Текст книги "Казачья воля (СИ)"

Автор книги: Михаил Тереньтьев

Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Мы вышли на дорогу втроём и поехали шагом.

Ехать шагом там, где на тебя из кустов смотрят восемь человек, – работа, к которой не привыкаешь. Гаврила рядом со мной насвистывал сквозь щербину и насвистывал фальшиво.

– Не свисти.

– Я от нервов.

– Свисти тише.

Мы проехали мостки, поднялись до половины подъёма, и тут я развернул коня и поехал обратно – так, будто раздумал.

Из кустов не вышли. Из кустов смотрели.

Мы вернулись к балке, спустились и ушли по дну на восток, и я всю дорогу ждал выстрела в спину, и выстрела не было.

Гаврила выдохнул только на второй версте.

– Они нас считали, – сказал он.

– Считали.

– Троих насчитали.

– Троих, – сказал я. – Вот и хорошо.

Тимофей вручил второй пакет за час до нас. Старый брод оказался залит до седла; Тимофей не полез в воду, сам повернул к каменному взвозу и послал Семёна проверить, куда выводит скотий ход. Оба заводных они провели в поводу по каменной кромке, где копыта не оставляли читаемого следа.

К дальней заставе мы дошли уже за полночь и застали Тимофея сидящим у огня и записывающим что-то углём на доске.

– Сорок девять человек, – сказал он вместо приветствия. – Патронов по двадцать два.

– Сам считал?

– Сам. Они мне говорили «около тридцати».

– А дорога?

– Дорога – вот что. – Он показал углём на доске. – Гружёная пройдёт, но в один ряд и не всякая. У третьей версты промоина через колею, шириной сажени полторы. Подвода пройдёт, ежели брать краем и с толкачами. Две в ряд – нигде.

– Ты промоину мерил?

– Мерил, – сказал Тимофей и добавил без выражения: – Шагами. И Архип потом ещё раз.

Архип, лежавший у огня, приподнял голову.

– Сажень с четвертью, – сказал он. – Он длинно шагает.

– Пакет кому отдал? – спросил я.

– Старшему. Лично.

– Как зовут?

Тимофей назвал. Имя я повторил, чтобы не потерять до штаба.

– Вскрыл при тебе?

– Вскрыл. Прочёл. Велел заставу держать и спросил, где остальные трое.

– Что ответил?

– Что остальные трое шумят на мостках.

Гаврила перестал греть руки.

– Это мы, что ли, шумели?

– Вы.

– А если бы те восемь за нами пошли?

– Тогда Архип увидел бы след. Мы вернулись к каменному взвозу после пакета и два часа ждали.

Архип снова приподнял голову.

– Не пошли, – сказал он.

– Вы вернулись? – спросил я.

– Конечно. – Тимофей посмотрел на меня. – У тебя пакет уже пустой был. У нас после вручения тоже. Значит, можно было проверить, чем кончилось твоё отвлечение.

Я хотел сказать, что не приказывал возвращаться. Потом вспомнил разговор у переправы: решение его, ответ мой.

– Верно, – сказал я. – А промоину когда нашли?

– На обратном пути. С заставы повели нас коротко, а коротко там только по той дороге. Я спросил, почему подводы не ходят. Они сказали: ходят. Тогда и померили.

– Значит, на заставе про неё знают.

– Знают.

– А в донесениях нет.

– Нет.

* * *

Двадцать второго, в одиннадцатом часу, я стоял перед тем же столом.

Я сначала отдал то, за чем меня посылали: на первой заставе тридцать один человек и тысяча двести восемьдесят патронов; на дальней – сорок девять и по двадцать два. Гружёная подвода проходила только одна, краем промоины и с толкачами; две рядом не проходили нигде.

Кудинов слушал, не перебивая, и потом задал четыре вопроса.

– Первая застава – тридцать один?

– Тридцать один.

– Вы считали патроны сами?

– Сам. С их вахмистром, при нём.

– Промоина на третьей версте – почему её нет в донесениях с дальней заставы?

– Не знаю. Мы её мерили дважды.

– И последнее. Вы видели обоз.

