Текст книги "Казачья воля (СИ)"

Автор книги: Михаил Тереньтьев

Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8
«Засада у брода»

К броду мы вышли за четыре часа до темноты, только вот делать что-то мы начали только через полтора часа.

Всё это время мы лежали и смотрели.

Место было такое. Со стороны хутора берег шёл высокий, обрывистый, весь в кустарнике – терновник, шиповник, старая ветла на самом краю. Под обрывом начиналась низкая пойма, мокрая, кочковатая, и через эту пойму на полсотни сажен была положена гать: хворост, поверх него жерди, поверх жердей набитая за десятилетия земля. Гать выводила прямо к воде. Брод был неширокий, по колено коню, с песчаным дном и с двумя корягами по левую руку.

За водой берег был низкий и голый, и оттуда начиналась дорога.

Архип обошёл всё дважды, а потом лёг рядом со мной и долго молчал.

– Ходят, – сказал он наконец.

– Часто?

– Кажный день. Двое-трое, туда и назад. – Он показал подбородком. – А позавчера прошли гуртом. Гать примята посерёдке, а по краям – нет. Кони шли в затылок, потому что вдвоём тут не пройдёшь.

– Сколько было?

– Пять или шесть. Больше не скажу, врать не стану.

Я подтянулся выше и посмотрел на гать ещё раз.

Она была узкая. Она была узкая настолько, что человек на коне, попавший на неё, дальше выбирает только между «вперёд» и «назад», а вбок у него выбора нет. Слева от гати – трясина, справа – та же трясина.

– Архип. А если конь с гати сойдёт?

– Сядет. По брюхо сядет, а то и глубже.

– И вылезет?

– Один – нет.

– А человек?

– Человек вылезет, ежели ему помогут. Один тоже не вылезет.

Сказал он это без всякого интереса и вернулся к своему табаку.

Место было хорошее. Это в нём и было самое скверное: хорошее место всегда подстёгивает, сделать больше, чем ты собирался.

Я поймал себя на том, что уже прикидываю, как положить их на гати всех, от первого до последнего, – и остановился.

Нас пятеро. Всё, что мы можем, – ударить в узком месте и уйти. Не разбить, не выбить, не кончить. Ударить и уйти.

* * *

Расставил я так.

Мы с Архипом легли на обрыве у ветлы, откуда простреливались гать и вход со стороны воды. У меня была винтовка, у него – одностволка и девять своих картечных патронов.

Тимофей с Семёном легли внизу, за поворотом у начала гати, чтобы закрыть выход к нашему берегу. Винтовка была у Тимофея; у Семёна – один топор, и я сказал ему об этом прямо.

– И что я буду делать? – спросил Семён.

– Ты будешь держать коней, которых мы возьмём. Если возьмём.

– А если не возьмём?

– Тогда ты будешь бежать. Первым.

– Я не побегу.

– Побежишь, – сказал я. – И это будет приказ. Исполнишь его так же, как всякий другой.

Семён поискал, чем возразить, и не нашёл.

Гаврила лёг выше нас всех, на самом бугре, откуда видно и гать, и дорогу за водой, и полверсты этой дороги.

– Я, значит, гляжу, – сказал он. – А если я загляжусь?

– Ты глядишь. И если с дороги пойдёт ещё кто – свистишь сычом два раза, и мы уходим, что бы ни было. Если заглядишься, тогда нас тут и положат.

– Понял, – виновато кинул Гаврила и больше не шутил.

Мишку я отправил на дальний конец, к кошаре.

– Дядя Степан, я поближе бы.

– Нет.

– Я в кустах бы…

– Мишка. – Я взял его за плечо. – Ты будешь у кошары. Если к утру никто не придёт – идёшь к моему отцу и говоришь два слова: «не пришли». Всё. Больше ты не знаешь ничего и никогда там не был.

Он смотрел на меня и хотел спорить.

– Иди.

Он пошёл и, наверное, обернулся, но я уже не смотрел.

Смотрел Архип.

– Дойдёт, – сказал он.

– Знаю.

– Я не про то. – Архип проводил мальчишку глазами до самого бугра. – Он дойдёт и вернётся. Такие всегда возвращаются, хоть ты их привязывай.

Тимофей поймал меня у спуска.

– Ты меня поставил на выход. А если они на выход не пойдут? Если они с гати влево возьмут, к низкому?

