Текст книги "Казачья воля (СИ)"

Автор книги: Михаил Тереньтьев

Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Он постоял ещё немного, будто чего-то ждал. Потом сказал:

– Спасибо. – И пошёл вниз, к воде, и через пару шагов его не стало слышно.

Я остался один и сел. Просто сел.

Сидел, наверное, минуту. Может, две. Ребро отпускало медленно, во рту стоял вкус железа, и руки мелко дрожали – обыкновенно, как дрожат после работы, от нервяка, а не как в книжках.

За хутором, на околице, кричали. Потом там зажгли огонь – не лампу, а костёр или факел, и он ходил вдоль плетней. Потом закричали в другом месте, дальше. Это была уже не погоня, а начало облавы: крики уходили от промоины к хуторским воротам.

Место для тайника я выбрал ниже развилки, под одинокой вербой у воды. К нему пошёл по закраине, последние шаги – по мелкой воде вдоль берега. Лёд дважды проломился под сапогом, вода взяла штанины до колен, зато от трёх верб к подмыву не тянулась новая дорожка по песку.

К утру они пойдут по дворам.

Винтовки я спрятал в балке, под подмывом у корней той одинокой вербы, где вода вымыла нору в глине. Уложил их на сухую траву, которой в подмыве набилось с осени, забил вход сухой глиной, заложил дёрном и приволок сверху корягу – не для маскировки, а чтобы самому найти.

Патроны положил туда же. Сто двадцать штук – я пересчитал их в норе на ощупь, потому что человек, не знающий своего запаса, потом стреляет наугад.

Подмыв был готовой норой, копать её не пришлось. Дольше всего я подбирал дёрн: сверху он примёрз и не поддавался рукам. Я обломал сук потолще и поддел им один край.

Лист остался за пазухой. Его прятать было нельзя: его надо было читать.

Домой я вернулся задами, через два чужих огорода и одну поленницу, когда небо на востоке уже собиралось сереть.

Отец сидел на лавке у окна, одетый, в сапогах.

Он посмотрел на мои руки – пустые, – на мокрые до колена штаны, на глину.

– Слышал? – сказал я.

– Весь хутор слышал.

Я сел и стал стягивать сапоги.

– Утром пойдут по дворам, – сказал я.

Отец перевёл взгляд на ворота.

– Пойдут, – согласился он. – У нас на воротах мелом помечено. Значит, к нам из первых.

– Значит, из первых.

– Ты в доме чего оставил?

– Ничего.

– На себе?

Я подумал про лист за пазухой и врать не стал.

– Бумага.

Он повернул голову.

– Читал?

– Не всю.

– Наши там есть?

– На этом листе нет.

Он думал над этим дольше, чем я ждал.

– А чужие есть, – сказал он.

– Одиннадцать.

Отец поднялся, прошёл к печи, потрогал заслонку, зачем-то её поправил и вернулся на своё место у окна.

– Одиннадцать, – повторил он. – И что ты с ними делать станешь?

– Пока не знаю.

– Вот это первое честное слово за нынешнюю ночь.

За окном по улице прошли – не двое и не трое, а много, и прошли не таясь. В конце улицы забарабанили в чьи-то ворота кулаком. Потом ещё раз, дальше.

За занавеской скрипнула кровать: Настя села.

– Настька, спи, – сказал отец, не оборачиваясь.

– Я сплю, – сказала Настя.

Отец поглядел на мои сапоги, на глину до колена, на мокрое.

– Обей о скребок, – сказал он. – И вымой.

Глава 5
«Один не воин»

Отец был прав, очередь у нас была первой – двое пересчитали всех у ворот, заглянули в сарай и ушли. Настоящий обыск начался на следующий день, в девятом часу.

Восемь человек и подвода. Ворота открывать не стали, снесли вертушку прикладом и вошли всей толпой сразу.

– Все на баз! – крикнули от порога. – Живо!

В окно я успел увидеть, что то же самое делается у соседей: там уже стояли на снегу и кричали.

Настя вышла первой. Отец – за ней, надевая полушубок на ходу. Я вышел последним и встал у стены, куда поставили.

Обыск шёл быстро.

Вилами в солому – трижды, наискось. Крышку погреба сорвали и полезли с фонарём. В сарае вывалили из ларя весь корм и разгребли сапогами. Кто-то залез на чердак и сбросил оттуда старый хомут, и хомут упал на землю с тяжёлым мёртвым стуком.

Настя дёрнулась.

– Стой, – сказал отец, не поворачиваясь.

Она встала.