Я не сразу нашёлся.

– Видел.

– Кто доложил?

– Никто. Я сейчас доложил.

Он положил перо поперёк бумаги.

– Мне доложила застава, – сказал он. – Они вас видели с бугра, а обоз видели с другого. И спрашивают, отчего разъезд прошёл мимо.

– Оттого, что мне было велено.

– И только?

– И оттого, что у меня в тот час было два пакета, впереди две заставы и ночь дороги до срока, – сказал я. – А ещё оттого, что обоз шёл слишком удобно.

Теперь он посмотрел на меня внимательнее, чем до сих пор.

– Поясните.

– Три подводы вполовину гружёные, шестеро охраны, открытая дорога, белый день. Всё как будто нарочно для нас. Может, у них просто плохо со службой. А может, нас ждали за поворотом.

– Проверить это вы не могли.

– Не мог.

– И не полезли.

– Не полез.

– Ещё что-нибудь?

– Есть, – сказал я. – Вахмистр с первой заставы просил передать: считать вы умеете, а возить не на чем.

На слова вахмистра он не сразу поднял голову.

– Он так сказал?

– Так и сказал.

– И вы решили передать.

– Мне велено принести сведения, – сказал я. – Это сведение.

Эти слова он тоже записал.

Потом он подвинул к себе чистый лист и стал писать. За две минуты в горницу дважды входили, и оба раза он, не поднимая головы, говорил «после».

– Так, – сказал он. – С сего числа ваши люди – особый разъезд при штабе. Не сотня и не полусотня: разъезд. Числом до пятнадцати, конные, на отдельном довольствии.

– Слушаюсь.

– Старший – вы. Отвечаете передо мной за исполнение и за людей. Кто у вас там был на переправе – Брыкин?

– Есаул Брыкин на соседнем участке.

– Он вам не начальник и вы ему не подчинённый. Если поспорите – спорьте, но ко мне ходите оба.

– Понял.

– Переправу с вас не снимаю. Держите тем же порядком, но людей туда ставьте не своих.

Он придвинул лист.

– Теперь на завтра.

Я подошёл ближе.

– У них между Каргинской и полевой станцией ходит телеграф. – Кудинов провёл ногтем по бумаге, не по карте. – Не постоянная линия, а времянка, её тянут и снимают. Мне надо, чтоб она три дня не работала. Не один день. Три.

– Рвать в одном месте бесполезно, – сказал я.

– Знаю. Оттого и посылаю вас, а не сотню.

– И ещё, – сказал я. – Если она времянка, её чинят те, кто её тянул. Значит, у них есть при линии люди и подвода с проволокой.

– Есть.

– Тогда я бы посмотрел на подводу.

Кудинов помолчал.

– Посмотрите, – сказал он. – Только посмотрите, а не возьмите. Если возьмёте – доложите отдельно, зачем.

– Есть.

– И мост не трогать. Ни малый, ни большой. Мост нам самим нужен.

Он уже писал следующее.

Я вышел в сени, где ждали мои, и все четверо смотрели на меня и ни один не спросил.

– Разъезд, – сказал я. – Особый. При штабе.

Гаврила открыл рот.

– Погоди радоваться, – сказал Тимофей.

– Я и не радуюсь. Я хотел спросить, дадут ли теперь на довольствие овса.

– Овса дадут, – сказал я. – Патронов не обещали.

– А сколько нас теперь по бумаге?

– До пятнадцати.

– А нас в строю шестеро, если считать второго номера. Мишка отдельно.

– Значит, будет девять новых, – сказал Тимофей. – И я вам сразу скажу, что с ними будет. Они придут и станут делать всё то, что мы с вами только-только отучились делать.

– Значит, будем учить.

– Учить, – сказал Тимофей. – А покуда учим – ходить.

– Кого брать будем? – спросил Семён.

– Нам дадут, – сказал Гаврила. – Вот кого дадут, тех и будем.

– До пятнадцати, – поправил Тимофей. – Это не значит, что завтра обязаны набрать пятнадцать.

– А сколько значит?

– Столько, сколько сможем не потерять по глупости.

Архип остановился у двери и обернулся.