Пришлось думать. За водой к низкому берегу можно было свернуть в конце гати, где твёрдая земля подходила ближе. Я это видел и решил, что туда никто не полезет.

– Так мне что делать?

– Если увидишь, что они пошли к низкому, – снимайся и закрывай сам. Без моего слова.

Тимофей помолчал.

– Ты понимаешь, что ты сказал?

– Понимаю. И если ты ошибёшься – виноват буду я, а не ты.

Он провёл тыльной стороной ладони по усам – снизу вверх, слева направо.

– Складно, – сказал он и пошёл вниз.

* * *

Ждали мы долго.

Ждать в кустах на мартовской земле. Сперва свой концерт левый бок, потом мёрзнуть начали ноги, потом перестала слушаться рука, которую я под себя подложил. И всё это время нельзя ни встать, ни размяться, ни закурить.

Архип за девять часов пошевелился, кажется, дважды.

Один раз внизу, у входа на гать, тихо и сердито зашипел Тимофей: Семён там ворочался.

Это я и запомнил и выругался про себя.

Они пришли во втором часу ночи.

Первым мы услышали коней. Онина броде идут тяжело и плещут, и этот плеск ночью слышен за километры.

Луны не было. Было хуже: небо к ночи разошлось местами, и по воде шёл слабый серый отсвет, и на этом отсвете стали видны всадники, входящие в брод.

Шесть верховых. И седьмая лошадь, вьючная, шла в середине, в поводу у четвёртого.

Головной вышел на гать и пошёл шагом.

Я лежал и держал его на мушке, но не стрелял, потому что стрелять надо было не в него.

Второй. Третий. Четвёртый – и вот у четвёртого была вьючная в поводу, и вьюк на ней сидел высоко и косо, обмотанный чем-то, и по тому, как лошадь ставила ноги, я понял, что вьюк тяжёлый.

Пятый ещё был в воде.

Ещё двадцать шагов, и головной дошёл бы до конца гати, и тогда вся колонна встала бы на хворосте, и деваться ей было бы некуда.

И тут внизу треснуло.

Не громко. Треснула жердь под сапогом.

Головной вскинулся.

– Кто там? – сказал он с гати.

Голос был спокойный, привычный, командный.

– Ку-у-уда, – сказал он лошади, потому что она встала.

Я больше не ждал.

Я взял его и выстрелил, и он ушёл с седла набок, и лошадь под ним рванула вперёд по гати, и следующий на неё налетел.

Дальше заиграл оркестр.

Архип ударил картечью вниз, накоротке, по третьему и четвёртому – с обрыва, шагов с двадцати, – и вьючная лошадь взвилась и села задом на хворост. Внизу, у входа, ударила винтовка Тимофея, ударила второй раз, и кто-то закричал не по-человечески, скорее от неожиданности, чем от боли.

Второй всадник развернул коня на гати. Гать была узкая. Конь пошёл боком, задняя нога соскользнула, и он ушёл влево, в трясину, сразу по брюхо.

Гать в эти секунды перестала быть дорогой. На ней стояли поперёк две лошади, одна без седока, и они не давали ни пройти, ни развернуться, и всё, что там кричали, кричали друг другу, а не нам.

Лошадь головного всё-таки протиснулась между кустами у конца гати и ушла вверх без седока. Семён кинулся было за ней, но я крикнул оставить: догонять было некому.

– Гаврила! – крикнул я.

– Пусто! – крикнул он сверху. – Дорога пустая!

Это было главное, что он мог сказать, а самое главное вовремя.

Я перезарядил и стал искать шестого и не нашёл.

Шестой уже был на той стороне и шёл вдоль воды влево, к низкому берегу, и с ним уходил ещё один, и оба они были для меня далеко.

Тимофей увидел их раньше.

Я услышал, как он крикнул Семёну одно слово как он пошёл – не туда, куда его ставили, а через воду, наискось, по колено, по пояс, – и вышел на низкий берег впереди них.

Он не стрелял с ходу. Он лёг за корягой и выстрелил один раз, когда первый из двоих был в двадцати шагах.

Тот сел на землю и остался сидеть.

Второй бросил повод и поднял руки.

Я скатился с обрыва и пошёл через воду. Вода была ледяной.

Тимофей стоял на низком берегу, мокрый по грудь, и держал винтовку стволом вниз.

– Я сошёл с места, – сказал он, пытаясь отдышаться – без приказа.

Он смотрел на меня и как будто ждал, что я его отругаю.

