Текст книги "Казачья воля (СИ)"

Автор книги: Михаил Тереньтьев

Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

– Не зря. – Я присел, чтобы говорить вровень. – Слушай меня. Стрелять умеет всякий дурак, а ходить по хутору так, чтоб взрослые на тебя не глядели, у тебя выходит лучше, чем у нас. Ты сегодня принёс то, чего никто из нас не принёс, но принес вместе с хвостом, но ружья я тебе не дам.

Мишка молчал.

– Ты будешь носить слово, – сказал я. – Только слово. Сперва Архип научит тебя проверять хвост. Пока он не скажет, что можно, один с вестью не ходишь. Ни ружья, ни патрона, ни ножа при тебе не будет никогда. Ни разу.

– А если…

– Ни разу, Мишка. Тебя обыщут – и с пустыми руками ты мальчишка, а с патроном в кармане ты покойник. А если забудешь, то низину вспомни.

Он кивнул. Обида осталась вся, до последней капли, и он её не спрятал – в его годы не умеют.

– И ещё, – сказал я. – К вдове вернёшься сегодня же. И будешь сидеть, пока я не пришлю. Обещаю.

Плечи у него чуть разошлись. Этого обещания ему пока хватило.

Семён всё это время стоял и перевязывал узел на вьюке. Перевязал, посмотрел, развязал и перевязал заново.

– А я? – спросил он.

– Что – ты?

– Мне-то можно?

– Тебе и двадцати нет.

– Мне двадцатый, – сказал Семён быстро.

Гаврила фыркнул.

– Ты стрелял когда-нибудь? – спросил я.

– А как же. Я на спор в шапку с полста шагов.

– В чью?

Семён осёкся.

– В свою, – сказал он тише. – Тётка потом ругалась.

– Для первой проверки годится, – сказал я. – Сегодня останешься с нами. Но в общее дело тебя не я один беру. И если ещё хоть раз крикнешь «здорово, дядьки», – пойдёшь домой и с детворой будешь в казаков играть. Понял?

– Не крикну.

– Крикнешь, – сказал Гаврила, расплываясь в улыбке, – разок и домой.

Я повернулся к Семёну и повторил про оружие, да патроны. Затем спросил зачем он пришёл.

Семён перестал трогать узел.

– А чего мне ждать? – сказал он. – Шестерых взяли, потом ещё возьмут. Я стрелять умею, ходить тоже. Вы меня сперва проверьте, потом гоните.

– Тогда порядок слушай, – сказал Тимофей. – Перед делом каждый говорит, какой видит риск. И ты говоришь, хоть самый младший. После решения спор кончен: приказ исполняешь до конца.

– Понял.

– Не «понял», а повтори.

– До приказа говорю, после приказа делаю молча.

– Теперь понял.

– Кто за что? – спросил Семён.

– Архип отвечает за след и подход, Гаврила – за огонь, Тимофей – за порядок и право остановить дурной замысел до приказа. Я веду. Ты пока учишься и один никуда не лезешь.

– А возражать мне можно?

– Нельзя.

Архип потянул понюшку.

– По мне, пусть пробует.

– И по мне, – сказал Гаврила. – Вьюк собран ладно, шапка прострелена своя.

– До первого нарушения, – сказал Тимофей.

– Значит, пойдёшь с нами, – сказал я. – Не потому, что в шапку попал. Нас немного, но что за ошибку будет я тебе уже говорил.

– Принял, – сказал Семён.

Мишку Архип вывел первым и показал другой спуск к вдовиным задворкам. Семён ушёл позже, поверху, – следом идти ему больше не дали. Когда стемнело совсем, Гаврила проверил оба выхода. Я унёс свою винтовку низом к балке, Тимофей – свою через дальние зады; под полушубками стволы держали постромки.

* * *

Назавтра сошлись у кошары.

Кошара стояла в стороне от хутора, за выгоном, – низкая, длинная, брошенная несколько лет назад, с провалившейся серединой крыши и целыми краями. Овцы в ней не жили давно, но вонь осталась с местом навечно.

Тимофей пришёл первым, сидел внутри у целого края и уже успел найти, чем недоволен.

– Вход один, – сказал он.

– Второй проломим. С той стороны, где крыша просела: изнутри его видно, снаружи – нет.

– Сегодня?

– Сегодня.

Проломили за полчаса ломом из Семёнова вьюка.

