Текст книги "Казачья воля (СИ)"

Автор книги: Михаил Тереньтьев

Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Соседняя сотня ушла вся. Раненых у них было девять, и все девять ушли по низу.

Их сотник пришёл к нам утром, обошёл двор, ничего не сказал и уехал. К вечеру от него привезли два мешка овса и полпуда сала, и при этом опять ничего не сказали.

Просёлок и развилку они не взяли. К свету отошли за балку и стали там, и это значило, что коридор не перерезан и что подводы из Затонского пойдут в Вёшенскую сегодня же, как ходили вчера.

К рассвету недосчитались одной лошади – той самой, четвёртой. След искали до вечера, но за балкой он смешался с чужими конскими следами.

Патронов русских израсходовали четыреста с чем-то, точно Тимофей сосчитал к полудню.

Англицких – шестнадцать.

Тимофей записал это углём на доске и потом стёр рукавом, потому что доску надо было нести обратно.

– В голове держи, – сказал он мне. – Четыреста двенадцать наших и шестнадцать англицких. За одну ночь.

– За одну ночь и за одного человека.

– За одного человека и за девять чужих раненых, – сказал Тимофей. – Ты уж считай всё, если считаешь.

– Пятнадцать осталось, – сказал Гаврила.

Он сидел на порожке, поставив Льюис между колен, и просто держал его за кожух двумя руками.

Второй номер сел на корточки рядом, вынул пустой диск из мешка и положил на колено.

– Чистить? – спросил он.

Гаврила не ответил.

– Чисти, – сказал я. – Пустое тоже должно быть готово.

Он разобрал диск на половины, вытер землю с края и прошёл пальцем по пружине. Ни вмятины, ни сорванного зуба не было. После чистки он завернул пустой диск отдельно от мешка с пятнадцатью патронами и положил оба возле Льюиса, чтобы Гаврила видел, где что лежит.

– Готов, – сказал второй номер.

Гаврила кивнул, не поднимая головы.

– Пятнадцать, – сказал я.

– Это ни на что.

– Это на один раз.

– Это, Стёпа, ни на что, – сказал Гаврила. – Пятнадцать – это когда уже некуда деваться. А я вчера думал, что тридцать один – это много.

– Вчера и было много.

– Вчера было шестнадцать, – сказал Гаврила. – А много было в марте.

Он замолчал.

Я ждал, что он что-нибудь скажет ещё. Про патроны он больше не сказал ничего.

– Нужны патроны, – сказал я. – Англицкие. Где угодно.

– Где угодно их нет.

– Значит, надо узнать, где они есть.

– Узнаем, – сказал Тимофей за моей спиной. – Только ты сперва вот что реши. Пулемёт без патронов – это два пуда железа, которые кто-то на себе носит. Ежели мы за месяц ничего не найдём – я тебе скажу его бросить.

– Скажешь.

– И ты подумаешь.

– И я подумаю, – сказал я.

Хоронить его на месте я не дал.

– Отдадим своим, – сказал я. – Пусть везут в хутор.

– Далеко везти, – сказал кто-то из приданных.

– Далеко.

– Земля везде одна.

– Земля везде одна, – сказал Тимофей. – Только могилу навещать ходят не на землю, а в место.

Тело Семёна отдали хуторянам в тот же день.

Его тётка приехала к вечеру на подводе, и с ней приехал сосед, который правил. Полина вышла к ним из перевязочного двора, расстелила на подводе попону и спросила только одно:

– Он сам пошёл или его послали?

Тётке, людям и мне было бы легче сказать «послали». Но это было неправдой.

– Сам, – сказал я.

Полина смотрела на меня.

– Он и в лазарете сам, – сказала Полина. – Ему велено было лежать, а он ушёл.

– Ушёл.

– И вы его не отослали.

– Не успел, – сказал я. – Я отослал его на утро. А началось в половине третьего.

Полина постояла.

– Ну, – сказала Полина. – Хоть не врёшь.

Тётка с соседом уехали. Подвода скрипела на подъёме, пока не скрылась за бугром.

Мишка стоял у плетня и не подошёл ни к подводе, ни ко мне.

Он видел Семёна в последний раз в день нашего возвращения – живого, но на носилках. Теперь смотрел вслед подводе и тёр пальцем узел на ремне своей сумки.

– Дядя Степан.

– Что.

– Он вьюк по два раза перевязывал, – сказал Мишка. – Всегда по два. Я думал, от робости.

– Не от робости.