– Ты был прав до дела, – сказал я. – И прав на деле. Оба раза.

– Я не за похвалой.

– Знаю. – Я поднял из грязи винтовку сидящего. – Но меня не волнует. Молодец, орёл!

Тимофей тут же снял полушубок, выжал рубаху и штаны. Семён принёс из нашего вьюка запасную рубаху; её Тимофей натянул под полушубок и до ухода больше не присел ни разу: стоило остановиться, его начинало трясти.

* * *

Всё кончилось быстро.

Двое убитых на гати. Один в воде. Трое остались живы: один сидел на низком берегу и держался за ногу; второй поднял руки; головной лежал оглушённый – пуля прошла поверху плеча, потом он ударился о жерди.

Головного мы вытащили на берег, и он сразу стал говорить.

– Вы себе понимаете, что вы сделали? – сказал он, сидя на земле и придерживая руку. – Вы понимаете, кто я?

– Не ори, – сказал Тимофей.

– Я не кричу, я объясняю. Вас за это…

– Ты дурак? – Ровно повторил Тимофей.

Он замолчал на минуту и потом заговорил опять, тише, но всё так же:

– Врасплох взяли. Это не бой, это разбой. В бою бы вы у меня…

– Фамилия, – сказал я.

Он посмотрел на меня снизу.

– Жгун. Командир взвода Жгун.

– Ну, значит, Жгун.

Больше я его ни о чём не спрашивал, и он ещё долго оправдывался в пустоту, и никто ему не отвечал, и это, кажется, обидело его сильнее плена.

Троих живых связали порознь. Тому, что держался за ногу, Архип перетянул рану; его уложили поперёк седла. Жгун и сдавшийся пошли пешими; руки каждого привязали к поводам разных лошадей, чтобы не могли сговориться дорогой.

Вьючная лошадь сидела в трясине по брюхо и уже не билась.

Мы с Тимофеем и Гаврилой вытаскивали её вчетвером с Семёном, и вытащили, и вьюк сняли прямо в грязи.

Гаврила размотал холстину и присел на корточки.

– Ого, – сказал он.

Это был пулемёт.

Не наш. Длинный, с толстым кожухом вокруг ствола, с прикладом, как у ружья, и сверху на нём сидел плоский круглый диск, похожий на большую катушку.

– Льюис, – сказал Тимофей. – Англицкий. Я такие в шестнадцатом видал.

– Он целый?

Гаврила уже смотрел. Он повернул диск, снял, поставил обратно, потянул рукоять, заглянул в казну.

– Целый, – сказал он. – И чистый. Смак!

Во вьюке нашлись ещё два диска.

– Три, – сказал Гаврила. – И все три неполные.

Мы считали при спичках, накрыв ладонями. В том, что был на пулемёте, – тридцать девять. Во втором – тридцать один. В третьем – шестнадцать.

Восемьдесят шесть.

– Патроны где? – спросил Гаврила у пленного, который поднимал руки.

Тот пожал плечами.

– Так вот же, – сказал он и показал на подсумки убитых.

– Это не те.

– Как не те?

– А вот так. – Гаврила достал из подсумка трёхлинейный патрон, взял из диска второй и поставил их рядом на ладони. Даже при спичке было видно, что это два разных патрона: у трёхлинейного закраина шире, а англицкий сам чуточку длиннее.

Пленный посмотрел и опять пожал плечами.

– Мне не выдавали. К нему свои идут, англицкие. Их со склада возят, отдельно.

– И сколько возят?

– Когда как. Ротный жаловался, что мало.

Гаврила сел на пятки и подержал пулемёт на коленях.

– Восемьдесят шесть, – сказал он. – Это, братушки, два диска сменить – и пусто.

– Значит, руки не трясти, – сказал я, – и ещё, он теперь твой.

Гаврила поднял голову.

– То есть?

– С этой минуты он твой. Стрелять из него будешь ты, чистить его будешь ты, и если он откажет – спрос с тебя. Потому что ты его в руки взял и первым делом в казну заглянул, а не диск покрутил.

Гаврила подумал.

– Оно и верно, – сказал он. – Хотя обидно.

Семён стоял рядом у ветлы. Поводья всех шестерых коней он собрал на ветке одним кольцом и придерживал правой рукой.

– Ты чего? – сказал Гаврила.

– Ничего.

– Покажь.

