Текст книги "Казачья воля (СИ)"

Автор книги: Михаил Тереньтьев

Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11
«Как держать станицу»

Вечером шестнадцатого пост на бугре был пуст.

Я поднялся туда поздно вечером и полминуты стоял, не веря глазам, потому что верить было проще, чем не верить: место обжитое, солома примята, зола от махорки, вбитый в землю рогач, на который кладут ствол. Всё, что нужно посту. Кроме людей.

Отсюда просматривалась дорога от переправы и половина гати. И ещё отсюда было видно то, чего с земли не увидишь: весь низкий берег на той стороне, до самых кустов. Ради этого бугор и был нужен.

По дороге в эту минуту никто не шёл. Это было единственное, что удерживало меня от того, чтобы начать с крика.

Я спустился к кошаре и нашёл обоих у огня. Увидев меня, они встали с недоумением.

– Вы с поста когда сошли?

– Так смена, – сказал старший из двоих. – Мы отстояли.

– Кто вас сменил?

Они посмотрели друг на друга.

– Так… – сказал второй. – Ефимовы должны были.

– Должны были когда?

– Ну… как стемнеет.

– Стемнело давно.

– Так мы стояли, – сказал старший, и в голосе у него впервые появилась обида. – Мы, Степан Тихонович, четырнадцать часов на этом бугре просидели. Мы с рассвета. Не жрамши.

Старший договорил и отвернулся к огню.

Я сел на порог кошары и просидел, наверное, минуту.

Виноваты были не они. Виноват был я – тем, что поставил их «до смены», не назвав ни часа, ни имён, ни того, кто эту смену подымет. Я поставил людей и ушёл делать то, что казалось важнее, и всё это время был совершенно уверен, что бугор закрыт.

– Ефимовых кто будил? – спросил я.

Молчание.

– Я будил, – сказал наконец Гаврила от огня.

– Когда?

– Вчера. – Он поскрёб под шапкой. – Вчера будил. А нынче думал, они сами знают.

– Они и знали, – сказал я. – Только не знали, во сколько.

Я поднял всех у кошары, и следующие два часа мы разбирались со сменами.

Смены сделали шестичасовыми, назначили старших по имени и обязали каждого будить следующего. Пока сменщик не пришёл, пост не бросают: один остаётся, другой идёт за ним.

Еду с тех пор носили на пост.

– А кто носить будет? – спросил кто-то.

– Тот, кто нынче не в карауле, – сказал Тимофей. – По очереди. И с этого дня всякий, кто ест у огня, покуда на бугре сидят голодные, ест последним.

У огня перестали жевать.

– А ежели сменщик заболел? – спросил кто-то.

– Тогда старший смены ставит другого и говорит мне. Не после. Сразу.

– А ежели тебя нету?

Я подумал. Вопрос был правильный, и задал его человек, чьего имени я не знал.

– Тогда Тимофею. Нет Тимофея – Архипу. Нет Архипа – ставите сами и говорите тому, кто первым вернётся. Пост не должен пустовать оттого, что некому доложить.

Под утро к кошаре пришёл человек, которого я не знал.

Немолодой, сутуловатый, в сером зипуне, с холщовой торбой и старой берданкой, которую он нёс на плече стволом вниз.

– Голованов Лукьян, – сказал он. – Еланский я. К вам.

– Лет тебе сколько?

– Пятьдесят семь.

Гаврила у огня хмыкнул.

– Дед, тебе на печи сидеть.

– Печь у меня нетопленая с прошлого года, – сказал Лукьян спокойно. – И топить некому. На всё воля Божья.

Гаврила замолчал.

– Стрелять умеешь? – спросил я.

– Умею. Только у меня к ней восемь патронов, и все пулевые, а девятый дробовой, и его я на утку берегу.

Он сказал это без всякой шутки, и от этого стало смешно, и никто не засмеялся.

– Пойдём, – сказал я.

Я привёл его на внешний пост – тот, что дальше бугра, над самой дорогой, – и посадил.

– Сиди час. Потом расскажешь, что видел.

– А чего рассказывать?

– Всё, что переменилось.

Он крякнул, сел, поставил берданку между колен и стал смотреть.

Через час я вернулся.

– Ну?

– Ну. – Лукьян потёр колено. – Подвода стояла у третьего плетня, а теперь её нет, увели в проулок. Дым из крайнего куреня шёл, а с полчаса как перестал – знать, вытопили. Собака у брода два раза брехнула на воду и один раз на дорогу, и на дорогу она брехала иначе.