– Я знаю, – сказал Мишка. – Теперь знаю.

Он постоял и ушёл.

Вечером я нашёл Гаврилу за скирдой, на той самой запасной точке. Он там сидел без дела и без пулемёта.

– Ты ему сказал уходить, – сказал я.

– Сказал. Два раза.

– А в третий?

– А в третий не сказал, – ответил Гаврила. – В третий я ему сказал: «Ну, стой при лошадях, только не лезь».

Он посмотрел на свои руки.

– Вот за это третье, Стёпа, я себе и не прощу. Не за то, что он пришёл. За то, что я его пристроил.

Я сел рядом.

– Ты его пристроил в самое безопасное место на всём рубеже, – сказал я.

– Ага.

– И он оттуда ушёл сам.

– Ага, – сказал Гаврила. – И как же оно так вышло-то.

На это ответа не было ни у меня, ни у кого другого, и мы просидели там до темноты, и за всё это время он не сказал ни одной прибаутки, и я поймал себя на том, что жду её и что мне без неё нехорошо.

Глава 16
«Каждый патрон»

Оружейная сектора помещалась в бывшей лавке, и это было хорошо: у лавки был каменный пол, глухие ставни и одна дверь.

Всё остальное в ней было плохо.

Патроны лежали в ящиках, в мешках, в цинках, в двух корытах и просто на полу, кучей у стены. Сверху на куче лежала шинель, и под шинелью спал человек, которого поставили эту кучу сторожить.

– Подымайся, – сказал Гаврила.

Человек поднялся и оказался немолодым мастеровым с обожжёнными пальцами.

– Я не сплю, – сказал он. – Я думаю.

– О чём?

– О том, что вы всё равно придёте.

В оружейной его звали Кузьмичем. Имя это было или привычное мастерское прозвище, я не спросил; он тоже не объяснил. Обожжённые пальцы у него работали быстрее чужих слов, и дальше он говорил только о деле.

– Показывай.

Он показывал часа полтора, и то, что он показал, было хуже, чем я думал.

Три четверти лежавшего были русские винтовочные – те самые, которыми бьют из трёхлинейки. С ними всё было понятно.

Остальная четверть была всем на свете.

Австрийские, японские, короткие револьверные. Английских.303 – двадцать восемь, в трёх местах и вперемешку с русскими. Ещё десятка полтора мастеровой не признал вовсе:

– А эти я не знаю.

– Совсем?

– Совсем. И трогать их не советую.

– Двадцать восемь, – сказал я вслух.

– Чего двадцать восемь?

– Англицких.

Гаврила подошёл, посмотрел в ящик и постоял над ним, и я думал, что он сейчас что-нибудь скажет. Он не сказал ничего и отошёл.

Он с тридцать первого числа не сказал ни одной прибаутки.

Хуже всего было не это.

В цинке с надписью «винт. русск.», из которого вчера набивали обоймы для гребня, лежало восемнадцать австрийских.

– Кто мешал?

– Никто не мешал. – Мастеровой развёл руками. – Оно само мешается. Привозят с двух мест, ссыпают в одно, и через неделю уже не разберёшь.

– И что было бы?

– А то и было бы. Он её в магазин суёт, она наполовину лезет, он давит, затвором досылает, а тут в него стреляют.

– И часто так?

– У нас покуда не было. – Мастеровой посмотрел на меня. – А в Еланской, сказывают, на ученье один затвор силой заколотил. Патрон перекосило, винтовку потом в мастерскую несли. В бою остался бы без ствола в самую нужную минуту.

– Кто виноват вышел?

– А никто, – сказал мастеровой. – Ссыпали в одно ведро, и всё.

Гаврила присел над корытом и стал перебирать.

– Стёпа, – сказал он через минуту. – Глянь.

Он держал два патрона рядом, как тогда, ночью у брода: русский и английский.

– Похожи?

– Похожи.

– А вот этот, – он вынул третий, – на мой похож ещё больше. Только он не мой.

– А чей?

– А ляд его знает чей, – сказал Гаврила. – Он в мой диск влезет, я тебе точно говорю. Влезет и станет. И станет он там навсегда.

Мастеровой поднял голову.

– Сомнительные откладывать надо, – сказал он.

– Куда?

– В отдельный ящик и подальше. И не спорить с тем, кто скажет «а может, сойдёт». В магазин, может, и влезет. До патронника дойдёт – заест, и останется у человека кусок железа.

* * *

Начали второго апреля и разбирали три дня.

