!

– Да-а-а, – подумал я. – Мясо надо переварить. Но хорошо, что у Ивановичей котёл большой есть из нержавейки, типа автоклава, с клапаном подрывным. Мой папа делал. Мы и сегодня варили тушёнку. Прямо в стеклянных банках варили.

Кладёшь мясо в банки, солишь, перчишь, лаврушечку туда, закручиваешь жестяную крышку закаткой и в автоклав. На несколько поддонов. Внизу вода. Сверху крышка на болтах-воротках с клапаном и датчиком давления. Ставишь на плиту, доводишь до кипения, закрываешь клапан и стерилизуешь. Двадцать четыре поллитровых банки за раз, будьте любезны. Но у нас уже два оленя. Две ноги дядька Иван забрал, но ещё варить и варить.

Но ничего. Зато тушёнкой мы теперь с родителями обеспечены надолго. А с ней и макароны и картошку сварить, и борщ… Да, что угодно с таким мясом можно приготовить. Хотя… Если всех посчитать, кому захочется нашей тушёнки, так и не останется ничего, ха-ха-ха…

* * *

Митин ИЖ «Юпитер-3» имел объём бензобака шестнадцать литров. Кроме тушёнки мы наделали и копчёного мяса, распустив его на длинные тонкие полосы. Некоторое количество я так пересушил, что потом оно легко переломалось и разместилось в мешках, как чипсы. Вот его я и взял в наше путешествие по Бикину. Мы с Митей забили коляску полностью. Ещё и шмутьём сверху нагрузили.

Семнадцатого я приехал в Иман, а восемнадцатого мы с Юриком выехали в наше Большое Кругосветное путешествие.