– Я сперва с каждым один раз схожу.

– Куда? – спросил Гаврила.

– Никуда. От штаба до переправы. Кто не умеет идти так, чтоб за ним не считали повороты, тому за линию рано.

– А я? – спросил Семён.

– Ты уже ходил.

– И как?

– Живой пришёл.

– Это не ответ.

– Другого пока нет.

Тимофей поднял с лавки свои сшитые листы.

– Мне нужны люди, которые после приказа могут повторить его без прибавки. Не быстро. Дословно.

– А мне второй диск носить некому, – сказал Гаврила. – Номер есть, а если его от расчёта оторвут – опять один останусь.

– Номер от расчёта не отрывается, – сказал Тимофей.

– Это ты бумаге скажи. Бумага нынче нас до пятнадцати сделала, завтра его на пост поставит.

– Не поставит, – сказал я. – Второй номер остаётся при Гавриле. На посты дадут других.

– Вот это уже разъезд, – сказал Гаврила.

– Нет, – сказал Тимофей. – Это пока одно правило.

– С правил и начинается.

Он сказал это без шутки. На бумаге нас было до пятнадцати. Девять человек мы ещё не знали, и они не знали нас.

– Завтра идём прежними, – сказал я. – Новых не берём, пока не вернёмся.

– Оно и лучше, – сказал Архип. – А то учить на чужой стороне дорого.

На крыльце Мишка сидел на ступеньке и ковырял ножом перила, и перила были казённые, и он это знал.

– Ну? – сказал он, вскочив.

– Собирайся. Завтра мы идём.

– Далеко?

– Мы – далеко. Ты вернёшься к переправе и останешься на нашей стороне. Держишь свой маршрут между штабом и нашими. За линию не переходишь.

– Дядя Степан.

– Что.

– А особый разъезд – это по-настоящему?

– По-настоящему.

– И бумага есть?

– Бумага будет завтра.

– Значит, по-настоящему, – сказал Мишка удовлетворённо.

Он подтянул ремень сумки узлом – коротко, привычно – и пошёл вперёд, к лошадям, и всю дорогу до коновязи шёл на полшага впереди меня, чего раньше не делал ни разу.

Глава 13
«Провод»

Двадцать третьего марта провод шёл не там, где нам сказали.

Нам сказали – вдоль дороги. Полдня мы ехали там и нашли линию в полутора верстах западнее, протянутую напрямик через выгоны и балки: времянке нужен самый короткий путь.

Столбы были плохие. Не столбы даже – жерди, поставленные наспех, где вкопанные, а где просто подпёртые камнями, и провод шёл по ним низко, местами в рост человека.

– Ну вот, – сказал Архип. – А ты говорил, полдня зря.

– Я не говорил.

– Думал.

Мы лежали на краю выгона, в прошлогоднем бурьяне, и смотрели, как по этой линии идёт человек.

Он шёл пешком, вдоль жердей, с мотком проволоки через плечо и с длинной палкой, и через каждые несколько шагов задирал голову и смотрел на провод. Дошёл до наклонившейся жерди, поправил её, подпёр камнем, потрогал провод палкой и пошёл дальше.

– Ходит, – сказал Архип.

– Каждый день ходит.

– Всякий день. – Он проводил его глазами. – Стало быть, они не ждут, когда порвётся. Стало быть, у них где-то тут и дом ихний.

Дом нашли к вечеру.

Сторожка на пригорке была низкой времянкой: сруб в четыре венца, крыша из жердей и дёрна, труба из старого ведра. Провод входил под самой крышей; у стены лежали бухты, подпорки и лестница.

При сторожке было трое. Один тот, что ходил по линии, и ещё двое.

Оружие мы видели одно – винтовка, приставленная снаружи к стене.

– Трое, – сказал Архип. – И собаки нет.

– Точно нет?

– Была бы – я бы её уже слышал.

Мы пролежали у сторожки до сумерек.

Тот, что ходил по линии, вернулся, поел и сел на порог чинить сапог. Второй ушёл с ведром к балке и долго не возвращался. Третьего мы не видели вовсе: он был внутри и не вышел ни разу, и это единственное, что меня в них смущало. Человек, за полдня не вышедший на воздух, либо болен, либо занят.