Работали шестеро: мастеровой с двумя своими, Гаврила, его номер и я. Мишку я к оружейной не подпустил вовсе и на его «дядя Степан, я бы считал» ответил, что считать он будет, когда всё разложат, и не патроны, а ящики.

Разложили так.

Русские винтовочные разложили в шесть ящиков у левой стены, английские.303 – в малый ящик в дальнем углу. Австрийские и японские унесли в сарай до тех пор, пока не появится подходящее оружие. Сомнительные заперли в седьмом ящике у двери; ключ Кузьмич держал на поясе.

Метили не надписью.

Сначала я велел подписать ящики, но из шести человек в оружейной читали двое.

– Зарубками, – сказал мастеровой. – По-хозяйски.

Зарубки вышли такие. Три косые на крышке – русский винтовочный. Выжженный круг и короткий просмолённый шнур на ручке – англицкий. Одна поперёк – австрийский или японский, к которому пока нет винтовки. Крест-накрест – сомнительный, не трогать.

– А запомнят? – спросил Гаврила.

– За неделю запомнят, – сказал мастеровой. – Люди про хлеб и не такое помнят.

На всякий случай зарубки мы ещё и показали. Собрали у оружейной десятка два человек, поставили перед ними четыре крышки и заставили каждого сказать вслух, что на какой.

Двое перепутали поперечную зарубку с выжженным кругом.

– Вот эти двое, – сказал мастеровой мне на ухо, – и есть те, кому вы патроны дадите первыми.

– Почему?

– Потому что они всегда первые лезут.

Пересчитали к вечеру третьего дня.

Русских исправных вышло тысяча девятьсот сорок. Ещё триста двенадцать легло в сомнительные – зелёные, с прозеленью на гильзе, побывавшие в воде.

Англицких – двадцать восемь. Плюс наши пятнадцать в диске.

Сорок три на весь сектор.

– Ну, – сказал Гаврила, глядя на этот малый ящик. – Одному диску на четверть. Вот тебе и весь мой пулемёт.

Максим сектора стоял тут же, у стены, под мешковиной.

Максим принадлежал сотне, у него был свой расчёт. Меня допустили к нему только потому, что третью неделю он молчал.

– Отчего не стрелял?

– Ленты, – сказал мастеровой.

Ленты с марта лежали в углу сырой кучей. Одну вытянули и посмотрели на свет: гнёзда разошлись, наконечники местами были оторваны, кусок одной ленты кто-то пустил на ремень.

– И что с ними?

– Сушить, – сказал мастеровой. – Медленно и не у огня. У огня она покоробится, и тогда всё.

Ленты четыре дня сушили вдали от печи, потом чинили суровой ниткой и заплатами. Гаврила на третьем часу сказал, что лучше бы ещё раз сходил к броду.

– Из шести лент вышло четыре, – сказал мастеровой в конце. – Пятая пойдёт на заплаты. Шестую я тебе не отдам ни за что: она разойдётся на второй сотне и станет поперёк.

– А четыре?

– Четыре – это тысяча выстрелов, ежели набивать полными.

– А набивать чем?

Мастеровой посмотрел на левую стену, где стояли шесть ящиков.

– Вот тем и набивать, – сказал он. – Только тогда у тебя от тысячи девятисот останется девятьсот сорок.

Я сидел и смотрел на эту цифру.

Тысяча патронов в четырёх лентах – это, если по уму и короткими, шесть или семь настоящих минут. И девятьсот сорок на весь остальной сектор.

– Все не набивай, – сказал я. – Набьём две ленты. Двум быть готовыми, две держать сухими.

– А кто набивать станет?

– Тот же, кто и стрелять. Пусть привыкает, что лента у него не сама заводится.

– Он не станет.

– Станет, – сказал я. – Первую набьёте при нём, вторую он набьёт сам.

– А ежели полезут?

– Ежели полезут, две ленты у тебя уже в коробах. Третью набивайте, только если тревогу дадут заранее. Четвёртую держи сухой и целой.

Мастеровой подумал.

– Это верно, – сказал он и добавил, помолчав: – Только ты тому, кто у Максима сидит, сам скажи. Я ему скажу – он меня пошлёт.

К вечеру пятого расчёт набил две ленты по двести пятьдесят и уложил их в короба. Третья и четвёртая остались сухими и пустыми. Из тысячи девятисот сорока русских после этого оставалось тысяча четыреста сорок.

* * *

Ведомость я достал шестого, перед рассветом, и разложил на столе.