– Как иначе?

– Злей. На воду она от скуки брешет, а на дорогу – от дела.

– Кто по дороге прошёл?

– Никто не прошёл. Потому и говорю: она на кого-то брехала, а его не видать. Стало быть, он в кустах у поворота сидел и вышел не по дороге.

Я постоял.

– Считать умеешь? – спросил я.

Лукьян достал из торбы горсть патронов и, не глядя, перебрал их большим пальцем, как перебирают чётки.

– Восемь, – сказал он. – И дробовой.

– Оставайся, – сказал я.

– Надолго?

– Пока не сменят.

Лукьян посмотрел на меня снизу вверх.

– Это сколько же?

Я уже открыл рот и вовремя вспомнил двух голодных у кошары.

– Шесть часов. Через пять с половиной за тобой придут. Не пришли – места не бросаешь, посылаешь второго.

– А второй где?

– Сейчас дадут.

– Тогда другое дело.

– И про собаку. Она злей брехнула – это ещё не человек в кустах.

– Не человек, – согласился Лукьян. – Только посмотреть надо.

– Вот и смотри. В донесении говори сперва, что видел и слышал. После – что думаешь.

– Да я вроде так и сказал.

– Сказал. Потому и остаёшься.

Он перекрестился не спеша, убрал патроны в торбу и пошёл занимать место.

– Дед-то откуда? – спросил потом Гаврила.

– Еланский.

– А чего ж он к своим не пошёл?

– Я спрашивал, – сказал Архип. – Баба померла в шестнадцатом, сыновья на фронте.

Гаврила помолчал.

– Собаку-то верно услышал, – сказал он. – Пусть сидит.

Лукьян этого разговора не слышал, а если и слышал, то виду не подал.

* * *

Есаул Брыкин приехал на другой день, к полудню, с четырьмя верховыми и в дурном расположении духа.

Жилистый, невысокий, усы с проседью, шашка на нём сидела так, будто он в ней родился.

Он проехал по берегу, посмотрел на посты, на кошару, на гать, потом слез и сразу начал рубить воздух ладонью.

– Это что? – сказал он.

– Переправа.

– Я вижу, что переправа. Я спрашиваю: где люди?

– На постах.

– Сколько?

– Четверо. Двое на бугре, двое на внешнем.

– Четверо! – Брыкин рубанул ладонью. – А остальные?

– Спят.

– Спят, – повторил он. – У него на том берегу разъезды ходят, а у него люди спят.

– Через восемь часов они будут не спать, а те, кто сейчас не спит, лягут.

Брыкин посмотрел на меня, как смотрят на говорящую лошадь.

– Запомни раз навсегда, – сказал он. – Я тебе скажу, как это делается. Не сидеть надо, а бить. Он на том берегу – ты через брод, лавой, и по кустам его, и обратно. Он у тебя через три дня близко подходить не станет. По-нашему, по-казачьи: не жди, когда ударят, – ударь первым.

– И сколько раз так можно?

– Сколько надо, столько и можно.

– Есаул. У нас на весь участок сорок восемь человек и на них девятнадцать винтовок. Мы через брод пойдём лавой один раз. Второй раз идти будет некому.

– Так у него их тоже не полк!

– У него в полку не полк, – сказал я. – А за полком станция, и по станции возят.

– Ты про станцию откуда знаешь?

– Ниоткуда. Считаю.

– Ты всё считаешь, – сказал Брыкин с неудовольствием. – Тебе на мельнице сидеть, а не участок держать.

– На мельнице тоже считают, – сказал я. – Зато у мельника всегда мука.

Брыкин помолчал и пошёл вдоль берега, и я пошёл за ним.

– Ты меня в трусости не обвиняй, – сказал он, не оборачиваясь. – Я не про удаль. Я про то, что сидячего берут. Сидячий всегда виден, а тот, кто ходит, – нет. Ты тут посты понатыкал, а он их за неделю все перечтёт и будет знать про тебя больше, чем ты про себя.

Я посмотрел на два неподвижных поста его глазами: ещё день-другой – и с того берега снимут весь наш распорядок.

– Что предлагаешь? – спросил я.

– Ходить. Не сидеть, а ходить. Посты пусть стоят, ежели тебе без них никак, но чтоб от постов шли люди: нынче в одну сторону, завтра в другую. И чтоб он не знал, откуда мы к нему выйдем.

– Кем ходить?

– Конными.

– Сколько их надо?

Брыкин подумал.

– Дюжину, – сказал он.