– Может, он при аппарате, – сказал Архип.

– Тогда он и ночью будет при аппарате.

– Тогда и будет.

Проводника нам дали в штабе. Немолодой, из мещан, из тех мест родом, знавший просёлки и когда-то возивший по ним хлеб. Он ехал с нами вторые сутки, всё время держался чуть позади и говорил только тогда, когда спрашивали.

– Обоз, – сказал я ему. – Ты говорил, обоз тут ходит.

– Ходит.

– Когда?

– Днём. – Он подумал. – Утром, часов с восьми, и до полудня. Они ночью не ездят.

– Почему?

– А что им ночью ездить? Дорога и днём пустая.

Архип вынул роговую табакерку и стукнул по ней ногтем.

– Ты сам видал? – спросил он.

– Я в феврале видал. И в январе.

– В феврале, – сказал Архип.

Он потянул понюшку и больше ничего не сказал, и мне этого было достаточно, потому что я и сам уже понял, о чём он молчит.

В феврале эта дорога была мёрзлая. В феврале по ней ехали, когда хотели.

Сейчас был конец марта. Днём просёлок раскисал до колена, а ночью его прихватывало, и всякий, кто возит грузы, это знает и начинает ездить ночами.

– Может, и переменилось, – сказал проводник.

– Может, – сказал я.

Он посмотрел на меня, понял, что я ему не поверил, и это его задело.

– Я не вру.

– Я знаю, что не врёшь. Ты говоришь то, что видел. Только видел ты это два месяца назад.

– Так дорога-то та же.

– Дорога та же, – сказал Архип. – А земля другая.

Проводник подумал и не нашёлся.

* * *

Я собрал их в промоине за час до темноты.

Промоина была в трёх верстах от сторожки, глубокая, с песчаным дном и узкой водой посередине, – по такому дну можно вывести и коней.

– Расписание обоза мы не знаем, – сказал я. – Проводник говорит: днём. Архип говорит: теперь, может, и ночью.

– А ты говоришь? – спросил Тимофей.

– А я говорю, что мы не знаем, и потому будем делать так, будто он придёт в любую минуту.

– Тогда не ходить вовсе, – сказал Тимофей. – Если не знаешь, когда придёт охрана, – не лезь.

– Нам велено сделать так, чтоб провод не работал три дня. Три дня без провода – это не одна дырка. Это надо снять кусок и утащить, а на это нужно время, и другого времени у нас не будет.

– Сколько времени?

– Час. Может, полтора.

Тимофей провёл тыльной стороной ладони по усам.

– Скажи, что ты сделаешь, если они придут посередине.

– Бросим провод и уйдём вниз, в промоину. Все. Без спора, без второго слова.

– И аппарат?

– Аппарат берём первым. Он маленький.

Тимофей подумал.

– Тогда ставь меня на дорогу, – сказал он. – Не к сторожке. На дорогу, с той стороны, откуда обоз. Я его увижу за версту.

– Ставлю.

– Сколько сигналов?

– Один сыч – услышал колёса, но не видишь. Два – видишь обоз. Три – он уже близко, бросаем всё.

– А если пойдут пешие?

– То же самое. Считаешь не подводы, а время до нас.

– Какое время – близко?

– Полверсты.

Тимофей покачал головой.

– Ночью полверсты не померишь.

– Тогда от старой вербы. Она у дороги одна. Дошли до неё – три раза.

– Вот теперь по уставу.

Семён поднял голову.

– А я?

Он был здоров уже вторую неделю, плечо у него сходилось, и он с самого выхода ходил так, будто ему что-то должны.

– Ты со мной, – сказал я.

– К сторожке?

– К сторожке.

Он просиял до ушей, и мне это не понравилось, и я ничего не сказал, потому что сказать было нечего: он был здоров, он был обучен и он был нужен.

– Твоё дело у двери, – сказал я. – Не внутри.

– Почему?

– Потому что изнутри полезут наружу. Впустишь – не выпустишь.

– А если через окно?