Ту самую, скучную, которую штаб вернул мне двадцать шестого. Пуды, вёдра, овёс, соль – и посреди этого, на третьем листе, две строки: что и когда возят на промежуточный склад у Кривой балки и какого числа принимают.

– Шестого примут, – сказал Тимофей, водя пальцем. – Значит, седьмого-восьмого повезут дальше.

– Значит, седьмого оно там лежит.

– Лежит.

Мы посмотрели друг на друга.

– Пойдёшь ты, – сказал я.

Тимофей не сразу понял.

– А ты?

– А я на коридоре. У меня завтра идут подводы с ранеными, и я их не брошу.

– Пошли кого другого на подводы.

– Некого. – Я подвинул к нему ведомость. – И дело не в этом. Дело в том, что я хочу знать, работает ли оно без меня. Тридцать первого работало, но тридцать первого ты отбивался. А тут надо не отбиваться, а сделать.

Тимофей сдвинул ведомость обратно ко мне.

– Ты меня не проверяй, – сказал он. – Мне это не нужно.

– Я не тебя проверяю.

– А кого?

– Себя, – сказал я. – И то, что я тут наделал за месяц.

Он подумал.

– Тогда так, – сказал он. – Планирую я. Не ты. Ты в мой план не лезешь и правишь только тогда, когда я сам спрошу.

– Согласен.

– И ежели я скажу «не пойду» – не пойду.

– Согласен.

– И людей я беру своих, кого назову. Гаврилу не беру.

Гаврила, сидевший у печки, поднял голову.

– Это почему?

– Потому что ты со своей дурой ходишь медленно, а патронов к ней у тебя сорок три, – сказал Тимофей. – И потому что ежели там дело сорвётся, я не хочу тащить два пуда железа по мокрому.

– А если там как раз твой пулемёт и нужен будет?

– Тогда я плохо спланировал, – сказал Тимофей. – И тогда я приду и скажу об этом при всех.

Гаврила открыл рот, посмотрел на Тимофея, посмотрел на меня и рот закрыл.

Тимофей планировал весь шестой день. Ко мне пришёл дважды: спросил про промоину у Кривой и сколько человек можно снять с коридора. Я разрешил четверых; он взял троих.

Ушли в ночь на седьмое.

Я в эту ночь стоял на коридоре и не спал вовсе, и это была самая пустая работа из всех, что мне доставались.

Стоять и ждать чужого дела – хуже, чем идти самому. Идущий занят. Ждущий считает.

К трём часам я досчитался до того, что придумал им три беды и на каждую по два выхода, и все шесть выходов были никуда не годны, потому что я не знал, что там на самом деле.

В четыре пришёл Архип и сел рядом.

– Не спишь?

– Не сплю.

– Ну и не спи, – сказал он. – Только не ходи взад-вперёд. Ты уже тропу протоптал, а тут её быть не должно.

Я сел.

– Архип. Ты бы на его месте как пошёл?

– Не скажу.

– Почему?

– Потому что ты меня спрашиваешь не затем, чтоб узнать, – сказал Архип. – Ты спрашиваешь, чтоб перестать думать. А это дело плохое: ты моими словами свою тревогу заткнёшь, а к утру всё одно окажется, что он пошёл по-третьему.

Он помолчал.

– Ты вот что. Ты про подводы думай. Твои подводы завтра идут. Про них и думай.

Я стал думать про подводы. Помогло на полчаса.

Вернулись они к полудню седьмого, и вернулись все четверо.

* * *

Трофеи принимали во дворе, при всех и по счёту, как завёл Тимофей ещё в марте.

Русских винтовочных – три ящика и один початый: тысяча восемьсот с чем-то. Пересчитали и записали зарубками: тысяча восемьсот двадцать.

Англицких.303 – два малых цинка, вскрытых и наполовину разобранных ещё до нас.

Считали их долго и вдвоём, я и Гаврилин номер, потому что Гаврила считать не мог.

Он не мог считать потому, что стоял над этими цинками и держал руки за спиной, как держит человек, который боится тронуть.

– Четыреста восемьдесят один, – сказал я наконец.

Гаврила ничего не сказал.

– Четыреста восемьдесят один и сорок три наших, – повторил я. – Пятьсот двадцать четыре.

Он сел на землю рядом с цинками.

– Три диска, – сказал он. – По сорок семь. Сто сорок один. И останется триста восемьдесят три.

– Триста восемьдесят три, – сказал я.