До передачи Архип дважды провёл Мишку от кошары к кладкам. В первый раз Архип прошёл за плетнём следом до конца. Во второй на плетне дрогнула тень позади; Мишка не пошёл дальше, нырнул в пролом, вышел Архипу за спину и вернулся другим ходом. Только тогда Архип разрешил ставить его в цепочку.

Гаврила занёс мою винтовку к кошаре ещё до света – в старой рогоже, под вязанкой камыша. Мушку он ночью посадил на место через кожаную прокладку. Я совместил её с прорезью целика, наведя ствол на край проваленной крыши. Выстрелом проверять было опаснее, чем оставить сомнение: шум разошёлся бы далеко, а патронов бы не прибавилось. Ствол спрятали в щели под целым краем крыши.

Пробовать решили простое.

Слово было одно: «телушка сошла со двора». Оно ничего не значило и потому годилось.

Слово пошло от меня к Семёну, от Семёна к Мишке у кладок, дальше – к вдове, Гавриле и Тимофею. Архип сидел наверху у кошары и смотрел на все четыре дороги.

Всё вышло чуть больше чем за час.

Тимофей пришёл к кошаре, сел на порог и сказал:

– Телушка сошла со двора. И искать её надо к воде, потому что там трава раньше.

– Я про воду не говорил, – сказал я.

– А мне так сказали.

Воду добавил Семён. Он объяснил это с достоинством:

– Так я ж для складу. А то что ж это: сошла и сошла. Так не говорят.

– Ежели бы это было настоящее слово, – сказал Тимофей, – ты бы нынче послал четверых человек к воде.

Семён покраснел и полез скрести затылок.

– Не он один виноват, – сказал Архип. – Ты сказал, что нести, а что добавлять нельзя – не сказал.

Я сел на порог рядом с Тимофеем.

– Правило: слово несут как есть. Ни слова назад, ни слова вперёд. Получивший повторяет его подателю. Не совпало – поправляют на месте. Своё добавишь – считай, что соврал.

Гаврила застонал.

– Опять телушка?

– Опять.

– Стёпа, у нас скоро весь хутор эту телушку искать пойдёт.

– Пусть ищут, – сказал Архип. – Все при деле, и никто ни при чём.

Стали расходиться порознь и разными концами, как условились: Архип низом, Тимофей улицей и не таясь, Гаврила через выгон, Семён с вьюком – будто и правда ходил за сеном.

Мишку я отправил первым и смотрел ему вслед, пока он не пропал за буграми.

– Седьмого, – сказал я Тимофею на прощание. – В балке, где три вербы. Как начнёт темнеть.

– Ты меня учить будешь? – Тимофей поднял бровь. – Я, Степан Тихонович, в строю с девятьсот девятого.

– Вот и научишь, – сказал я. – Заодно посмотрим, чего я не умею.

– Ты, часом, головой не сильно ушибся? – сказал сзади Гаврила. – Старшой с контузией – это у нас впервой.

– Оттого и живой, – сказал Архип.

Тимофей посмотрел на меня искоса и ничего не ответил.

К тому времени уже смерклось. Я забрал из щели винтовку, укрыл её полушубком на постромке и пошёл через дальние огороды и последней калитки оглянулся.

Глава 7
«Не по-казачьи»

Первое моё занятие было с треском провалено.

Задача была простая: подойти к трём вербам с четырёх сторон и никому не показаться. Кто выйдет к вербам последним – тот и хорош. Я нарочно так сказал, чтобы поменяли привычку: у них у всех в крови было приходить первыми.

Семён и Гаврила приняли задачу за гонку.

Почти сразу в балке шумело так, будто по ней гнали телят. Семён рвался к вербам низом, Гаврила резал ему дорогу поверху, оба уже не таились, оба хрипло смеялись, и на середине склона Семён поехал на пятках по мокрой глине и сел.

– Слышно вас было от кладбища.

– Так мы ж наперегонки, – сказал Семён.

– Я это понял. Хутор тоже поймёт.

Гаврила отряхивал колени и не смотрел на меня.

– Виноват, – сказал он. – Занесло.

– Занесло.

– Стёпа, ты не серчай. Мы четыре года в строю ходили, а тут вдруг ползай. Непривычно.

– Привыкнешь.

Тимофей стоял в стороне и смотрел на всё это без выражения. Он к вербам не пошёл вовсе.