– Там одно окно, Архип его держит.

– А если сзади?

– Сзади стена.

– Я спрашиваю, если четвёртый сзади подойдёт.

– Тогда увидит Гаврила с бугра.

Семён помолчал, перебирая уже не возражения, а своё место между чужими местами.

– Значит, я у двери один?

– Один. И потому не заходишь, даже если внутри тихо.

– Понял.

– Повтори.

– Держу дверь. Внутрь не лезу. Кто вышел – кладу у стены. Четвёртого не ищу, его держит бугор.

– Теперь понял.

Гаврила лёг со своим номером на бугре, откуда видно сторожку, просёлок и половину линии.

– Тридцать восемь, – сказал он мне на прощание.

– Помню.

– Я не тебе. Я себе.

Проводника я поставил при себе.

Он не воевал и не должен был, и дело у него было одно: знать, куда идти, если придётся идти не туда, куда собирались. Я так ему и сказал.

– Ты со мной. Не стреляешь, не лезешь, ничего не делаешь. Смотришь и держишь в голове дорогу.

– А если…

– Тогда тем более смотришь.

* * *

Сторожку взяли около полуночи и взяли тихо.

Двое спали. Третий сидел у печурки и что-то чинил, и когда дверь отворилась, он поднял голову и не встал.

– Не шумите, – сказал он.

Мы не шумели.

Их связали, вывели и посадили у стены, и они сидели там всё остальное время, и один из них, самый молодой, всё порывался что-то сказать и всякий раз замолкал.

Аппарат стоял на столе – маленький, на деревянной доске, с ключом и катушками, и с двумя проводами, уходящими вверх, к отверстию под крышей.

Я не стал его ломать.

Я отвинтил ключ, снял катушку, сложил всё это в мешок, а мешок отдал проводнику, потому что у проводника были свободны руки.

– Донесёшь?

– Донесу.

– Не потеряй. Это и есть всё дело.

Он кивнул и убрал мешок за пазуху, и я это запомнил потому, что запоминаешь всегда не то, что нужно.

Самый молодой у стены снова открыл рот.

– Чего? – спросил Семён.

– Воды.

Семён посмотрел на меня. Я кивнул. Он принёс ковш, но верёвки не развязал, держал сам. Молодой выпил, закашлялся и сказал:

– Вы его не унесёте.

– Что?

Тот кивнул на провод.

– Тяжёлый.

– Знаем.

– Не знаете. Он на бухте лёгкий, пока лежит.

Семён усмехнулся.

– А ты давно его носишь?

– Третий месяц.

– Тогда молчи и смотри, как надо.

Через час он уже не усмехался.

Провод снимали втроём: я, Семён и один из приданных.

Работа оказалась хуже, чем я думал. Провод низкий, но на жердях, и на каждую жердь надо было лезть, и лестница была одна. Резали кусачками из той же сторожки. Первые двести шагов сняли за четверть часа, следующие двести – за двадцать минут, потому что жерди пошли выше и одна упала не туда.

Сначала делали глупо: я держал лестницу, Семён лез, приданный ждал внизу с кусачками. На третьей жерди Семён спустился за ними, снова поднялся и потерял столько времени, сколько заняла сама резка.

– Кусачки наверху оставь, – сказал я.

– А следующая жердь?

– Лестницу перенесём вместе с ними.

– Упадут.

– Привяжи к ступени.

Он снял с шеи тесёмку, привязал кусачки и больше не спускался зря. Приданный шёл впереди, снимал камни у подпорок и клал их так, чтобы жердь опустилась вдоль линии, не поперёк. Я принимал провод и тащил к бухте. На каждых ста шагах менялись.

– Вот теперь быстро, – сказал Семён сверху.

– Теперь не медленно, – ответил я.

До быстро нам было ещё далеко.

Проволоку сматывали в бухту, бухту вязали и клали на вьючную лошадь.

Она тяжёлая, проволока. Она тяжелее, чем кажется, и это была первая вещь, о которой я в ту ночь подумал не то.

Вторая была со временем.