– Да ничего, говорю…

Гаврила бросил пулемёт на холстину и подошёл к нему первым.

Задело мякоть левого плеча, сверху, навылет. Рубаха набухла и приклеилась.

– Ты когда это? – спросил я.

– Не знаю. – Семён был белый и сердитый. – Я коня ловил, а оно как толкнёт. Я думал – копытом.

– Он молчал полчаса, – сказал Тимофей.

– Так я коней держал!

Архип разрезал рубаху, промыл водой из фляги, наложил свою чистую тряпицу, перетянул. Делал он это молча и быстро.

– Кость, похоже, не задело, – сказал он. – Заживёт. Только ты, сынок, недели две ничего тяжелее ложки не подымешь.

– Я подыму.

– Завтра эти слова мне повтори, силач.

Поводья принял Архип. Семёну прижали перевязанную руку к груди и посадили на смирную лошадь; до хутора он больше ничего не нёс.

Собирали трофеи по счёту и вслух, как завели.

Четыре исправные винтовки. Ещё две ушли в воду; одну нащупали, но прицел на ней был погнут, и обе оставили. Своих винтовочных патронов истратили всего-ничего, Архип обошёлся одним картечным. Трофейных русских патронов набралось сто шестьдесят с небольшим.

Пулемёт с тремя дисками. Восемьдесят шесть патронов к нему, которых нельзя было взять больше нигде.

– Учёт врозь, – сказал Тимофей. – Наши отдельно, англицкие отдельно, и чтоб никто их вместе не сваливал. Иначе к первому же делу мы их перепутаем.

Тимофей держал пулемёт, пока Гаврила прилаживал к нему ремень. Потом пулемёт понёс Гаврила, диски – Тимофей.

Гаврила прошёл с ним шагов триста, переложил с плеча на плечо, прошёл ещё сотню и сказал:

– Тимоха. Тяжеленная же эта зараза, думал полегче будет. Я, дурак, обрадовался.

– Иди давай.

– Иду. – Гаврила поправил ремень. – Только ты от меня теперь далеко не отходи. Мне без тебя из него и не стрельнуть толком: покуда я один диск сменю, они до нас три раза дойдут.

– Пока не хотел, – сказал Тимофей.

Уходили запасной дорогой через бугор, к кошаре. Получалось длиннее на версту с лишним, зато нас не могли встретить на своей же тропе.

Гаврила два раза оборачивался и смотрел назад, на дорогу за водой.

– Придут, – сказал он, – Как рассветёт, с той стороны видно всё: и гать, и что на ней.

– И чего они увидят?

– Что их взяли пятеро, – сказал Тимофей. – Не двое и не сто. Они это по следам сосчитают не хуже Архипа.

Архип шёл впереди и не показывал виду, что слова ему немного польстили.

– Это плохо? – спросил Семён.

– Плохо, – сказал я. – С нынешней ночи нас ищут не как вора. Нас ищут как отряд.

К кошаре пришли, когда небо уже отделилось от земли.

Мишка сидел внутри, у самого пролома, и вскочил, когда мы вошли.

Он открыл рот, увидел коней, увидел, что нас пятеро, увидел Семёна с перевязанным плечом и троих связанных пленных – и закрыл рот.

– Все, – сказал я. – Все живы.

Я сел рядом с ним на порог. Тимофей и Архип заводили лошадей внутрь. Гаврила уложил пулемёт на холстину и накрыл, как спящего малыша.

– К вам приходили, – сказал Мишка.

– Кто?

– Ночью, часа в три. Мужик с того берега. Стучал в кошару, а я не открыл, я как вы велели. Он через стену сказал и ушёл.

– Что сказал?

Мишка набрал воздуху и выдал:

– В соседних станицах к завтрашней ночи готовятся подняться.

Глава 9
«Искра»

Первый гонец пришёл ещё затемно. Он приехал верхом, на чужой лошади, без шапки, проехал прямо по улице и стучал в окна, где горел свет. К третьему окну за ним шли уже человек шесть.

– В Казанской поднялись! – говорил он каждому заново, и каждый раз одинаково. – Нынешней ночью. И у Шумилинской. И по хуторам пошло.

– Кто сказал?

– Люди. Я сам оттуда еду.

– Ты чей?

– Да не всё ли равно, чей!

Это было плохое доказательство, и его никто не принял всерьёз, пока к рассвету не пришёл второй – пеший, с другой стороны, из другого хутора, и не сказал то же самое другими словами.