– А ты чего? – спросил я.

– А я уже подошёл, – сказал Тимофей. – Ещё до того, как вы начали. Сижу тут с четверти часа.

– Где?

– Вон, за кустом. Сидел и глядел, как вы бегаете.

Архип всё это время сидел на корточках у самой воды и не участвовал.

Когда стало тихо, он поманил меня пальцем.

– Погляди сюда, – сказал он.

У кладок, там, где протока подходит к берегу, земля была сырая, а по краю – тонкий ледок, который днём отпускал, а ночью опять брался. По сырому шёл след.

Я присел.

– Прошли ночью, – сказал я. – Двое, один тяжелее. Идут к воде.

– Ну-ну, – сказал Архип.

– Что не так?

Он не ответил сразу. Он вынул роговую табакерку, стукнул ногтем, потянул понюшку – сперва в одну ноздрю, потом в другую – и только потом присел рядом.

– След один, – сказал он.

– Тут два отпечатка разной глубины.

– Два. Один туда, один обратно. Тот же человек. – Он показал пальцем, не касаясь. – Гляди на пятку. Тут он налегке шёл, а тут с ношей возвращался. Оттого и глубже.

Под пальцем Архипа два следа сложились в один путь туда и обратно. Я стиснул зубы: сам минуту назад разделил их на двух людей.

– Хорошо, – сказал я. – А ночью?

– И не ночью. – Архип поскрёб ус. – Ночью прихватило бы. Гляди: край у следа рваный, а не гладкий. Стало быть, шёл по мягкому, а мягко тут бывает после полудня, как солнце возьмёт. Он тут в обед был, твой мужик. И он не чужой: чужой к воде по кладкам не пойдёт, чужой обойдёт понизу.

Тимофей подошёл сзади и стоял, слушая.

– Значит, я ошибся, – сказал я громко, чтобы слышали все четверо. – Ошибся в двух местах из двух. И если б я по этому следу нас повёл, мы бы пошли не туда и не за тем.

Никто не сказал ни слова.

– Архип, – сказал я. – Как ты землю читаешь – я не умею. Учи.

Архип пожал плечами, будто его попросили одолжить топор.

– Чего тут учить, – сказал он. – Тихо ходи да слушай землю.

– Это не наука, – сказал Тимофей.

– Это наука, – сказал Архип, – только её сказать нельзя, только смотреть, да запоминать.

Расходились в тот вечер невесело.

– Зато мы с тобой первые прибежали, – сказал Семён Гавриле.

– Первые бегут – первых и хоронят. – Гаврила сплюнул. – Ты, Сёма, не тушуйся. Я уже бегал первым и добегался до того, что зуба нет.

– Тебе его на германской выбили?

– Мне его выбили на ярмарке, – сказал Гаврила с достоинством. – И не за войну, а за девку. Про это как-нибудь после расскажу.

Семён засмеялся и перестал горбиться.

* * *

Показывал Архип у камышей.

Протока была маленькая, в двадцать шагов, с намокшим бурым камышом по краю, и в нём Архип пропал так, как пропадает камень в воде.

Мы стояли на берегу вчетвером и смотрели на камыш.

– Ну? – сказал Гаврила через минуту.

Камыш стоял.

– Ну⁈ – сказал Семён.

Камыш стоял.

– Дядьки, – сказал Семён почти жалобно, – да он там утоп.

Архип поднялся в шести шагах позади нас.

Мы обернулись все разом, и это было единственное, что мы в тот день сделали слаженно.

– Как? – спросил я.

– Низом. – Он отряхнул с усов налипшее. – Вы на камыш глядели, а я по-над берегом ушёл, где промоинка.

– А в камыше?

– А в камыше я и не был. Я в него зашёл и вышел.

Гаврила захохотал и тут же зажал себе рот.

– Теперь ты, – сказал Архип мне.

Я шёл хорошо первые тридцать шагов, и знал, что хорошо, и на тридцать первом Архип сказал негромко со своего места:

– Вижу.

Я вернулся и пошёл иначе он сказал опять:

– Вижу.

На третий раз я дошёл до половины, лёг за кочку и пролежал минуту, и минута эта была честная.

– Локоть, – сказал Архип.

Локоть у меня и правда выходил из-за кочки – на ладонь, не больше.