Один из них взял с полки её шкатулку, вытряхнул на пол и пошёл дальше. По полу покатились нитки, напёрсток и что-то мелкое, что закатилось под лавку и там осталось.

– Ищи, ищи, – сказал отец громко. – У нас всё на виду.

– Молчать, дед.

Печь разворошили кочергой. Постель стянули на пол. Икону сняли с полки, посмотрели за ней и поставили обратно – боком.

Старший у них был не Дыба: он распоряжался обыском и ходил следом за теми, кто выворачивал дом. Дыба стоял посреди база, играл плетью и смотрел на нас троих.

– Беркутовы, – сказал он.

– Мы, – сказал отец.

– Сдавали чего?

– Шашку и винтовку. В прошлый понедельник.

– Кто принимал?

– Мне не докладывали.

– А кто у вас тут по ночам такой ловкий ходит – тоже не докладывали?

– Тоже.

– Плохо у вас с докладами.

– Стары мы, – сказал отец. – Нам уж не докладывают.

Дыба перекинул плеть из ладони в ладонь.

– Позапрошлой ночью где были?

– Дома.

– Все?

– Все.

Он посмотрел на меня.

Я стоял и смотрел в землю в двух шагах перед собой. Сапоги я вымыл ещё второго и просушил у печи; глины на них не было, и это была вся моя защита.

– А этот?

– Сын, – сказал отец. – Контуженый.

– Что-то у вас все контуженые.

– Германская была, – сказал отец. – Долгая.

Дыба подошёл. Он был на голову ниже меня и шире вдвое, и от него пахло кожей и махоркой.

– Смотри на меня, – сказал он.

Я поднял глаза и посмотрел мимо. Смотреть мимо не пришлось учиться – мешала голова, честно мешала: с ночи в затылке стоял тупой гуд.

Дыба подержал паузу.

– Руки покажь.

Я показал.

Руки были в ссадинах, под ногтями засохла глина, один ноготь был обломан: подмыв и мёрзлый дёрн всё-таки оставили след. Я стоял и ждал.

– Мозоли, – сказал Дыба. – Хозяйственный.

Он повернулся и пошёл к воротам. Я выдохнул только тогда – и выдохнул неглубоко: рёбра не дали.

– Забирайте того, с краю, – сказал он на ходу. – И того, с Кривого. И этих двоих, что вчера у лавки стояли. И вон тех двоих у колодца.

– За что? – сказал кто-то от соседнего плетня.

– Пока ни за что, – сказал Дыба. – Пока.

Он остановился в воротах и повернулся к базу так, чтобы слышали и за плетнями.

– Слушать всем! Кто позапрошлой ночью ходил к обозу – пусть придёт сам. Придёт сам – с этими шестью ничего не сделается. Не придёт – пеняйте на себя, а не на советскую власть. По мандату военно-революционного комитета сроку ему до завтрашнего утра.

Он сел на подводу боком и подвода поехала.

Отец постоял и пошёл поднимать сорванную вертушку.

– Не подымай, – сказала Настя. – Они вечером опять придут.

– Всё равно подыму, – сказал отец.

* * *

Их взяли шестерых. Ни один из шестерых ночью у обоза не был и быть не мог.

К полудню это знал весь хутор. К полудню же по хутору пошло и второе, чего Дыба не говорил: что с шестерыми поступят по закону военного времени в любом случае – придёт налётчик или не придёт. Кто сказал это первым, потом никто не вспомнил. Страшное на хуторе всегда без автора.

Я сидел в сенцах и в третий раз читал свой лист.

Одиннадцать фамилий. Никого из них я не знал в лицо. Настя знала девятерых.

– Дай, – сказала она.

– Нет.

– Ну Стёпа.

– Нет.

Она села напротив на порог, подобрав юбку, и стала смотреть на меня так же, как смотрела в тот вечер, когда я не обил сапоги.

– Ты хочешь, чтоб я по хутору бегала, как дура и не знала зачем.

– Я хочу, чтоб ты сходила в один двор.

– В какой?

Я назвал один. Она ждала второго, третьего, всех.

– А остальные?

– Во второй пойду я. К остальным сегодня не успеем.

– Почему?

– Потому что двор, который сегодня обыскали, к вечеру будут смотреть. А если девка за день обежит девять дворов – её к вечеру и возьмут.

Настя молчала.

– Дай список, – сказала она. – Я прочту и забуду.

– Ты не забудешь.

– Ну и что.

– А то, что если тебя спросят – ты будешь знать. Знающий человек говорит. Все говорят, Настя. Вопрос только – на какой день и по каким причинам.

Она встала. Я думал, она хлопнет дверью, но она подошла к вешалке и стала надевать платок.