Вот тогда хутор и встал.

Встал он не так, как про это потом рассказывают. Никто не кричал «за мной». Просто к восьми часам на улице оказалось больше людей, чем бывает в будний день, они стояли кучками у плетней, говорили все об одном, и никто не шёл работать.

Я в это время был на базу, чинил Семёну повязку, потому что он ночью её сбил.

– Стёпа, – сказал отец от калитки. – Собирайся. Сход.

* * *

Сход был у церкви, потому что площадь у правления держал караул, а к караулу никто идти не хотел.

Народу набралось много: сто человек на открытом, кучей, среди бела дня.

Говорили сразу все.

– Ждать надо!

– Чего ждать?

– Что в станице скажут, того и ждать!

– В станице сами не знают!

– Дождёшься, как дед Игнат дождался!

Это сказал кто-то сзади, и на минуту стало тише.

Потом заговорили опять – и заговорили о другом: у кого сколько скотины, кто кому должен, что сеять через месяц и что если мужиков заберут, то бабам не поднять. Про Казанскую забыли минут на десять начисто.

Я слушал и понимал, что вот это и есть настоящий разговор, а всё остальное – присказка.

Старики стояли отдельно, у самой ограды. Их было человек десять, и они молчали дольше всех.

– Тихон Маркович, – сказал один из них. – Ты чего скажешь?

Отец дождался, пока у ограды станет тише.

– Скажу, что у меня один сын лежит на германской, а второй лежал в низине, – сказал он. – И что я нынче ночью не спал. Больше ничего не скажу.

– Это не ответ.

– Это ответ. Только не тот, какой вам надо.

Тогда они посмотрели на меня.

Я стоял у самой ограды, за спинами, и надеялся простоять там до конца.

– Беркутов, – сказал старик. – Степан. Ты подойди.

Я подошёл.

Сто человек смотрели на меня.

– Ты был у брода? – сказал старик.

Врать при таком количестве людей – то же, что кричать шёпотом.

– Был, – сказал я.

По толпе прошло.

– Один?

– Не один.

– С кем?

– С теми, кто пойдёт со мной и дальше, – сказал я. – Имён не скажу ни здесь, ни где ещё.

Старик пожевал губами.

– Ты нас, значит, зовёшь? – сказал он.

Вот тут и был весь вопрос.

Я стоял и думал про то, что если я сейчас скажу «зову», то сто человек пойдут, а к вечеру у половины этих ста будут вдовы, и никто из них не сможет сказать потом, что решал сам.

– Нет, – сказал я. – Не зову.

Стало совсем тихо.

– Как это – не зову?

– Так. – Я повернулся к ним всем и постарался говорить коротко и без единого лишнего слова. – Я вам скажу, что знаю, а решать будете вы. В Казанской поднялись – это подтвердили двое с разных сторон, и один из них не знает другого. Это правда. У нас в правлении есть оружейная комната, и там осталось не всё: часть увезли, часть нет. Это я видел сам. Есть телеграфная точка, и по ней сегодня же вызовут помощь. Есть брод, и через него та помощь и пойдёт. Три места. Если брать – то все три в одну ночь, иначе не стоит и начинать.

– А ежели не брать?

– Тогда сюда придут и возьмут по спискам. Списки я тоже видел. Там было одиннадцать фамилий. Одной из них уже нет.

Стало слышно, как в ограде под ветром скребёт сухая ветка.

– Вот и всё, что я знаю, – сказал я. – Больше ничего не скажу. Кто пойдёт – тот пойдёт сам.

Я отошёл назад, к отцу.

– Ты им про списки зря, – сказал он вполголоса, – потому что теперь всякий будет думать, что он в списке. И половина пойдёт не от храбрости, а со страху.

– Пойдут-то одинаково.

– Пойдут одинаково, – сказал отец. – Держаться будут по-разному.

Кричали ещё полчаса.

Решили не единогласно и не сразу: сперва отказались двое, потом ещё трое, потом один старик сказал, что он в шестнадцатом году такое уже видел, и ушёл, и его никто не остановил. За ним стали отходить; никто их не держал и не считал трусами. Из ста осталось человек семьдесят, и из этих семидесяти половина не имела ничего, кроме вил и топоров.