Я вылез, сел на берегу и стал вытирать руки о траву.

– Три раза из трёх, – сказал я.

– Три из трёх, – согласился Архип без всякого торжества. – Ты, Степан, ходишь ровно, жаль земля не такая – глаз это и цепляет.

– А как надо?

– Как ей надо, так и иди. Где она горбом – и ты горбом. Где ямка – полежи в ямке. Никуда твоя верба не убежит.

– А если время? – спросил я. – Если у меня четверть часа, а идти двести шагов?

– А если козу на возу? Тут не ты решаешь, а земля и если времени нет, то не иди, покуда жить хочешь.

Я промолчал. Прозвучало обидно, но по делу.

– Хорошо, – сказал я. – Теперь моё.

– Ну?

– Один так ходить может. А четверым так нельзя: пока ты в камыше лежишь, тебя первый же дурак с бугра снимет, и ты этого даже не узнаешь.

– И что?

– Ходить парой. Один ползёт – второй лежит и смотрит. Не на того, кто ползёт, а туда, откуда могут выйти. Прополз двадцать шагов – стал, лёг, теперь смотришь ты, а второй идёт. И так до конца.

Тимофей провёл ладонью по усам.

– Долго, – сказал он, – под чужим глазом вдвойне.

– Это если глаз есть, – сказал я, – а так у нас лишняя пара глаз на затылке будет.

Тимофей не согласился, но и спорить не стал.

– Ты вот что скажи, – сказал Архип. – А кто из двоих старший?

– Тот, кто лежит.

Гаврила поднял брови.

– Как это – лежит и старший?

– Он видит. Ползущий видит траву перед носом. Лежащий видит всё. Значит, лежащий говорит «пошёл» и «стой», а ползущий слушается, будь он хоть подхорунжий.

Тимофей повернул голову.

– Это ты к чему?

– К тому, что тебе нынче придётся полежать.

Тимофей помолчал.

– Полежу, – сказал он, вздыхая.

Пробовали до темноты. Нам с Архипом хватило одного показа. Семён с Гаврилой вышли хуже: Семён полз, Гаврила смотрел на Семёна, потому что на Семёна было интересно смотреть.

– Гаврила. Ты куда глядел?

– На Сёмку. Он полз красиво.

– Он тебе не враг.

– Так и я про то же, – сказал Гаврила. – Я на друга и глядел. – Он помолчал и добавил уже другим голосом: – А он мне, между прочим, под ствол лёг. Ежели б я стрелял, я б ему в спину и попал. Ты, Сёма, вправо забирай, когда я слева.

Семён покраснел и полез скрести затылок.

– Я не подумал.

– Эхх, – вздохнул Гаврила. – Видимо мне на твоих поминках потом речь говорить, а я не мастак.

* * *

Ссора вышла к вечеру второго дня из-за отхода.

Я поставил задачу: взять условного часового у кошары и уйти. Уйти – не отбиваясь, не задерживаясь, оставив цель, если она начнёт стоить дороже.

Тимофей меня остановил на первом же слове.

– Погоди.Ты говоришь: как только заметили – уходить. А если один заметил? Их пятеро, нас пятеро, а заметил один. Ты его положишь – и дело сделано.

– А если не положу с первого раза? Второго у меня не будет. После первого выстрела на околице встанут все.

Тимофей посмотрел на меня сверху вниз.

– Не по-казачьи это, – сказал он. – Увидали – и бежать.

Тимофей удержал мой взгляд.

– Так проверим, – сказал я. – Прогоним оба раза. Сперва по-твоему, потом по-моему. Часового поставим Семёна, ему всё равно не терпится. Архип нас посчитает. Он лучше всех видит, думаю и тут справится.

Архип нюхнул табаку и ничего не сказал. Потом всё-таки ответил:

– Только уговор. Считать буду я, и спорить со мной не станете.

– Не станем.

– Ты не зарекайся, – сказал Архип Тимофею. – Ты как раз и станешь.

– Не стану.

– Уже начал.

По-Тимофееву вышло быстро.

Мы подошли к кошаре с двух сторон. На тридцати шагах Семён поднял тревогу. Тимофей всё равно рванул к нему, добежал, взял в охапку и повалил, но крик уже ушёл бы к правлению.

– Убит, – сказал Архип от кошары.

– Кто? – не понял Тимофей.