– Стёпа. – Он поднял голову. – Это же на четыре боя.

– На три, – сказал Тимофей.

– На четыре!

– На три, – повторил Тимофей. – Четвёртый ты будешь стрелять по-глупому, потому что тебе покажется, что у тебя много.

Гаврила подумал и не стал спорить.

Кроме патронов взяли масло, ветошь, ключ, два бойка и пружины. Один боёк оказался льюисовским; второй – непонятно чей, но лежать не просит.

Больше не взяли ничего: ни сапог, ни мешков, ни сала. Тимофей сказал: не за тем шли.

– И сала не взяли? – сказал Гаврила.

– И сала.

– Тимоха. Там же сало.

– Там же и часовой был живой, – сказал Тимофей. – Полезли бы в кладовую – он бы у нас лишних десять минут в ногах путался. Мне эти десять минут дороже сала.

Гаврила посмотрел на цинки у своих ног и согласился.

Тимофей отставил пустой цинк и доложил, как было.

– Часовых двое. Смена в час. Мы взяли не склад, а дорогу.

– Как?

– Возчик у них ходит от склада к хутору за молоком. Кажный день, к утру. Мы его встретили за версту и попросили сказать часовым, что подвода застряла в промоине и что надо идти толкать.

– И он сказал?

– Сказал.

– А если б не сказал?

– Тогда мы бы лезли через плетень и вышло бы хуже, – сказал Тимофей. – Он сказал. Один пошёл толкать. Второй остался. Второго мы связали, а того, что пошёл, встретили на обратном ходу.

– А возчик?

– А возчик пошёл за молоком, – сказал Тимофей. – Он про нас доложит нынче же к вечеру. Мы ему велели доложить.

Гаврила поднял брови.

– Велели?

– Велели. – Тимофей повёл плечом. – Он мужик семейный. Ему за молчание завтра голову снимут, а за донос ничего не будет. Пусть доносит. Он про нас знает одно: четверо, конные, ушли на север. А ушли мы на восток.

Он повернулся ко мне.

– Дорога та теперь для нас закрыта, – сказал он. – Второй раз мы там не пройдём, и склад они уберут. Я это знал, когда шёл.

– Знал и пошёл.

– Знал и пошёл, – сказал Тимофей. – Потому что нам пятьсот патронов сегодня нужнее, чем эта дорога в мае.

Добавить было нечего.

– Годится, – сказал я.

Тимофей коротко кивнул и пошёл заводить лошадь.

Вечером снаряжали диски.

Гаврила с номером просидели над тремя дисками до темноты. Гаврила подробно объяснял, как ставить патрон, проверять пружину и смотреть за подачей.

Номер слушал и один раз спросил что-то, и Гаврила ответил ему длинно и охотно.

Я стоял в дверях и не мешал.

– Ну вот, – сказал Гаврила, закончив. – Теперь у каждого патрона родословная есть. Этот вот – с Кривой балки, а тот – с брода, ещё мартовский.

– Ты их что, помнишь?

– Не помню. Я вру. – Он поставил третий диск в мешок. – А только оно как-то легче, когда думаешь, что помнишь.

Оставшиеся.303 Кузьмич запер в малом ящике с выжженным кругом и просмолённым шнуром.

Я вышел на баз.

На базе Мишка сидел на перевёрнутом корыте и вёл обещанный ему счёт ящиков: сколько чего стоит в оружейной и с какой меткой. Зарубки он делал на четырёх палочках.

– Дядя Степан. А зачем четыре?

– Четыре чего?

– Палочки. Я бы на одной уместил.

– На одной уместишь, – сказал я. – И одну потеряешь.

Он подумал.

– А если все четыре потеряю?

– Тогда придёшь и скажешь, что потерял. Сразу, а не через неделю.

– И что будет?

– Пересчитаем, – сказал я. – Это долго и скучно, и оттого ты их не потеряешь.

Мишка обдумал это и спрятал палочки в сумку – все четыре и в разные углы.

Глава 17
«Заложники»

В Затонский я въехал десятого, около полудня, и въехал не таясь, потому что таиться было уже не от кого.

Их ушло часа четыре назад.

Хутор стоял на улице. Не толпой – по одному и по двое, у своих калиток, и все смотрели в одну сторону, туда, где на дороге ещё висела пыль.

Наша калитка была открыта настежь, а вертушка сорвана с верхней петли.

Во дворе было тихо.