Оставшиеся тоже не стали сразу войском. Один ушёл домой за тулупом и вернулся с косой; другой принёс две верёвки, словно собирался вязать снопы; третий долго совал жене ключ от амбара, а она не брала. По площади ходили, менялись сапогами, искали ремни для ружей, точили топоры о церковную ограду. От этого обычного хозяйственного шума становилось страшнее, чем от крика. Каждый устраивал своё отсутствие: кому кормить коня, кому открыть овин, кому сказать матери. Вслух о том, что можно не вернуться, не говорил никто.

– Ну вот, – сказал Гаврила у меня за плечом. – Теперь мы вроде как войско. Только вилами.

– Скорее толпа.

Тимофей подошёл с другой стороны.

– Семьдесят, – сказал он. – С оружием из них двадцать два, считая наши. Из двадцати двух умеют стрелять – половина.

* * *

Оружейную взяли в сумерках.

При правлении была кладовка с окном в четверть, обитой жестью дверью и одним замком; там лежало всё, что осталось от винтовок хуторян.

Мы знали, что его собираются увезти. Мы это знали потому, что с обеда во дворе правления стояла запряжённая подвода и потому, что Архип с крыши соседнего сарая видел, как в неё носили ящики.

Пошли трое: я, Тимофей и один из хуторских, здоровый, лет сорока, в прожжённом полушубке.

Гаврила лежал с Льюисом за плетнём, шагах в семидесяти.

Караул был из двоих. Один сидел на крыльце, второй ушёл к подводе.

Мы взяли крыльцо без выстрела: Тимофей просто вышел из-за угла и пошёл на сидевшего, и тот успел встать, и не успел ничего больше, потому что Тимофей был на голову выше и весил как двое.

С подводой вышло хуже.

Тот, что был у неё, увидел нас, бросил ящик и полез под подводу с винтовкой. Хуторской в полушубке кинулся к нему через двор, поперёк, во весь рост, и я даже не успел крикнуть.

Выстрел ударил в землю.

Второй – в стену.

Третьего не было: хуторской упал на него сверху всем весом, и они покатились, и потом стало тихо, и хуторской встал один, тяжело дыша, и стоял, глядя на свои руки.

– Живой? – спросил Тимофей.

– Живой, – сказал хуторской про того, под подводой. – Дышит.

– Я про тебя спросил.

Хуторской посмотрел на него и не понял вопроса.

Ящики мы сняли обратно. Двадцать две винтовки, из них четыре без затворов. Патронов – четыре ящика, и это было больше, чем всё, что у нас было до сих пор, и всё равно мало.

Раздавали тут же, во дворе, при фонаре, и раздавал Тимофей – так, как раздают не подарок, а расписку.

– Фамилия.

– Да ты меня знаешь.

– Фамилия.

Он спрашивал каждого и каждому говорил одно: винтовка счётом, патроны счётом, потеряешь – спрошу.

– Ты записываешь, что ли? – спросил кто-то.

– Помню, – сказал Тимофей.

Гаврила подошёл, когда уже считали.

– Мне бы второго номера, – сказал он.

– Бери.

Я показал подбородком на хуторского в полушубке. Тот всё ещё стоял у подводы.

– Этого.

– Он же ничего не умеет.

– Он через двор во весь рост побежал на винтовку, – сказал я. – Дурак. Зато не бросил.

Гаврила подумал и пошёл к нему.

Я не слышал, что он ему сказал. Я видел только, как хуторской сперва замотал головой, потом послушал ещё, потом кивнул и пошёл за Гаврилой к плетню, и всю дорогу нёс за ним два диска, держа их обеими руками, как держат горячее.

* * *

Ночью взяли телеграф и переправу.

Телеграф помещался в комнате в конце коридора. На столе стоял аппарат, от него провод уходил через окно на столб и дальше вдоль дороги.

Архип с двумя хуторянами перерезали провод в двух местах за бугром, через несколько столбов, за час до того, как мы вошли в комнату.

Это оказалось важнее самой комнаты.

У двери сидел красноармеец с винтовкой на коленях. Тимофей снял у него винтовку раньше, чем тот понял, зачем в коридоре столько ног; связанного посадили у стены.

Телеграфист, пожилой и в очках, сидел за столом и стучал ключом, когда мы вошли, и продолжал стучать ещё секунды три, а потом поднял голову и понял, что стучит в никуда уже час.

– Провод, – сказал он.

– Да, резанули, – согласился я.

Он снял очки и стал их протирать. Руки у него дрожали.

– Я обязан сообщить, – сказал он.