Я положил на шестьсот шагов сорок минут. Ушло семьдесят. Я знал, что так бывает всегда, я двадцать лет говорил это другим людям – что всякая работа берёт вдвое, – и всё равно посчитал по-хорошему, потому что по-хорошему выходило, что мы успеваем.

Мы сняли шестьсот с чем-то шагов, когда Тимофей на дороге крикнул сычом.

Два раза.

Я стоял тогда на середине лестницы.

* * *

Обоз шёл с юга по прихваченному морозом просёлку, и шёл он быстро, потому что ночью по такой дороге и надо идти быстро.

Пять подвод. И охраны при них было не шесть человек, как утром, а десятка полтора, и половина верхами.

Их выдало то же, что выдало бы нас: мёрзлая земля.

– Всё, – сказал я. – Бросаем.

Мы бросили.

До промоины оставалось меньше двухсот шагов. Мы дошли бы, если бы у них не было переднего дозора и если бы этот дозор не шёл не по дороге, а стороной, полем, – потому что человек, ведущий ночью обоз, тоже кое-что понимает.

Двое верховых вышли на нас от старой жерди, шагах в сорока.

– Стой! Кто?

Дальше пошло быстро.

Первым выстрелил не я. Первым выстрелил приданный, который снимал со мной провод, и выстрелил он в белый свет, и после этого выбора уже не было.

Гаврила ударил с бугра – двумя короткими, по верховым, – и один конь пошёл вбок, а второй с седоком развернулся и ушёл к обозу, и на обозе закричали, и обоз встал, и от него побежали.

Мы отходили к промоине. Троих связанных у стены брать с собой было нельзя; они остались там, и свои нашли бы их у сторожки.

Отходили парами, короткими перебежками. Тимофей с дороги успел к нам раньше, чем я успел о нём подумать, и уже вёл своих влево, отсекая обходящих.

Проводник упал у второй жерди.

Он бежал предпоследним, с мешком за пазухой, и рухнул иначе, чем падают споткнувшись.

Я вернулся.

Он лежал на боку, поджав колени, и было темно, и я не разглядел ничего, кроме того, что он не дышит. Я обшарил его, вынул мешок и потащил его самого за ворот, и протащил шагов десять, и понял, что тащу мёртвого.

Тогда я взял его на плечо и потащил дальше, потому что бросать его там было нельзя.

Он был лёгкий; всю дорогу шёл сзади и ел меньше всех.

Семёна ударило почти сразу после этого.

Он не крикнул. Он сел на землю – просто сел, как садятся отдохнуть, – и стал шарить рукой у себя по боку.

– Ты чего? – сказал Гаврила, оказавшийся рядом.

– Ничего. Толкнуло.

– Встань.

– Сейчас.

– Встань, я сказал.

Семён встал, сделал два шага и пошёл вниз, и Гаврила поймал его на весу.

* * *

В промоине сошлись все.

Все – это было не всё. Проводник лежал у меня на плече и уже никуда не шёл.

Семёна положили на песок. Архип разрезал на нём одёжку и стал смотреть при огне спички, накрыв её ладонями с двух сторон.

Бок. Ниже рёбер, сбоку, навылет.

– Вход и выход сбоку, – сказал Архип. – Живот мягкий. Похоже, кишку не задело.

– Точно?

– Не точно. Но похоже.

Он затянул рану плотно и туго и перевязал так, что Семён первый раз за всю ночь застонал.

– Ты потише-то, – сказал ему Гаврила.

– Я тихо.

– Ты вслух не разговаривай, ты дыши.

– Дядя Гаврила.

– Ну.

– Вы меня не бросайте.

Гаврила замер на секунду.

– Дурак, – сказал он.

– Я не дурак. Я тяжёлый. Я знаю, что я тяжёлый. – Семён говорил быстро и с той нехорошей лёгкостью, которая бывает от потери крови. – Вы бросьте, а сами уйдите, а я тут полежу и потом сам…

– Ты ещё поговори.

– Я не…

– Ещё слово скажешь – вот тогда брошу, – сказал Гаврила и подхватил его под мышки.

Сверху, за краем промоины, ходили. Не бежали – ходили и перекликались, и по перекличке было слышно, что их много и что они не знают, куда идти.