– Что говорить-то?

– Скажешь: пусть до света уйдёт за реку и не берёт с собой ничего, что несут за спиной. Со свёртком за спиной берут на первом же плетне.

– А если спросит, от кого?

– Скажешь: слышала у правления.

– Мне не поверят.

– Выбора нет, – сказал я. – Ты не умеешь врать, и это видно за версту. Оттого и поверят.

Она посмотрела на меня очень внимательно.

– Это ты откуда знаешь? – спросила она.

– С германской, – сказал я.

Она была уже у двери, когда обернулась.

– Стёпа. А ты пойдёшь?

– Куда?

– Туда. Сам. Как он велел.

Я посмотрел на неё.

– Нет.

– Хорошо, – сказала она выдохнув, и вышла быстро, чтоб я не увидел лица.

Вернулась через два часа, скинула платок и сразу взялась мыть посуду, которая была чистой.

– Ушли?

– Собираются.

– Как приняла?

– Обругала меня. – Настя тёрла кружку. – Дурой обозвала, брехухой обозвала. А сама, покуда ругалась, сундук из-под лавки выволокла.

Во второй двор пошёл я сам – задами, через чужие огороды. Идти было десять минут, но шёл я час.

Хозяйка не пустила меня дальше сеней и слушала, скрестив руки.

– Врёшь ты всё, – сказала она, когда я договорил.

– Может, и вру.

– У меня трое.

– Тем более.

– А куда я с тремя?

– К родне.

– Родня в станице.

– Значит, в станицу.

Она стояла и молчала, и я видел, как в ней всё это укладывается, жаль, что не на то место.

– А если не тронут?

– Тогда вернётесь, и все посмеются надо мной.

Удивительно, но это оказалось главным. Не угроза, а возможность посмеяться да пошептаться. Она кивнула, подтвердив согласие.

К третьему двору мы не успели.

Мы с Настей сошлись на углу, у выгона, она шла быстро и уже издали замотала головой.

Впереди, у крайнего куреня, стояла подвода.

Его вывели, когда мы были в полусотне шагов. Немолодой, без шапки, в одной рубахе, и рубаху он придерживал у горла рукой, потому что было холодно. Его посадили на подводу. Баба шла рядом до самых ворот и что-то говорила ему в спину, а он не оборачивался.

Настя дёрнулась вперёд.

Я взял её за локоть.

– Пусти.

– Нет.

– Пусти, там же…

– Настя. – Я держал. – Если мы сейчас побежим – их станет не один, а трое.

Подвода тронулась.

Мы стояли на углу, как двое, кому просто некуда идти, и с боль. смотрели, как его уводят.

Потом Настя выдернула локоть.

– Восемь осталось, – сказала она. – Первый двор уже ушёл к реке. Во втором калитка заперта, из трубы не дымит.

– Восемь.

– Двоих успели, – повторила она.

Мы пошли домой. По дороге она сказала:

– Стёпа.

– Что.

– А если б я к нему пошла первому?

– Тогда взяли бы того, к кому мы не дошли.

Она молчала до самой калитки.

– Это не ответ, – сказала она у калитки.

– Другого нет.

* * *

Ночь на четвёртое я не спал. Я лежал и в четвёртый раз считал, что можно сделать до утра двумя винтовками и ста двадцатью патронами против правления, в котором держат шестерых, и вокруг которого стоит караул, и в котором есть двор с глухими воротами.

Выходило одно и то же. Выходило: ничего.

Отец нашёл меня ниже развилки, у одинокой вербы.

Я не слышал, как он подошёл. Я стоял на коленях над открытым подмывом и в третий раз перекладывал связанные постромками винтовки: за два дня входная глина просела, и край одного приклада показался.

– Хорошее место, – сказал отец сверху.

Я не обернулся.

– Давно знаешь?

– Со вчерашнего вечера понял, что ты от дома не просто так ходишь. Ты, когда врёшь, слишком ровно идёшь. Живой человек к дому идёт быстрее, чем от дома…

Он спустился, придерживаясь за корни, сел на корягу и стал смотреть на воду. Отсюда была видна закраина и серый лёд за ней.

– Две?

– Две.

– Патроны?

– Сто двадцать.

– На сколько это?

– На один бой. Если считать.

– А если честно?

– На полбоя.

Отец кивнул, как будто получил именно ту цифру, которую ждал.

Мы помолчали.

– Шестеро в правлении, – сказал он.

– Знаю.

– Их взяли за тебя.

– Знаю.

– Ты пойдёшь?

Я поднял голову.