Дверь в курень стояла нараспашку, в сенях валялась опрокинутая кадушка, и от неё через порог тянулся тёмный водяной след с уже подсохшими краями.

Насти не было.

Отца не было.

Собака сидела под крыльцом и не вышла. Я присел и позвал её. Она вильнула хвостом и осталась под крыльцом: за полтора месяца она ко мне привыкла, но с утра во двор входили чужие, и теперь она была не про меня.

Я обошёл двор, сарай, гумно и вернулся к крыльцу. Только тогда позволил себе думать о том, кого именно увели и куда.

Настя пришла сама, через четверть часа, со стороны задворков.

Она шла быстро, с пустыми руками, простоволосая, и, когда увидела меня, остановилась и стояла шагов пять.

Потом подошла и села на приступку.

– Батю взяли, – сказала она.

– Когда?

– В седьмом часу.

– Ты где была?

– У колодца.

Она сказала это ровно, и я не сразу понял, что она мне ответила не про колодец.

– По воду?

– По записке, – сказала Настя. – Я под третий камень клала. Мне надо было к семи, и я вышла в шестом.

Она подняла на меня глаза.

– Если б я вышла в восьмом, я бы сидела с ним, – сказала она.

Я молчал.

– Я, Стёпа, оттого и цела, что ты меня в это впутал.

– Да.

– И батя оттого и взят, что ты его сын.

Вот тут отвечать было нечего, и я не стал.

Настя посидела, потом встала и пошла в сени, и стала поднимать кадушку, и подняла, и стала собирать с пола то, что рассыпали, и всё это делала быстро и молча, и я стоял и смотрел, и не мешал ей, потому что мешать в такую минуту – последнее дело.

– Сколько их было? – спросил я через минуту.

– Восемнадцать. Я считала из-за плетня Журавлёвых.

– Дыба был?

– Был. Он с подводы не слезал.

– По дворам ходили или сразу?

Настя остановилась с тряпкой в руках.

– Вот это самое я и хотела тебе сказать, – сказала она. – Они не по дворам ходили. Они по бумаге ходили.

– Как это?

– Так. Один шёл с листом. Подойдёт к калитке, поглядит в лист, назовёт фамилию – и заходит. А в соседнюю не заходит вовсе.

– К кому не зашли?

– К Ефимовым не зашли. И к Плужниковым не зашли. – Она сжала тряпку. – А у Плужниковых старик, и он на майдане в марте громче всех кричал.

– И что у Плужниковых?

– А у Плужниковых нет никого на фронте, – сказала Настя. – Ни сына, ни зятя. Сын у них помер в семнадцатом.

– И они это знали?

– Знали. – Настя выжала тряпку. – Тот, что с листом, у Ефимовых спросил через плетень: «Ваши все дома?» Ему сказали: все. Он поглядел в лист и пошёл дальше.

– Значит, у него в листе стояло, кто где.

– Значит, стояло, – сказала Настя. – Стёпа. Откуда у них такой лист?

Я не ответил.

Лист у них был оттого, что в феврале нас переписали всех, и оттого, что в марте мы ушли по семьдесят человек с хутора, и оттого, что каждый ушедший оставил дома тех, кто остался.

Я стоял и слушал, как во мне это укладывается.

– Значит, брали не за то, что говорил, – сказал я.

– Брали за то, чей ты, – сказала Настя. – Кто у кого ушёл с оружием, того родню и брали.

– Сколько взяли?

– С нашего хутора девять. И по Кривому, сказывают, брали, и в Журавлёвых заходили.

– К Полине?

Настя посмотрела на меня.

– Полина в Вёшенской, – сказала она. – А мать её дома.

– Взяли?

– Не взяли. У Журавлёвых сын у красных, – сказала Настя ровно. – Их не тронули.

* * *

Посыльный от Дыбы приехал к переправе на другой день, одиннадцатого, к вечеру.

Он приехал открыто, с белой тряпкой на палке, и остановился на том берегу, у самой воды, и дальше не поехал.

Архип встретил его на середине гати.

Бумагу он привёз одну, и в ней было три пункта.

Первое: снять оба поста у переправы и отвести людей за балку, освободив дорогу с юга.

Второе: выдать Беркутова Степана Тихонова живым, к утру четырнадцатого апреля.

Третье: в случае неисполнения того или другого – с взятыми будет поступлено по законам военного времени, начиная с четырнадцатого, и далее по десять человек через сутки.

Подписи не было. Внизу стояло: «по указанию т. Северина».

Посыльный ждал ответа до темноты.