Второй номер снял с «льюиса» верхний диск и пересчитал. В двух коротких очередях ушло семь: в этом осталось пятнадцать, во втором – шестнадцать. Всего тридцать один.

Тимофей подошёл ко мне.

– Уходить надо низом, до балки, – сказал он. – Три версты по дну.

– Знаю.

– Мы столько не унесём.

Я посмотрел на то, что у нас было.

Вьючная лошадь стояла в промоине, не наступая на задетую левую заднюю. На ней лежали шесть бухт провода, два мешка и прихваченная кем-то лестница.

С той стороны, у обоза, теперь горел фонарь.

И там же, на второй подводе, я видел за минуту до этого сумку – обыкновенную кожаную сумку, которую при мне вынес из-под сиденья один из возчиков, положил на землю и забыл, потому что побежал.

Когда передний дозор повернул к обозу, Архип на обратном ходу проскочил за второй подводой и поднял сумку из колеи. Он никому об этом не сказал и не показывал, пока мы не сошлись в промоине.

– Вот, – сказал он и положил её мне на колени.

Я открыл.

Бумаги. Много. Я не мог их читать при спичке и не стал.

– Тимофей, – сказал я. – Проволоку снять. Всю. И лошадь бросить.

– Лошадь?

– По дну три версты, с раненым на руках. Она нам не пройдёт, а с ней мы будем идти вдвое.

Тимофей посмотрел на бухты.

– Мы за это лазили всю ночь.

– Мы за это лазили, чтоб её с жердей снять, – сказал я. – Она снята. Пусть теперь лежит в грязи. Обратно её на жерди быстро не вздёрнут.

– А ежели вздёрнут?

– Тогда мы зря ходили, – сказал я. – Только они сперва будут искать, где обрыв.

Он подумал секунды две.

– Мешки?

– Мешки тоже.

– Аппарат?

– Ключ и катушка в мешке за пазухой. И сумка. Больше ничего.

– А его? – сказал Тимофей и показал подбородком туда, где лежал проводник.

Я посмотрел на Гаврилу, державшего Семёна, и на двоих, уже подставивших плечи под связанные винтовки.

– Его несём.

– Он мёртвый.

– Я знаю, что он мёртвый.

– Степан Тихонович. Три версты по дну. С раненым.

– Несём, – сказал я. – Он у нас первый. Бросим первого – второго и подбирать не станут.

Тимофей спорить не стал и подошёл первым.

Тимофей повернулся к своим.

– Развязывай, – сказал он.

– Кого первым? – спросил второй номер.

– Семёна, – сказал Тимофей.

– Проводника, – сказал я одновременно.

Мы посмотрели друг на друга.

– Раненого первым, – сказал Тимофей. – Пока он ещё сам помогает себя поднять. Мёртвый подождёт.

– Делай.

Гаврила и второй номер продели две винтовки в ременные петли. Семён увидел и попытался сесть.

– Я пойду.

– Пойдёшь, – сказал Гаврила. – Лёжа.

– Так винтовки погнёте.

– А ты полегче будь.

Архип уже делил остальных по двое.

– Проводника первая пара несёт до поворота, там меняется. Льюис без диска. Диски – одному, не в разные руки.

– Почему одному? – спросил приданный.

– Чтоб потом не искать, у кого какой.

– А сумка?

– У Степана.

– Ключ и катушка?

– Тоже у него, – сказал Тимофей. – Если он упадёт, поднимаете сперва его. Не потому, что старший. Потому, что у него обе бумаги и связь.

Бухты мы скатили в воду на дне промоины и притоптали. Лошадь расседлали, вывели за повод по пологому откосу и отпустили наверху. Она захромала прочь; даже такой след мог оттянуть на себя тех, кто шёл за нами.

Проводника несли двое, сменяясь. Семёна несли на двух винтовках, перевязанных ремнём, и несли его Гаврила и его номер, а Льюис в это время нёс Тимофей.

Шли всю ночь и половину следующего дня.