Он смотрел на меня спокойно. Мне показалось, что ответа он и сам не знает.

– Нет, – сказал я.

– Почему?

– Потому что я выйду – их всё равно не отпустят. Отпустят на бумаге. А в бумаге они уже написаны.

– Это ты откуда знаешь?

– Ниоткуда. Так делают.

Отец повёл плечом.

– Ловко, – сказал он. – И удобно. Не казак ты ноне, а наказанье.

Ребро отозвалось на вдохе, хотя я не двигался.

– Скажи прямо, – сказал я.

– Прямо скажу. Ты в ту ночь взял две палки да патроны. И одного мужика с верёвки снял, и мужик тот, дай бог ему, где-то живой. А поутру взяли шестерых, и ещё один уже уехал на подводе, и я не знаю, чей он, но у него баба до ворот шла.

– Знаю.

– Хорошо, что ты всё знаешь. – Он говорил ровно и негромко. – Я тебе не про совесть. Совесть – дело твоё, я в неё не лезу. Я тебе про счёт, раз ты счётом живёшь. Одна ночь – две винтовки. И шесть человек в правлении. Сколько ночей до того, как у нас на хуторе никого не останется?

– Не считай за меня, – сказал я. – Я сам сосчитал. Шесть человек, и ещё один уже уехал. И двое из списка ушли вместе с семьями, потому что у меня в руках оказалась бумага. Вышло два на семь.

– Вышло, – сказал отец.

– А если бы я в ту ночь не пошёл, бумаги бы не было. И те двое поехали бы на той же подводе.

– И это вышло.

– Так которое из двух?

Отец долго смотрел на воду.

– Оба, – сказал он. – В том и беда, что оба.

Я молчал.

– Я тебе не запрещаю, – сказал отец. – Запрещать поздно и не мне. Я тебе одно скажу: один человек – это не сила, это случай. Сегодня случай вышел твой, завтра выйдет не твой, а платить будут те же.

– Что тогда?

– Люди, – сказал он. – И мера.

– Какие люди? Моих лет на хуторе никого не осталось.

– Это тебе так с площади показалось. – Он поднялся, отряхнул колени. – Туда приходят те, кому велено. Кому не велено, те дома сидят. Ты Гаврилу видал?

Имя прошло сквозь меня и что-то в теле задело – не картинку, а тепло, как задевает знакомый голос за стеной.

– Не видал, – сказал я осторожно.

– Он с германской с тобой в одной сотне был, – сказал отец, и я услышал в этом не подсказку, а проверку. – Он тут. И не он один.

Он полез наверх, потом остановился.

– Ты нору-то забей как следует, – сказал он. – И корягу разверни. Она у тебя лежит поперёк, будто её положили.

* * *

Днём четвёртого Гаврила пришёл сам, на гумно, будто за соломой.

Коренастый, ниже меня на полголовы и шире в плечах, чуб из-под шапки чёрный и кучерявый, и когда он усмехнулся, стало видно, что зуба спереди нет.

– Живой, – сказал он вместо здравствуй. – А мне сказали – отпели. Да и я успел.

– Отпели, да не дослужили.

– Вот и я говорю: попу деньги плочены, а покойник ходит. Непорядок.

Он бросил вилы к стенке, сел на солому и вытянул ноги.

– Солому дашь?

– Бери.

– Я не за соломой.

– А чего тогда спрашивал?

– Чтоб ты сказал.

– Ну, – сказал он. – Показывай.

– Что показывать?

– Стёпа. – Он поглядел на меня снизу вверх, и лицо у него было весёлое, а глаза – нет. – Обоз обчистили в ночь на воскресенье. Часового связали портянкой. Я тебя, брат, четыре года в одной сотне видал. Ты когда-нибудь кого-нибудь просто так по голове бил?

Я молчал.

– И постромки взял, – сказал Гаврила с укоризной. – Постромки-то зачем? Постромки – они хозяйские.

– Не на чем было нести.

Он свистнул сквозь щербину – коротко, будто удивился лошади.

– Значит, всё-таки ты.

– А если не я?

– Тогда я нынче зря шёл через полхутора с вилами, – сказал Гаврила, – и завтра будут говорить, что Гаврила у Беркутовых солому таскает. Мне такого не надо. Репутацию берегу.

Мы пошли в балку не сразу, а после обеда, порознь, и сошлись у трёх верб. От развилки спустились по закраине к одинокой вербе.

Гаврила сел на корточки над открытым подмывом, вынул одну винтовку, обтёр рукавом, снял затвор, поднял ствол к свету, заглянул с казны и вернул затвор на место – всё это он проделал раньше, чем я успел ему что-нибудь сказать.