– Дюжину, – сказал я. – Значит, так: посты стоят, а за постами – твои двенадцать конных. Не на посту, не в наряде. Только чтоб бросить туда, где полезли.

Брыкин остановился.

– Это резерв, – сказал он.

– Резерв.

– Так бы и говорил.

– И вот эти двенадцать ходят. Каждый день не там, где вчера. Пусть считает.

Брыкин пожевал ус.

– А кто ими командует?

– Тот, кто первым увидит.

– Это как?

– Так, – сказал я. – Пока гонец добежит до меня, а я до них, – там всё кончится. Значит, вводит тот, кто ближе.

– Без приказа?

– С приказом. С моим. Заранее.

Брыкин долго смотрел на воду.

– Не по-казачьи это, – сказал он наконец.

– Не по-казачьи, – согласился я.

– Но не глупо, – сказал Брыкин и пошёл к лошади.

К вечеру Брыкин выбрал на участке ещё восемь конных и свёл их с той четвёркой, что привёл с собой. Людей не прибавилось: дюжину сняли с обычных смен.

Тимофея я подозвал, когда все двенадцать стояли у кошары.

– Если гонец до меня не добежит?

– Я ввожу резерв, – сказал Тимофей.

– Не ждёшь нового приказа. Этот уже дан. Решение твоё, ответ мой.

Тимофей посмотрел на двенадцать коней у кошары.

– Принял.

От каждого поста к кошаре мы провели по два хода: прямой через лощину и запасной вдоль терновника над водой. Оба прошли днём и после темноты; на бумагу их не наносили.

Первый ход Брыкин прошёл верхом. В лощине конь дважды оступился на подмёрзшей колее, а у кошары пришлось нагнуть голову под сухой веткой.

– Ночью первого же снимет, – сказал он. – И ветку эту всякий раз цеплять будете.

– Значит, рубить?

– Не рубить. Рубленое место с того берега блестит. Подвязать выше.

Он слез, подтянул ветку сыромятиной и заставил ближайшего всадника пройти под ней в папахе. Потом ещё одного – на коне повыше. Оба прошли.

Запасной ход вдоль воды не понравился мне: слишком близко к кромке, весной отрежет. Брыкину не понравилось другое.

– Тут двенадцать не пройдут.

– Почему?

– Первый пройдёт. Второй. Третий. А четвёртый уже по месиву. Последние будут не резерв, а обоз.

Он развернул четвёрку, с которой приехал, и провёл их цепью, не след в след: двоих выше терновника, двоих у воды. Потом поменял пары местами на обратном ходу. Землю истоптали шире, зато ни одной глубокой колеи не осталось.

– Вот это по-казачьи? – спросил я.

– Это по-лошадиному, – сказал Брыкин. – Лошадь умнее устава, когда ногами думает.

Тимофей всё время шёл рядом молча. У кошары он остановил последнего всадника и велел показать, что тот понял.

– С бугра – прямым, – сказал тот. – С внешнего – вдоль терновника.

– Если там уже стреляют?

Всадник задумался.

– Куда гонец покажет.

– Гонца может не быть.

– Тогда по выстрелам.

– А если выстрелы с двух сторон?

Тот посмотрел на меня, потом на Брыкина.

– Старший решает.

– Кто старший?

– Кто первым увидел.

– Теперь понял, – сказал Тимофей.

К вечеру каждый из двенадцати прошёл оба пути. Двое сбились в темноте; их вернули и провели снова. Брыкин не торопил.

– Один раз сейчас потеряем, – сказал он, – ночью не потеряем.

* * *

Гонец приехал восемнадцатого, под вечер.

Он приехал с юга открыто, по дороге. Лукьян с внешнего поста пропустил его и послал за мной другого хуторского мальчишку.

Гонец был молодой, ладный, на хорошей лошади, и держался уверенно.

– От окружного, – сказал он и подал сложенный вчетверо лист. – Приказ.

Я прочёл.

Переправу оставить. Людей увести к северу, на соединение. Заслон снять к утру девятнадцатого.

Бумага была настоящая на вид: та же серая, тот же писарский почерк, что я видел на других приказах, печать смазанная, но печать.

Я подержал её в руках чуть дольше, чем нужно.

Читать чужие бумаги я за эти недели навострился, и первое, что я в этой прочёл, было не в словах.

Приказ был правильный.

Он был до того правильный, что его можно было исполнить не думая: коротко, ясно, со сроком, с подписью. За две недели я не видал ни одной нашей бумаги, написанной так хорошо.