Дважды ложились и лежали подолгу. Один раз в версте от нас прошли верховые, и Семён в этот момент начал говорить вслух, и Гаврила зажал ему рот ладонью и держал, пока не прошли, и Семён потом два часа молчал и не смотрел ни на кого.

К своим вышли двадцать пятого, во второй половине дня.

Проводника мы сдали его же людям – тем, кто его нам давал. Я сказал, как он погиб и где, и мне задали два вопроса и больше ничего не спросили. Фамилию его я в тот день слышал дважды и запомнил только со второго раза.

Мешок со снятыми ключом и катушкой я отдал штабному связисту. Он проверил детали по одной, завернул обратно и записал, с какого участка их принесли; аппарат в сторожке без них оставался немым, но подлежал ремонту.

Семёна отвезли в Затонский, к бабке, которая умела больше нашего.

– Две недели лежать, – сказала она. – А лучше три.

– Он не пролежит и трёх дней, – сказал Гаврила.

– Пролежит, – сказала бабка. – Я его привяжу.

Мишка сидел под окном на завалинке и в дом не заходил.

– Он живой? – спросил он, когда я вышел.

– Живой.

– А тот?

Он не знал имени. Он видел только, что принесли двоих, а увели одного.

– Тот нет.

Мишка кивнул и стал смотреть в землю.

– Дядя Степан.

– Что.

– А если б я с вами пошёл…

– Ничего бы не переменилось.

– Это вы так говорите.

– Это я так считаю, – сказал я. – А говорю тебе другое: сиди тут, покуда не пришлю.

Бумаги я разобрал вечером, на столе, при двух лампах.

Их было три сорта.

Первое – ведомость снабжения, скучная и подробная: пуды, вёдра, овёс, соль. Я отложил её и потом полночи к ней возвращался, потому что скучная бумага рассказывает больше, чем интересная.

Второе – копия распоряжения Северина. Вверху стояло: «По указанию т. Северина». Три пункта, и в третьем говорилось про заложников: брать не подряд, а по реестру, поимённо, и о каждом взятом доносить.

Третье была карта. Не боевая – этапная: точки, где держат взятых, и дороги между ними, и при каждой точке – цифра.

Я сидел и смотрел на эти цифры долго.

Тимофей стоял у меня за спиной и тоже смотрел.

– Это что? – сказал он.

– Это сколько где людей.

– Наших?

– Наших.

Тимофей провёл пальцем от одной точки к другой, не касаясь бумаги.

– Тут двенадцать. Тут девять. Тут опять двенадцать.

– Так написано.

– Это на какой день?

Я посмотрел в угол карты. Дата была, но мелкая и смазанная.

– На двадцать первое. Может, на двадцатое.

– Значит, нынче там может быть иначе.

– Может.

– А дорога?

– Дорога останется.

– Если мост не размыло.

– Если не размыло.

Он перешёл к ведомости.

– Это что даёт?

– Где сколько едят. Где есть лошади. Куда чаще возят овёс.

– А где люди?

– Не обязательно. В сторожке ели трое, а в ведомости они могли стоять одной строкой вместе с обозом.

– Значит, и это не счёт.

– Это след. Счёт надо проверять.

Тимофей кивнул на распоряжение Северина.

– А это?

– Это приказ брать по реестру.

– Исполнен?

– Не написано.

– Кого уже взяли?

– Не написано.

– Тогда у нас три бумаги, и ни одна не говорит, что будет завтра.

– Да.

– Зато каждая говорит, куда смотреть.

– Да.

Он выпрямился.

Он помолчал.

– Ты за этой сумкой не ходил, – сказал он наконец. – Её Архип поднял, случаем.

– Случаем.

– А провод мы взяли по приказу, и за него отдали проводника и Сёмку.

– Да.

Тимофей постоял ещё немного.

– Я это не в укор, – сказал он. – Я это, чтоб ты завтра, когда докладывать пойдёшь, сказал как есть. Не складно, а как есть.

– Скажу.

– И про лошадь скажи.

– И про лошадь.

– И про то, что расписания мы не проверили.

– И про это.

– Про это в первую голову, – сказал Тимофей. – Потому что это не обозная беда и не Сёмкина. Это наша.