Ему вынесли воды и хлеба, потому что так заведено. Воду он взял, хлеба не взял.

– Ответ будет? – крикнул он через воду.

– Будет, – сказал Архип. – Только не нынче.

– Мне велено привезти.

– Ты и привезёшь, – сказал Архип. – Четырнадцатого утром.

Совет собрали в тот же вечер, в кошаре.

Пришли: Брыкин с двумя своими, Тимофей, Гаврила, Архип, старшой с дальнего поста и мастеровой, которого я позвал сам, потому что он один во всём секторе умел говорить только по делу.

Бумагу прочли вслух дважды.

– Ну, – сказал Брыкин. – Первое отпадает.

– Почему? – спросил старшой с поста.

– Потому что, если мы отойдём за балку, они пройдут по этой дороге до Вёшенской и им никто не помешает. И тогда через неделю заложников будет не девять, а тысяча.

– Это ты гладко говоришь, а у меня там свояк сидит.

– И у меня племянник, – сказал Брыкин. – Только я тебе про дорогу, а не про свояка.

Спорили полчаса. Каждый говорил о своей цене: старшой – о свояке, Брыкин – о дороге, Тимофей – о людях на постах.

Потом дошли до второго пункта, и стало тихо.

– Ну? – сказал Брыкин, глядя не на меня.

– Что – ну?

– То, что второй пункт про тебя.

– Про меня.

Тимофей положил обе ладони на колени.

– Степан Тихонович. Ты хочешь идти.

– Хочу.

– Ты понимаешь, что это дурь?

– Понимаю.

– Тогда чего мы сидим?

– Сидим потому, – сказал я, – что я хочу, чтоб вы это сказали вслух, а не я сам себе.

Гаврила заговорил не о деле.

– Стёпа. Ты пойдёшь, тебя возьмут, а через день выведут и покажут хутору. И бате твоему тоже покажут. И после этого его всё равно поведут на этап.

– Это ты откуда знаешь?

– А я не знаю, – сказал Гаврила. – Я так думаю.

– Мало.

– Мало, – согласился Тимофей. – Так давайте проверим.

* * *

Проверять пошли к пленным.

Их у нас держали в том же амбаре. После побега Жгуна с брода осталось двое; к концу марта к ним прибавили задержанных из соседних разъездов, и теперь сидели они плотно, а кормили их тем же, чем ели сами, то есть плохо.

Я взял двоих: того молодого гонца, которого мы поймали в марте, и одного пожилого, из обозных, который сидел с конца марта и который за это время успел починить нам две подпруги.

Спрашивал я не сразу и не про то.

Сначала про их порядок, про то, кто у них чем ведает, кто пишет бумаги и кто их подписывает. Обозный отвечал охотно и подробно, потому что ему было скучно, и оттого рассказал больше, чем собирался.

– А заложников у вас как? – спросил я наконец.

– Заложников? – Обозный поскрёб щёку. – Заложников держат.

– Я знаю, что держат. Я спрашиваю: если тот, кого требуют, придёт сам, – их отпускают?

Он посмотрел на меня и понял, о чём речь, и посмотрел иначе.

– Врать тебе не стану, – сказал он. – Я одного такого случая видал. Под Мигулинской, в феврале. Пришёл человек сам, за брата.

– И что?

– И ничего. Брата не выпустили.

– Почему?

– А потому, что брат уже был не тут, – сказал обозный. – Его двумя днями раньше на этап угнали. А тот, кто пришёл, про это не знал.

– А ему что сказали?

– А ему сказали: он у нас. – Обозный отвернулся. – Оно ведь как. Тому, кто наверху бумагу пишет, он и правда «у нас». По списку у нас. А что его вчера увели – это в другой бумаге.

Молодой гонец всё это время молчал и вдруг сказал:

– Это не всегда так.

– А как?

– По-разному, – сказал он. – Иной раз и отпускают. Ежели он им нужен, тот, кто пришёл, – они отпустят двоих-троих, чтоб про это рассказали. Им это выгодно.

– А если не нужен?

Он не ответил.

Я вышел из амбара, и Тимофей вышел за мной.

– Ну? – сказал он.

– Ничего, – сказал я. – Мы узнали ровно то, что и так знали: может так, а может этак.

– Нет, – сказал Тимофей. – Мы узнали другое.

– Что?

– Что там две бумаги. – Он остановился. – Одна – где они в списке, а другая – где они на самом деле. И покуда мы не знаем, в какой бумаге твой отец, всё остальное – гадание.