– Кому?

Он не ответил и продолжал протирать очки.

– Долго чинить? – спросил я.

– Провод? – Он глянул поверх очков. – Ежели знают где – полдня. Ежели не знают – день, а то и два.

– А они узнают?

– Узнают. От станции по участкам пойдут. До первого обрыва дойдут – второй уже рядом искать станут.

Он сказал это и сам испугался того, что сказал.

– Я не к тому, – заторопился он. – Я к тому, что вы бы столб свалили. Столб ставить дольше.

Тимофей посмотрел на него с интересом.

– А ты, дед, за кого?

– Я за аппарат, – сказал телеграфист. – Аппарат не виноват.

Аппарат мы не сломали: Тимофей сказал, что он ещё пригодится.

К переправе Тимофей пошёл сам, и я его отпустил.

– Возьмёшь Гаврилу с его номером и десять человек, – сказал я. – Держишь гать и низкий берег. Я – с той стороны.

– А если с низкого берега пойдут?

– Тогда ты уже знаешь, что делать. Ты там был.

Он посмотрел на меня.

– Был, – сказал он.

Пошли с низкого берега часа в три ночи.

Это был не разъезд. Это была застава с той стороны, человек пятнадцать, и они шли к гати, потому что гать была единственной дорогой на хутор, и потому что они, как и мы, знали про низкий берег.

Гаврилин номер в первый раз в жизни держал диски.

Он поднёс не тот и поднёс его не той стороной, и Гаврила отобрал у него диск, и поставил сам, и потерял на этом секунд десять, и все десять секунд ругался вполголоса, ни разу не повторившись.

Десять секунд – это они прошли двадцать шагов.

Потом Льюис заработал.

Он работал короткими, по три-четыре, и работал недолго – Гаврила стрелял так, как стрелял бы человек, у которого всего восемьдесят шесть патронов и больше взять негде.

С низкого берега отошли. Двое остались ранеными; на рассвете их подобрали наши и отвели в хутор.

Диск Гаврила снял пустой и отдал номеру.

– Тридцать девять, – сказал он. – Всё. Теперь у нас сорок семь.

– Может, у них есть, – сказал номер.

– Да откуда, наши в лучшем случае.

Тимофей после этого перенёс караул с входа на обрыв, откуда видно оба берега.

Он сделал это сам, ночью, никого не спросив, и утром доложил мне тремя словами.

– Переставил караул. Так лучше.

– Лучше, – сказал я.

* * *

Про Жгуна я оставил на потом. Он ушёл ещё одиннадцатого, днём, между сходом и делом у оружейной, и ушёл потому, что мы все были заняты.

Троих пленных с брода держали в том же амбаре, где раньше держали хуторян. До полудня у дверей сменилось три караула. Каждый новый считал, что прежний уже всё проверил.

Потом кто-то решил, что в амбаре ненадёжно и надо перевести пленных в подвал при правлении. Кто решил, к вечеру установить не смогли. Каждый помнил, что это предложил другой.

Переводили в полдень. До правления было две улицы и площадь. Вели их семеро хуторян – семеро на троих казалось с избытком, поэтому рук пленным не связали. Двое шли впереди, трое по бокам, ещё двое сзади. Жгун был последним.

На углу из калитки вышла баба с ведром. Она увидела среднего и сперва выронила ведро, а потом заорала:

– Этот! Вот этот у меня в феврале был!

Все остановились.

– Где был? – спросил один из хуторян.

– У меня был, ирод! Сундук выворачивал. Сапоги мужнины унёс!

Пленный сказал, что видит её первый раз. Баба ударила его ведром по плечу. Один конвойный схватил её, другой стал оттаскивать пленного, третий принялся спрашивать, какие были сапоги. Из двух дворов вышли люди.

Пять человек из семерых смотрели на бабу. Шестой следил за тем пленным, которого она ударила. Седьмой стоял впереди и кричал, чтобы все шли дальше.

Получилось, что командовали все, а пленных в ту минуту не вёл никто.

Жгун не побежал. Он отступил к плетню, будто уступая место, прошёл вдоль него шагов десять и скрылся в открытой калитке. Это потом рассказала девчонка, кормившая во дворе кур. Она решила, что его туда послал кто-то из вооружённых.

Во дворе Жгун спросил у старика, где вода.

Старик показал на колодец.