– Тимофей, – сказал я. – Позови Архипа. И Семёна с его счётом.

Архип пришёл, посмотрел на гонца, ни о чём не спросил и сел рядом на бревно, будто погреться.

– Из Вёшенской? – сказал он.

– Оттуда.

– Долго ехал?

– С утра.

– С утра, – повторил Архип. – Через Гнилой мост, стало быть?

– Через него.

Архип нюхнул табаку.

– Ну, значит, вода спала, – сказал он с удовлетворением. – А то мне говорили, там низом залило.

– Залило, – согласился гонец. – Я стороной брал.

– Стороной, – сказал Архип. – Это луговиной, что ли?

– Луговиной.

Архип помолчал.

– Семён, – сказал я. – Он через нас проходил?

Семён уже листал сшитые нитками листы, куда с двенадцатого числа заносил всех, кто шёл через переправу.

– Нет, – сказал он. – Ни нынче, ни вчера. С юга за двое суток прошли шестеро, и все шестеро – наши.

– С юга? – сказал гонец. – Так я с севера.

– С севера ты пришёл по дороге, – сказал Архип. – А на дороге от бугра тебя Лукьян увидал. Он тебя увидал, когда ты уже с юга на неё вышел, от поворота.

Гонец улыбнулся.

– Так я ж говорю, стороной брал.

– Слазь с коня, – сказал Архип ласково.

Тот слез не сразу. Сперва посмотрел на дорогу за спиной, потом на воду – и на воду посмотрел дольше. Потом слез.

Архип обошёл лошадь кругом, присел и потрогал ей бабки – сперва передние, потом задние.

– Чистые, – сказал он.

Все посмотрели.

Лошадь была в дорожной пыли по брюхо и совершенно чистая ниже колен. Ни глины, ни налипшего, ни того чёрного, что берётся на ногах у всякого, кто прошёл луговиной по разливу.

– По луговине пройти и ног не замарать – это надо уметь, – сказал Архип. – Ты, парень, где коня менял?

Гонец не ответил.

Взяли его без единого удара. Он и сам это понял и рук не поднимал – просто стоял и смотрел в землю, и я подумал, что ему, наверное, лет двадцать.

– Что с ним? – спросил Тимофей.

– В амбар. И на этот раз – четверо на одного, и старший по имени.

– Кормить?

– Кормить, – сказал я. – И не бить. Он мальчишка, и он нам ещё скажет, кто его послал, если с ним по-людски.

– А ежели не скажет?

– Тогда не скажет.

Брыкин, который всё это время стоял в стороне, подошёл и взял у меня бумагу.

– Чисто писано, – сказал он. – Я бы поверил.

– И я почти поверил.

– А чего не поверил?

– Печать, – сказал я, и это была неправда. – И то, что приказ пришёл вечером, а исполнять велено к утру. Так пишут, когда не хотят, чтоб переспросили.

Брыкин перечитал.

– И это верно, – сказал он.

– И вот что, – сказал Архип. – Ты, Степан, впредь на бумагу не гляди вовсе.

– А на что?

– На человека и на коня. Бумагу тебе кто хошь напишет. А коня подделать некому.

С того дня всякого гонца сперва встречал он.

Уговорились и о признаке: настоящий должен назвать, кого он видел у нас на переправе в прошлый свой заход и что тот делал. Признак был неудобный, и вечно его втайне не удержать, и лучшего мы не придумали.

Семён попробовал сразу.

– Видел Лукьяна, – сказал он, изображая гонца. – На посту сидел.

– Не годится, – сказал Архип. – Это с дороги видать.

– Видел Гаврилу. Он пулемёт чистил.

– И это всякий скажет, кто про пулемёт слыхал.

– Тогда чего же?

Архип оглядел кошару.

Гаврила сушил портянку, второй номер возился с пустым диском, Тимофей точил карандаш. Лукьян на дальнем посту был невидим.

– Что видел, то и скажет, – ответил Архип. – Не имя. Дело. И не старое, а то, чего вчера ещё не было.

– А мы откуда узнаем, что он должен сказать? – спросил Семён.

– От того, кто его послал. Тот передаст другим путём.

– Значит, опять гонец?

– Значит, две вести, – сказал Тимофей. – Одна не подтверждает сама себя.

Выходило, для одного честного приказа нужны пишущий, гонец, проверяющий и ещё одна, отдельная весть.

* * *

Полезли на низкий берег в ночь на двадцатое, часа в четыре.