– Мушка сбита, – сказал он. – Пока мушку не выправим, дальше полусотни шагов ей верить нельзя.

Он положил её и взял вторую.

– Эта хорошая. – Он подержал её на руках, как держат ребёнка, которого дали ненадолго. – Патроны?

– Сто двадцать.

Гаврила помолчал. Щербина исчезла за сжатыми губами.

– Сто двадцать, – повторил он. – Стёпа, ты хоть понимаешь, что это?

– Понимаю. Это два раза отбиться и один раз уйти.

– Это один раз, – сказал Гаврила. – Второго не будет: после первого нас найдут.

Он положил винтовку рядом со второй, подтянул к ложам постромку и не сразу отнял руки.

– Стёпа. А с теми шестью что?

– Ничего.

– Как – ничего?

– Так. Я не пойду.

Гаврила смотрел на меня долго.

– Я думал, ты пойдёшь, – сказал он. – Я, дурак, полночи думал, как тебя не пустить.

– Придумал?

– Придумал. Оглушить и в погреб.

– Не понадобится.

– Вижу, – сказал Гаврила и отвернулся.

– Значит, надо, чтобы не нашли.

Гаврила стряхнул со штанов приставшую солому и посмотрел на воду.

– Один ты этого не сделаешь.

– Знаю.

– Нет, – сказал Гаврила. – Ты не знаешь. Ты только что понял. Это разное.

Я не стал спорить.

– Мне нужны люди, – сказал я. – Не толпа. Трое-четверо, которые умеют молчать и умеют ходить ночью.

– Архип, – сказал Гаврила сразу. – И Тимофей.

– Придут?

– Придут послушать, но согласятся или нет вопрос уже другой.

– Что за люди?

Гаврила поглядел на меня искоса.

– И этого не помнишь?

– Приложило.

– Крепко тебя приложило. – Он поскрёб под шапкой. – Архип ещё японскую прошёл. Молчун, руки золотые, а на язык будто замок повешен. Тимофей помоложе, из грамотных: читать умеет и любит, чтоб все про это знали. Оба на хуторе. Оба сидят по дворам. И обоим оно уже поперёк горла.

– Мне пока хватит послушать.

Он поднялся, отряхнулся.

– Ходить к ним нельзя, – сказал я. – Ни тебе к обоим, ни мне ни к одному. Двое зайдут в три двора – к вечеру про это будут знать в правлении.

– И как?

– Ты пойдёшь к Архипу. Один. Днём и за делом.

– За каким?

– За долгом. Ты ему должен?

Гаврила подумал.

– Должен.

– Вот и хорошо.

– А Тимофей?

– К Тимофею пойдёт Настя. У них баба хворает, а у нас травы, что Полина приносила. Настя отнесёт и скажет одно слово. Она больше и не скажет.

– Девку впутываешь.

– Она уже впутана, – сказал я. – Со вчерашнего дня. Я её впутал не сегодня и не в это.

Гаврила посмотрел на меня непонятно.

– Ты переменился, – сказал он.

Земля подо мной на секунду стала неровной.

– Приложило, – сказал я.

– Оно и видно. – Он поднял вилы. – Раньше ты сперва делал, а после думал. Скажи где меня также приложить могут, я тоже хочу.

Он пошёл наверх и уже с края обернулся.

– Когда?

– Завтра. Как стемнеет.

– Место?

– В овраге за кладбищем. Пусть идут порознь и с разных концов. И пусть каждый придумает, зачем он там, – на случай, если спросят.

– А ты придумал?

– Я хожу к воде, – сказал я. – У меня голова.

Гаврила негромко свистнул сквозь щербину и ушёл.

Я забил нору, развернул корягу вдоль и поднялся наверх последним.

С бугра было видно хутор: два порядка куреней, дым из четырёх труб и одна из подвод у правления. Её поставили туда утром, и с тех пор она не двигалась.

До темноты оба приглашения дошли. Гаврила прошёл мимо гумна с пустой верёвкой на плече и, не заходя во двор, бросил через плетень:

– Архипу сказал. Место и время он слышал. Больше ничего.

Настя вернулась от Тимофеевых без узелка трав.

– Передала. Он выслушал.

– Что ответил?

– Ничего.

Значит согласия у меня не было. Только назначенный срок.

Шестерых пока не тронули. Ни утром, когда вышел срок, ни днём. Пока не тронули.

Глава 6
«Ядро»

Овраг за кладбищем начинался сразу за последними крестами и шёл вниз, к воде, забирая влево.