Я стоял в темноте у амбара. Скоро вышло три решения, и все три были плохие.

Отдать переправу – значит открыть дорогу и через неделю получить не девять заложников, а весь округ. Этого нельзя.

Прийти самому – значит отдать себя, не зная, купит ли это хоть одного человека и будет ли среди отпущенных отец. После этого разъезд останется без старшего, посты без порядка, и всё, что стоило Семёна и того проводника, рассыплется за неделю.

Оставалось третье, и оно было хуже обоих, потому что никакой гарантии у него не было вовсе.

– Пойдём к Брыкину, – сказал я.

Брыкин выслушал и долго молчал.

– Одна попытка, – сказал он наконец. – Одна. И оба поста стоят. Хоть ты там всех положи – посты стоят, и ежели ты их снимешь, я тебя сам под суд отдам, и Кудинову доложу, и мне за это ничего не будет.

– Понял.

– И людей ты берёшь только своих. Из сектора ни одного.

– Их шестеро.

– Значит, шестеро, – сказал Брыкин. – Ты сам придумал, что мало людей лучше многих. Вот и живи с этим.

– Живу, – сказал я.

– Плохо живёшь, – сказал Брыкин. – Но правильно.

Он рубанул ладонью воздух – коротко, вполсилы.

– И вот ещё что, – сказал он. – Ежели у тебя не выйдет, ты назад не приходи и в петлю не лезь. Ты мне тут нужен. У меня, кроме тебя, участок держать некому, и мне на твоего отца, ежели по-честному, наплевать.

Он сказал это грубо и в глаза. Я кивнул: такую правду было легче принять, чем утешение.

Уже у лошади он остановился.

– Гляди сюда. Про заложников хутору не говори, что мы решили. Скажи, что думаем.

– Почему?

– Потому что в секторе четыреста человек, и у сорока из них там родня, – сказал Брыкин. – И ежели эти сорок нынче узнают, что мы за них переправу не отдадим, я не поручусь за то, кто из них завтра будет стоять на посту.

Он посмотрел на меня.

– И не гляди так. Я про людей говорю, а не про измену. У кого мать в амбаре – тот тебе не изменит. Он просто ничего не услышит, когда мимо него пойдут.

– И что делать?

– Ставь их подальше от той дороги, – сказал Брыкин. – Всех сорок. И не объясняй.

* * *

К вечеру двенадцатого сведения сошлись – по кускам и от разных людей.

Первым принёс Архип.

Он ушёл в ночь с одиннадцатого на двенадцатое и вернулся двенадцатого к вечеру. За день лежал в трёх местах и один раз подходил к самому плетню.

– Двор хозяйственный, – сказал он. – На дальнем краю станицы, где раньше было ссыпное. Два амбара, конюшня, навес. Обнесено плетнём в рост, а с задней стороны – забором в доски.

– Заложники где?

– В левом амбаре. Я их не видел. Я слышал.

– Сколько?

– Не считал, – сказал Архип. – Врать не буду. Много.

– Караул?

– Снаружи двое у ворот, один ходит вдоль плетня, один сидит на крыше конюшни. Этот на крыше – самый неудобный: он далеко видит и его самого не видать.

– А внутри?

– А внутрь я не ходил, – сказал Архип. – Смотреть пришёл. Внутрь не лез.

– А ночью?

– Ночью на воротах фонарь. Один, на столбе, горит до света.

– Значит, ворота освещены.

– Ворота освещены, – сказал Архип. – А плетень справа от ворот – нет. Столб стоит так, что тень от него ложится на плетень сажени на две. Я в этой тени полчаса пролежал.

Вторым принесла Полина.

Она приехала в Затонский на подводе с холстом и травами. Настоящий груз объяснял и дорогу, и остановки у знакомых дворов.

– В станице у меня две бабы, – сказала она. – Одна стирает на них с самого марта. Ей заносят и от неё забирают.

– И что она говорит?

– Она говорит, что с восьмого числа стирки прибавилось вдвое, а с одиннадцатого – опять убавилось.

Я сел.

– Убавилось?

– Ровно наполовину, – сказала Полина. – Она мне так и сказала: «Было тридцать рубах, а стало пятнадцать».

– А до восьмого?

– До восьмого – пятнадцать. С восьмого – тридцать. С одиннадцатого – опять пятнадцать.

Я взял уголь и написал эти три числа прямо на столешнице.

Пятнадцать. Тридцать. Пятнадцать.