Разведка, человек двадцать, шла пешей: с бугра её не услышишь.

Их взял Лукьян – с внешнего, где никого не должно было быть, потому что низкий берег внешний пост не просматривает. Он потом объяснил просто:

– Собака брехнула. Злей, чем на воду.

Он не стал стрелять. Он сполз со своего места и добежал до бугра, и на бугре крикнул сычом два раза, и Тимофей на кошаре эти два крика услышал.

Меня в это время на участке не было. Я был у Брыкина, в двух верстах, и до меня гонец добрался бы через полчаса.

Тимофей ждать не стал.

Он поднял резерв – все двенадцать – и повёл их не к гати, а низом, вдоль воды, наперерез, и вывел на низкий берег раньше, чем те двадцать успели подняться от воды на твёрдое.

Гаврила лёг с Льюисом на обрыве и не стрелял четыре минуты. Рядом лёг его номер, прижав к земле второй диск.

Он не стрелял, потому что было темно и потому что внизу были свои, и он ждал, пока Тимофей уведёт людей влево, и Тимофей увёл их влево, и только тогда Гаврила дал две короткие.

Ждать четыре минуты с пулемётом в руках, когда внизу бьют, – работа, за которую надо считать отдельно.

Сорок семь патронов у нас было. Он истратил девять.

Красные отошли к воде и ушли на тот берег, оставив двоих. Один был убит, второй сидел на песке и держался за бедро, и его вынесли наши же.

Погоню Тимофей не пустил.

Он не пустил её сам, без меня, и когда я прискакал, он стоял на низком берегу и не давал двум горячим лезть в воду, и говорил им ровным своим голосом одно и то же слово, и они наконец плюнули и остались.

– Почему не пошёл? – спросил я.

– Тот берег не наш, – сказал Тимофей. – И темно. И я не знаю, сколько их там ещё.

– И всё?

– И патроны, – сказал он. – Девять диском ушло. Осталось тридцать восемь.

– Тридцать восемь, – повторил я.

– Тридцать восемь. И два диска, из которых один в шестнадцать. Гаврила сказал, что шестнадцать он больше не ставит: покуда сменит, всё кончится.

– Правильно сказал.

– Он это не мне сказал. Он своему номеру сказал. Тот теперь тоже знает.

– Сначала расскажи, – сказал я. – От сычей.

Тимофей снял шапку и провёл пальцем по мокрому околышу.

– Два крика. На бугре один человек вместо двух. Я решил: внешний пост снялся не от скуки. Поднял двенадцать.

– Почему всех?

– Потому что не знал, сколько внизу. Оставил бы четверых – всё равно держал бы их у кошары, только без пользы.

– Дальше.

– Прямой ход не взял. По нему к бугру выходят, а крик был оттуда. Пошёл запасным. У терновника разделил: восемь со мной, четверых выше, чтоб не легли в одну борозду.

– Гаврилу кто поставил?

– Он сам место выбрал. Я сказал: не стрелять, пока передние не выйдут из воды. Он спросил: до какого куста. Показал. Потом уже молчал.

– А резерв?

– Вышел им в бок. Не рубил. Дал увидеть коней и крикнул лечь. Кто лёг, того обошли. Кто побежал к воде, по тем Гаврила дал коротко.

– Погоня?

– Двое наших хотели. Я запретил.

– Какими словами?

Тимофей надел шапку.

– «Стоять».

– И послушали?

– Со второго раза.

– А первого?

– Первого я за повод взял.

Я стоял и смотрел на воду.

Я не сделал в эту ночь ничего. Ни одного решения, ни одного выстрела, ни одной команды. Лукьян дал сигнал, Тимофей ввёл резерв, Гаврила дождался своего сектора. Когда Тимофей закончил доклад, мне не осталось ни одного приказа задним числом.

Брыкин приехал утром, обошёл низкий берег, посчитал следы и полчаса разговаривал с Тимофеем, а со мной не разговаривал вовсе.

Потом нашёл меня у кошары.

– Тебя ночью не было, – сказал он.

– Не было.

– И оно без тебя стало.

– Стало.

Брыкин рубанул ладонью воздух, но как-то вполсилы.

– Я нынче отпишу в окружной, – сказал он. – Про участок и про то, как он держится. И тебя помяну.

– Не надо.

– Надо, – сказал Брыкин. – Не для тебя надо. Мне под Еланской такой же участок держать, а я не знаю чем.

Писаря он нашёл у подвод. Через час короткий лист был сложен и отдан одному из его четырёх верховых; до сумерек тот ушёл на север, к окружному совету.