Третьего меня вывел сюда обходной путь, но сегодня я вернулся проверить место: прошёл по верхней кромке и спустился к терновнику.

К вечеру пятого марта я пришёл первым и сел на середине склона, у куста терновника, – так, чтобы видеть оба конца оврага и чтобы меня самого пришлось искать. На спуске левый бок стянуло под рёбрами, но сидя боль отпускала.

Сидел я долго. Стемнело рано, небо затянуло, и по кладбищу тянуло сырым: за два дня погода переломилась, снег на солнечных боках сошёл, и ночью подмерзало не так крепко, как раньше.

Гаврила пришёл сверху и не скрываясь.

– Стёпа!

Я не отозвался.

– Стёпа, ты тут? Я ж вижу, что тут.

– Ты меня видишь?

– На арапа взял. – Он спустился, отдуваясь, и сел рядом. – Ты бы ещё в могилу залез.

– Тише.

– Да тихо я, брат, я и шёпотом орать могу.

Он вытянул ноги и поскрёб каблуком мёрзлую землю.

– Ну и место ты выбрал, – сказал он. – Кладбище. Люди подумают, мы покойников считать ходим.

– Пусть думают.

– Так их же меньше стало, – сказал Гаврила. – Считать неинтересно.

Он сказал это и сам сморщился от плохой шутки, будто откусил кислого.

Архип появился без единого звука.

Ни шаг, ни осыпь Архипа не выдали. Он просто стоял на склоне выше нас – сухой, среднего роста, седой, с длинными висячими усами. Я поднял глаза только тогда, когда он загородил светлую полоску неба.

– Сидите, – сказал он.

Голос был тихий и без какого-либо интереса.

– Давно стоишь?

– С Гаврилиного крику.

Архип спустился, присел на корточки, вынул из кармана роговую табакерку, стукнул по ней ногтем и потянул понюшку – сперва в одну ноздрю, потом в другую. Всё это заняло у него столько же времени, сколько у другого заняло бы «здравствуйте».

– Ты вот что, – сказал он мне. – Ты сюда больше не ходи.

– Почему?

– Тропа. – Он мотнул подбородком вверх. – Покойники мало ходят, а ты уже дважды тут прошёл. Вон старый след в примятой траве, вон свежий в оттаявшей земле. Одна нога твоя ходит, и всё в одно место. Через неделю сюда собаку приведут – она тебя до самого база доведёт.

Я промолчал, уколол он меня метко.

– А как надо?

– Ходить с четырёх сторон, – сказал Архип. – И не всякий раз в одно место. И назад – не тем же следом, каким пришёл.

– Понял. Архип. Ты когда идёшь смотреть – где ложишься?

– Где ветер на меня.

– А если ветра нет?

Он помедлил.

– Тогда где пониже.

– Ложись не пониже, – сказал я. – Ложись там, откуда тебе видно две дороги сразу. Пусть лежать хуже. Лишь бы ты видел, откуда к тебе выйдут.

Архип пожевал ус.

– Это ты где выучил?

– В низине и выучил.

– Хитро, – сказал он с небольшой ухмылкой. – Ну, попробую.

Тимофей пришёл последним и особо не прятался, такую махину и не спрячешь, его шаги донеслись за полсотни.

Крупный, тяжёлый, на голову выше Гаврилы, нос когда-то ломан и сросся набок. Он остановился внизу, оглядел нас троих на склоне и не стал подниматься.

– Здорово, – сказал он.

– Здорово.

– Спускайтесь. Я к вам на кручу лазить не буду.

Мы спустились.

– Ну, – сказал Тимофей. – Меня позвали. Я пришёл. Говори.

* * *

Свободного винтовочного оружия в хуторе почти нет, зато оно есть у обоза. Списки пишут, копируют и возят одной дорогой – значит, бумагу можно взять. Одного человека мало, сотня видна за версту; нужны четверо-пятеро, желательно немые, но молчуны тоже подойдут.

Тимофей выслушал, не перебив ни разу. Потом провёл тыльной стороной ладони по усам – снизу вверх, слева направо – и сказал:

– Степан Тихонович.

– Тимофей.

– Ты младший урядник.

– Младший урядник.

– А я подхорунжий.

– Знаю.

– Ничего ты не знаешь. – Он говорил ровно, не повышая голоса, как читают приказ. – Я тебя не обижаю. Я тебе про порядок. Ежели дело военное – должен быть старший. Ежели старший – то по чину. Иначе это не дело, а шабаш.

– По чину – это ты, так и бери

Наступила тишина.

Гаврила свистнул сквозь щербину.

– Не бери, – сказал он. – Тимоха, не бери.