Жгун дошёл до колодца, обогнул сарай и вышел через огород. Старик ещё подумал, что человек странный: воды попросил, а ведра не взял. Подумал и вернулся к своему делу. Теперь по хутору ходило столько незнакомых людей с оружием и без оружия, что спрашивать каждого стало невозможно.

У крыльца правления передний конвойный обернулся и насчитал двоих.

– Третий где?

– Сзади.

Обернулись все.

Сзади Жгуна не было.

Побежали обратно. Баба всё ещё стояла на углу и бранилась со средним пленным. На вопрос, куда ушёл третий, она показала в одну сторону, девчонка из-за плетня – в другую, а старик с колодца сперва вообще не понял, о ком речь.

Мне сообщили минут через пятнадцать. Прибежал один из конвойных, без винтовки. Винтовку он оставил у стены, когда полез через плетень.

К тому времени искал уже весь конец улицы. Заглядывали в сараи, под подводы, за сложенный хворост. Дважды хватали своих: одного за серую шинель, другого за то, что он пошёл от правления слишком быстро. Пока разбирались, собиралась толпа, и каждый называл новое место, где только что видел бегущего человека.

Жгун между тем не бежал. За последними огородами его встретила старуха с хворостом; он уступил ей тропу и поздоровался. Она запомнила его потому, что вежливых людей в тот день было мало. Бежать он начал уже у выгона, когда за спиной закричали.

Там мы нашли след. На сырой земле отпечатался правый каблук со скошенным краем. След шёл через балку, потом поднялся на сухое. Дальше мы потеряли его, нашли снова у большой дороги и там потеряли окончательно: по дороге с утра прошли подводы, верховые и половина хутора.

Послали людей в обе стороны. Одни погнали к станице, другие к броду. Никто не знал, какую лошадь искать, какого всадника спрашивать и успел ли он раздобыть лошадь вообще. Пока мы проверяли оба конца, Жгун получил с три часа.

А три часа – это много.

Семеро конвойных стояли у амбара и ждали, что с ними сделают. Один был исцарапан бабой, другой всё ещё держал её помятое ведро. Каждый мог подробно объяснить, почему отвернулся именно он.

Никого за это не наказали. Наказывать было некого: виноваты были все семеро, и баба, и я.

Тимофей стоял и смотрел на дорогу.

– Он видел, как мы стояли на броду, сколько нас, кто с какой стороны и что у Гаврилы за штука. Это он и расскажет.

– Расскажет, – сказал я. – И это не самое плохое.

– А что самое?

– Что он расскажет не про пятерых, а про хутор. И теперь сюда пойдут не за налётчиком.

Мы стояли на улице, и мимо шли люди с винтовками, и половина из них несла винтовку так, что было ясно: они её первый день несут.

– Кто виноват? – спросил Тимофей.

– Мы.

– Я спрашиваю: кто.

– А я отвечаю: мы. – Я смотрел на дорогу. – Ставили караул из тех, кто час назад пахал. Не сказали им, что делать, если закричат. Никто им не сказал, потому что все были заняты делом поважнее.

Он помолчал.

– Складно, – сказал он без всякого выражения и пошёл к переправе.

К Мишке я пришёл уже под утро двенадцатого, после переправы. Он сидел на гумне.

На соломе он точил найденный где-то штык о камень – точил старательно и совершенно бесполезно.

– Положь, – сказал я.

Он положил.

– Дядя Степан, я к оружейной хотел.

– Знаю.

– Я бы у плетня стоял. Я бы даже не заходил.

– Ты пойдёшь в Вёшенскую.

Он поднял голову.

– Один?

– Один. Пойдёшь низом, где терновник, потом по-над водой. Третьей дорогой не пойдёшь: там мимо трёх колодцев, а по улицам нынче ходят с оружием, и всякий, кто с оружием, за версту храбрее себя вчерашнего.

– А что нести?

– Слово. – Я присел рядом. – «Затонский взял переправу и держит. Провод резан. Дорога открыта». Всё. Ни слова назад, ни слова вперёд.

Он повторил. Повторил второй раз. На третий сказал слово в слово, глядя мимо меня, как смотрят, когда вспоминают.

– А если спросят, кто послал?

– Скажешь: Затонский.

– А если про вас спросят?

– Тем более – Затонский.

Он встал, подтянул ремень сумки узлом и пошёл к воротам. У ворот обернулся.

– Дядя Степан. А штык?

– Штык оставь.

Он оставил.