Брыкин сел на лошадь.

– Ты мне вот что скажи, – сказал он уже из седла. – Ты этому где выучился?

Я стоял и смотрел на него снизу.

За две недели меня об этом спросили четыре раза, и все четыре раза я отвечал одним и тем же словом, и слово это с каждым разом держало хуже.

– Германская, – сказал я.

– На германской и я был, – сказал Брыкин.

Он посидел, глядя на меня сверху.

– Ну, значит, разные у нас германские, – сказал он и тронул повод. – И всё-таки лавой оно веселее.

Глава 12
«Главком»

Двадцать первого марта, с утра, в Вёшенской я простоял в сенях три с половиной часа.

Штаб помещался в двухэтажном доме с крашеным крыльцом, и на этом крыльце всё время кто-то стоял, кто-то входил и кто-то выходил, и половина входивших выходила через минуту с тем же лицом, с каким входила.

Внутри было тесно, накурено и шумно. За одним столом писали, за другим спорили, у окна стояли трое и разглядывали карту, тыча в неё пальцами, и по тому, как они в неё тыкали, было видно, что карту принесли час назад и что она у них одна.

Через сени два раза проносили ящики. Один раз провели под руки раненого. Он шёл сам; держали его только из-за разбитой головы – он всё поворачивал её вбок, будто прислушивался.

Никто на него не оглянулся. За три часа в этих сенях я понял про восстание больше, чем за две недели у переправы: тут было много людей, много бумаги и очень мало времени.

Я стоял у стены и не лез.

Гаврила выдержал полтора часа.

– Стёпа.

– Что.

– Мы тут зачем?

– Ждём.

– Это я вижу. Я спрашиваю: зачем?

– Затем, что нас позвали.

– Нас позвали вчера, – сказал Гаврила. – А нынче про нас забыли.

– Ты бы сходил во двор, – сказал Архип, не открывая глаз. Он сидел на корточках у стены и, кажется, спал. – Там кухня.

– И что?

– А то, что при кухне всегда сидит человек, который всё знает и никому не нужен.

Гаврила ушёл и вернулся через полчаса с двумя кусками хлеба и с новостями.

– Нынче окружной совет заседал, – сказал он, жуя. – С утра выбрали, кому командовать всем. Молодого какого-то.

– Как звать?

– Кудинов.

– Ты у кого спрашивал?

– У кашевара, – сказал Гаврила с достоинством. – Кашевар врать не станет: ему завтра тех же людей кормить.

Он был почти прав. Про нас не забыли – про нас просто не было времени вспомнить, и это одно и то же, если стоять в сенях.

Тимофей за всё время не сказал ничего. Он стоял, сложив руки, и смотрел на то, как работают за столами, и я видел, что он считает: сколько людей, сколько бумаг, сколько на бумагу времени.

– Плохо у них, – сказал он наконец.

– Почему?

– Потому что там четверо пишут одно и то же в четыре книги. – Он повёл подбородком. – А пятого, чтоб свести, нету.

– Скажи им.

– Скажу, – сказал Тимофей. – Когда спросят.

– А если не спросят?

– Тогда не скажу. – Он повёл плечом. – Я, Степан Тихонович, в чужой сотне порядка не навожу. Меня за это в шестнадцатом уже учили.

Гаврила доел второй кусок и посмотрел на дверь горницы.

– А если нас до ночи не позовут?

– Будем ждать до ночи.

– А кони?

– Накормлены, – сказал Архип, не открывая глаз.

– Откуда знаешь?

– Я накормил.

– А сказать?

– Ты не спрашивал.

В сени внесли тяжёлый ящик. На боку одно название станицы было перечёркнуто, поверх стояло другое.

– Вот и у них так, – сказал Тимофей. – Куда везут, знают трое. А на ящике два места.

– И что делать?

– Не знаю. Меня не спросили.

В четвёртом часу из горницы вышел человек в шинели и назвал мою фамилию.

Кудинов сидел за столом у окна, и стол был завален так, что писать было негде.

Он был молод – моложе меня в моей прежней жизни лет на десять – и одет как все, без всякого отличия, и, если бы мне не сказали, я бы не догадался.

За его спиной у стены стояли двое и ждали, и по ним было видно, что ждут они не первый час и будут ждать ещё.

– Беркутов? – сказал он, не поднимая головы.

– Так точно.

– Затонская переправа?

– Она.

Он дописал строку, промокнул и только тогда посмотрел.