– Помолчи.

– Я помолчу, только ты не бери. Ты человек хороший, но ты хороший в строю. А тут строя не будет.

Тимофей повернулся ко мне.

– Ты нарочно? – спросил он.

– Наполовину, – сказал я. – Я тебе правда отдам. Только ты сперва скажи, что делать будешь.

Тимофей молчал долго, не отводя глаз. С готовым ответом он не торопился.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Только это не ответ.

– Это ответ. – Я сел на камень. – Я знаю, что делать сегодня и что послезавтра. Дальше – не знаю. Но у меня есть, с чего начать, а у тебя нет. Когда будет у тебя – скажешь, и я отойду.

– Ты отойдёшь, – сказал Тимофей без выражения.

– Ты проверь.

Архип нюхнул табаку.

– Пусть так, – сказал он. – А сколько у тебя ружей и патронов?

– Два ружья, патронов по 30 на человека.

Тимофей крякнул.

– Сто двадцать, – сказал он. – На нас четверых. Это по тридцать на брата. Это, Степан Тихонович, не отряд. Это похороны в рассрочку.

– Потому и нужно четверо, а не сорок.

– А чего добывать будем? – спросил Архип. – Ты прямо скажи. Ружья?

– Бумагу.

Тимофей поднял голову.

– Чего?

– Бумагу. Списки. Кого возьмут завтра, кого послезавтра. Ружья тоже, если попадутся. Но сперва бумагу.

– Ты бумагой стрелять планируешь? – сказал Тимофей.

– Бумагой уводят, – сказал я. – Один лист – две семьи ушли.

Архип нюхнул табаку.

– А третий не ушёл, – сказал он. – Ещё шесть за это добавили.

– Не ушёл, но может остальные уйдут.

Гаврила перестал усмехаться.

Тимофей потёр костяшкой сросшийся набок нос.

– Вот об этом я и говорю, – сказал он. – Ты решил один. За хутор. Ты, младший урядник, за все дворы решил, и людей под стволы подвёл.

– Да. Что ты от меня хочешь? Чтобы я тут в раскаяние пустился? Только тогда я один и решал, никого рядом не было! Может ты покажешь, как мне надо было решить, а не продолжим тут вину перемывать, как бабки хуторские?

Тимофей молчал.

– Сорвалось. Признаю. – сказал я. – Ты про порядок говорил. Давай порядок.

Он посмотрел на меня, потом на Архипа, потом опять на меня.

– Порядок такой, – сказал он медленно, будто сам его на ходу вытёсывал. – Перед делом каждый говорит, что видит худого. Каждый, хоть последний. И не в спину, а в глаза, до дела. Кто смолчал, а после сказал «я знал» – тому веры нет.

– Согласен.

– Не перебивай, я не кончил. А как решили – всё. Дальше приказ, и никакого «а я говорил». Кто на деле начнёт спорить – того я сам свяжу и снесу домой.

– Согласен, – сказал я. – И себя туда же считаю.

– Тебя туда же в первую голову.

Архип вытер усы тыльной стороной ладони.

– По мне, ладно, – сказал он.

– И по мне, – сказал Гаврила. – Только я одного не понял: кто ж у нас старший вышел?

– Он, – сказал Тимофей. – Покуда.

* * *

Винтовки, патроны и обе постромки я принёс к оврагу заранее и оставил под корягой в двадцати шагах. Связку перетянул на правое плечо, но бок, сволота, так и выл.

Разбирали их по очереди при огоньке свечного огарка, закрывшись полушубком со стороны оврага.

– Эта со сбитой мушкой, – сказал Гаврила.

– Эта у меня, – сказал я. – Вторая – Тимофею.

Тимофей взял и открыл затвор, закрыл, приложился, повёл стволом – и в этом движении сразу стало видно, что человек с винтовкой прожил не год и не два.

– Патроны, – сказал он.

Мы отсчитали два равных запаса – по шестьдесят. В каждом был подсумок, остальные патроны остались в бумажных пачках.

– Запиши, – сказал Тимофей.

– Куда?

– Куда хочешь. Хоть углём на доске. Учтено должно быть. Иначе через неделю никто не вспомнит, где двадцать штук.

– Записывать нельзя.

Тимофей помолчал.

– Тогда считать вслух, – сказал он. – При всех. Всякий раз.

– Вот это можно.

– А мне ружья не будет? – спросил Гаврила.

– Пока нет.

– А чего ж я тогда за огонь отвечаю?

– За то и отвечаешь, – сказал я. – Кому стрелять и когда – твоё слово. У тебя глаз на это лучше моего. А стволов будет столько, сколько добудем.