– Мне про вас писал Брыкин, – сказал он. – Он пишет, что у вас участок держится, когда вас на нём нет.

Я промолчал, потому что на это отвечать было нечего.

Кудинов достал из-под бумаг два пакета, запечатанных сургучом, и положил их на угол стола.

– Вот, – сказал он. – Первый – на заставу у Плешаковской развилки. Второй – на дальнюю, за балкой, где стоит дальняя сотня. Оба вручить старшим лично. Не через людей, не через мальчишек, не оставлять.

– Есть.

– Обратно принесёте мне три вещи. – Он загнул палец. – Сколько на каждой заставе людей под ружьём. Сколько на человека патронов. И пройдёт ли по дороге между ними подвода.

– Гружёная?

Кудинов поднял глаза.

– Гружёная, – сказал он. – Это хороший вопрос. Значит, пройдёт ли гружёная и сколько подвод в ряд.

– Срок?

– К завтрашнему полудню.

Я взял пакеты.

– И ещё, – сказал Кудинов. – Дорога тревожная. Если по пути встретится что-нибудь, что можно взять, – вы этого не берёте.

– Совсем?

– Совсем. У меня половина участков нынче воюет там, где им понравилось, а не там, где надо. – Он придвинул к себе следующую бумагу. – Мне сейчас нужнее две заставы и три цифры, чем чужие сапоги.

– Понял.

– Идите.

Всё это заняло минуты четыре.

* * *

Вышли впятером и с двумя заводными. «Льюис» и все тридцать восемь англицких оставили на переправе у второго номера; Гаврила взял винтовку. На проверочное дело пулемёт был не нужен.

Мишку я просто оставил при штабе, и он принял это тяжело: впервые за две недели оказался не нужен.

– Дядя Степан, а я бы…

– Ты бы. Знаю.

– Дорога тревожная, вы сами слыхали. Я бы низом.

– Ты бы низом и один. А я бы всю дорогу думал про тебя, а не про пакеты.

Это он понял.

Ехали рядом с дорогой, по-над балками, держа её слева в виду. Выходило длиннее на версту и спокойнее на всё остальное.

К Плешаковской развилке шли восемь вёрст, и на шестой Архип, ехавший впереди, поднял руку.

Мы съехали в лощину.

Внизу, по дороге, шёл обоз.

Три подводы, гружённые вполовину, и при них шестеро: двое верхами впереди, четверо пешком у колёс.

Гаврила лёг рядом со мной на край и смотрел долго.

– Стёпа.

– Молчи.

– Я молчу. Я только скажу. – Он всё-таки сказал: – Шестеро. Двое верхами, а те четверо винтовку несут через плечо стволом вниз. Мы их берём за три минуты и без единого выстрела.

– Знаю.

– Ты глянь, чего у них на второй подводе.

Я глянул. На второй подводе лежали ящики, и ящики были такие, какие бывают под патроны.

– Патроны, – сказал Гаврила.

– Может, патроны.

– Стёпа.

– Мы идём дальше.

Гаврила повернул ко мне лицо, и на этом лице было написано всё, что он думал, и он не сказал ни слова из этого вслух.

– У нас срок к полудню, – сказал Тимофей за нашими спинами.

– Да я про то и говорю: успеем! – Гаврила наконец не выдержал. – Три минуты, Тимоха!

– Три минуты – это ты берёшь, – сказал Тимофей ровно. – А потом ты их куда денешь? Подводы с собой поведёшь? Шестерых пленных поведёшь? Или бросишь тут, а они через час доложат, что по этой дороге ходит наш разъезд?

– Так мы ж…

– И пакеты у нас за пазухой, – сказал Тимофей. – А пакеты – это не сапоги. Пакет один раз не дошёл – и застава сидит без приказа.

Гаврила замолчал.

– Обидно, – сказал он погодя.

– Обидно, – согласился Тимофей.

– Ты пойми, – сказал Гаврила уже тише. – У нас на всю переправу тридцать восемь англицких. Тридцать восемь. А там ящики.

– В ящиках может быть подкова, – сказал Архип из-за спины.

– Может.

– И гвозди.

– Может, и гвозди, – сказал Гаврила. – Только под гвозди таких ящиков не берут.

Архип спорить не стал. Он вообще редко спорил, когда был не прав.

Я лежал и смотрел на этот обоз, и во мне сидело то же самое, что в Гавриле, и мне надо было сказать себе вслух то, чего я не собирался говорить вслух им.

Обоз шёл слишком удобно.

Он шёл по открытой дороге среди бела дня, вполовину гружёный, с охраной, которая несла винтовки стволом вниз, – и шёл он по той самой дороге, где нас можно было ждать.

Может, это была просто плохая охрана. Такого на войне больше, чем хитрости.

А может, и нет.

– Уходим низом, – сказал я. – И чтоб нас с дороги не срисовали.

Уходили долго. Обоз шёл в ту же сторону, что и мы, только по дороге, и полторы версты мы двигались с ним вровень, отстав на балку, и всё это время Гаврила ехал молча и смотрел строго вперёд – так смотрит человек, который решил не смотреть.

На развилке обоз свернул, и стало легче.

* * *

Первую заставу нашли к вечеру.

Старшим там был хмурый вахмистр. Он требовал положить пакет на стол; я держал его в руках, пока вахмистр не взял сам.

Он вскрыл при мне, прочёл, и лицо у него не переменилось. Прочёл второй раз, сложил и сунул за отворот.

– И всё? – сказал он.

– Что – всё?

– Тут написано «держать до особого». Я его и так держу вторую неделю. Ради этого гоняли?

– Ради этого.

– Ну, хоть бумага есть, – сказал вахмистр. – Бумагу людям показать можно.

– Что передать? – сказал он.

– Ничего. Мне велено спросить. Сколько людей под ружьём?

– Тридцать один.

– Патронов на человека?

Вахмистр пожевал губами.

– По сорок с чем-то.

– Мне «с чем-то» не годится. Мне цифру.

– Тогда считай сам, – сказал он и повёл меня к ящику.

Мы считали вдвоём при фонаре. Вышло по сорок одному, и ещё девять осталось в ящике. Вахмистр посмотрел на эти девять и сказал совсем другим голосом:

– А я думал, больше.

– Все думают, – сказал я.

– Ты чей? – спросил он вдруг.

– Затонский.

– А. Это которые переправу держат.

– Которые.

После этого он посмотрел на меня как на человека, про которого что-то слыхал.

– Патронов у нас не прибавится, – сказал он. – Ты там своему главкому так и передай: считать он умеет, а возить не на чем.

– Передам.

– Не передашь.

– Передам, – сказал я.

– А про дорогу спросишь?

– Уже спрашиваю. Гружёная подвода пройдёт?

Вахмистр нахмурился, словно я снова потребовал считать патроны.

– До развилки пройдёт.

– После?

– После тоже. Только у вербы колея размокла. Налегке идут серединой, гружёную ведут по краю.

– Две рядом?

– Где ж ты тут две рядом поставишь?

Мы вышли во двор. У коновязи стояла пустая подвода, и вахмистр сам взялся за переднее колесо, развернул её поперёк дороги. Между ступицей и плетнём осталось меньше шага.

– Вот тебе две, – сказал он. – Одной-то оглобли в канаву сунуть придётся.

– А толкачи нужны?

– Сейчас нет. С грузом – у вербы двоих дай.

Я записал: до развилки одна подвода проходит; у вербы мягкий край, нужны двое; встречная не разойдётся. Вахмистр заглянул мне через плечо.

– Ты всё это главкому понесёшь?

– Понесу.

– И про девять патронов?

– И про девять.

– Ну, тогда пиши ещё: у меня два коня на тридцать один человек, один хромает.

– Это меня не спрашивали.

– А возить чем – спрашивали.

Я дописал про коней.

Ко второй заставе идти было десять вёрст, и прямая дорога шла через балку, по мосткам.

Мостки были целы, но прямой ход на этом и кончался.

На той стороне, у выхода из балки, стояли люди.

Архип сходил и вернулся через три четверти часа.

– Восемь, – сказал он. – Не наши. Сидят по-над дорогой, костра нет, лошади в кустах. Ждут.

– Кого?

– Того, кто по дороге поедет.

– Влезут?

– Нет, – сказал Архип. – Не за тем сидят. Эти смотрят.

Я думал недолго.

– Тимофей. Бери Семёна, забирай оба заводных и иди в обход, низом, через старый брод. Пакет второй – у тебя.

Тимофей взял пакет и убрал его в сапог.

– А вы?

– А мы по дороге. Медленно и шумно.

– Зачем шумно?

– Затем, что они смотрят. Пусть смотрят на нас.

Тимофей помолчал.

– А если они не только смотрят?

– Тогда мы уйдём назад, а ты всё равно донесёшь.

Он посмотрел на меня, кивнул и увёл своих.