Гаврила затянул ремешок одного подсумка и замолк.

Постромки распустили на временные перевязи под полушубками. До глубокой темноты винтовки оставили под корягой, а потом вынесли разными дорогами, которые сперва проверил Гаврила.

Наверху, у кладбищенской ограды, хрустнуло.

Архип поднялся первым и уже был на середине склона, когда мы только повернули головы.

– Двое, – сказал он сверху. – Идут не таясь. Один малый.

* * *

Он не ошибся.

Первым в овраг ссыпался совсем молодой парень – длинный, в отцовском полушубке не по росту, с вьюком через плечо. За ним, отставая на два шага, шёл Мишка.

– Здорово, дядьки! – сказал парень громко.

– Тише ты, – сказал Гаврила.

– А чего тише? Тут никого. Я не из пужливых.

– А ты почём знаешь?

Парень поскрёб затылок.

– Ну… я смотрел.

– Он смотрел, – сказал Гаврила Тимофею. – Он смотрел, Тимоха.

Тимофей решил не отвечать.

Я встал.

– Ты кто?

– Семён я. Кривцов. – Он выпрямился. – Семён Кривцов, дядя Степан. Я к вам.

– Кто тебя звал?

– Никто.

– А как узнал?

Он опять поскрёб затылок и уже не так бодро сказал:

– Я и не узнавал. Я за Мишкой пошёл.

– Откуда?

– От вдовьего заднего плетня. Он вышел, по сторонам глянул и пошёл. Я думал – к реке.

Мишка стоял позади него и молчал, и молчал он не по-своему.

– Мишка, – сказал я. – Иди сюда.

Он подошёл.

Он был в той же одёжке, и сумка висела на нём так же низко, и он тут же подтянул ремень узлом – коротко, привычно.

– Кто тебя сюда послал?

– Тётка Настя. Я к вам во двор с вестью пришёл, а вас нету. Она место сказала и велела одним ходом прийти, другим вернуться.

– Тебя куда сажали? – спросил я, перебаривая желание отвесить ему подзатыльник.

– К вдове.

– А ты где?

Он молчал.

– Я спросил: ты где?

– Дядя Степан, я по задворкам. Я по улице ни разу. Я знаю, где собаки, я всех собак теперь знаю, я…

– Кто тебя видел?

– Никто!

– Кто-то видел, – сказал Архип тихо. – Всегда кто-то видит.

– Я видел, – сказал Семён. – От кладок и досюда.

Мишка сглотнул, понимая, что натворил.

– Я, дядя Степан, вам весть принёс, – сказал он, и голос у него полез вверх. – Настоящую. Я потому и вылез.

– Говори.

– Обоз ихний с околицы съезжает. Не весь, а половина. Подводы вчера с утра грузили, а нынче все шесть стояли под навесом с расписными оглоблями, и…

– Короче.

– Три подводы завтра уйдут на станицу. Я это слышал: два возчика у навеса спорили, кому какие оглобли брать, и один сказал – завтра после кормёжки три на станицу выводят. А амбар сам видел: пустой уже наполовину.

Тимофей и Гаврила переглянулись.

– Что сам видел, а что услышал? – спросил Тимофей.

– Шесть подвод и амбар видел. Про три и станицу слышал. Я на вербе сидел.

– Долго сидел?

– Полдня.

Тимофей посмотрел вверх, на чёрные ветви.

– Хорошо сидел, – сказал он. – Только с вербы тебя за версту видать.

– Я в развилке, – сказал Мишка обиженно. – Я в развилке, где сучьев густо.

Архип неожиданно усмехнулся в усы.

– Соображает, – сказал он. – Сынок, а ты как шёл-то к вербе?

Мишка стал рассказывать. Он рассказывал быстро, глотая слова, но рассказывал хорошо: от чьих-то задворок в промоину, промоиной до кладок, от кладок низом, где терновник, и всё время по чужой стороне плетня.

Архип слушал, наклонив голову.

– Гож, – сказал он мне. – Тропа у него верная. Я бы так же пошёл.

– До вербы гож, – добавил Архип. – А сюда ты хвост привёл.

Мишка вспыхнул от этих слов, как от печки.

– Дядя Степан, – сказал он. – А мне винтовку?

Стало тихо.

– Нет, – сказал я.

– Почему?

– Потому что ты сейчас к вдове пойдёшь, если препираться будешь.

– У Семёна ж нету, и у дяди Гаврилы нету, а вы им…

Он смотрел на меня снизу, и лицо у него сделалось совсем детское.

– Я, значит, зря, – сказал он.