– Он убит, – Архип показал на Семёна. – А вы двое – тоже. Он крикнул. За кошарой у них ещё двое было бы, и они за пять шагов от вас.

– Это ты выдумал.

– Я выдумал, – согласился Архип. – А они бы были.

– Так их не было!

– Нынче не было. А на деле они бывают всегда. Ты, Тимофей, за кошару глядел?

Тимофей не ответил.

– И я не глядел, – сказал Архип. – Я на вас глядел, как вы Сёмку валите. Красиво вышло.

По-моему вышло медленнее и скучнее.

На пятидесяти шагах Семён поднял голову; мы легли, а потом ушли задами, не выстрелив и не крикнув, и он остался стоять у кошары один, торжествующий и никому не нужный.

– Ну и что вы взяли? – спросил Тимофей, – вы же и не сделали ничерта, только время потратили.

– Не сделали сегодня, – сказал я. – Значит, сделаем завтра. Мёртвые завтра не приходят.

Гаврила покашлял.

– Тимоха, ты вот рассуди. Нас пятеро. Ежели нынче сделаем по-твоему и одного положат – нас останется четверо. А ежели по-евонному и не сделаем – нас останется пятеро, и мы завтра пойдём опять.

– А если завтра не выйдет? И послезавтра? И никогда?

Гаврила помолчал.

– Тогда, – сказал он, – мы хоть похороним друг друга сами, а не чужие люди.

Тимофей молчал.

– Тимофей, – сказал я. – Ты меня старше и по чину, и по годам службы. Если мы потеряем одного человека – мы потеряем пятую часть отряда. Не солдата. Отряда.

– Складно калякаешь.

– Калякают на ярмарках, а я считаю. Я плохо считать не умею, меня этому долго учили.

Он поднял глаза.

– Кто учил?

Секунду я слышал, как ходит ветер в кошаре.

– Германская, – сказал я.

Тимофей смотрел на меня и явно хотел спросить ещё что-то, и не спросил.

– Ладно, – сказал он. – Прогоним ещё раз. По-твоему.

* * *

Сигналы придумали в тот же вечер, и придумали их коротко, потому что длинное никто не запомнит.

Ночью – голосом сыча. Один раз – замри. Два – уходим. Три с промежутком – сбор у кошары.

Днём – рукой. Ладонь вверх – стой. Отмашка назад – уходим. Снял шапку – сбор.

– И всё? – спросил Семён, – Мало этого.

– Много не запомнишь, – сказал Тимофей. – А в темноте и три перепутаешь.

– Я не перепутаю.

– Ты первый и перепутаешь.

Ночную проверку сделали с восьмого на девятое.

Цель поставили ложную: старый плетень у выгона. Никого там не было и быть не могло; я хотел посмотреть, как они разойдутся после сигнала.

Мишка ждал у кладок.

Ему было велено одно: как услышит два раза сыча – идти к вдовиной калитке, сказать одно слово Гавриле, который будет там стоять, и вернуться домой другой дорогой. Ни ближе ста шагов к плетню. Ни на шаг в сторону.

– Дядя Степан. А если я вас не услышу?

– Тогда сиди и не двигайся до света.

– А если…

– Мишка. Ты меня в низине слушался?

Мишка нахмурился.

– Слушался.

– А сейчас, что мешает.

– Дядя Степан, а я три дороги знаю, – сказал он. – Одна кладками и низом, где терновник. Другая канавой за дальними гумнами, там плетень упал. Третья задворками, мимо трёх колодцев, только там у крайнего собака, а она меня знает.

– Собака знает – это не дорога.

– Так она меня…

– Она знает тебя, а не того, кто за тобой идёт. Залает на него – и покажет ему, где ты. Третьей дорогой ходи только днём.

Он шевельнул губами и кивнул.

Ночь была тёмная, без луны, с низкими облаками. Мы вышли парами: я с Архипом, Тимофей с Семёном, Гаврила остался у калитки.

Шли долго, лёжа ползли.

На середине выгона Архип тронул меня за сапог. Я замер.

Мимо, шагах в сорока, прошёл человек. Не разъезд, не караул – просто хуторской, шёл с ведром, и ведро у него ритмично скрипело дужкой. Я подождал, пока скрип уйдёт, и крикнул сычом два раза.

После сигнала с той стороны не донеслось ни голоса, ни шага.

Тимофей и Семён снялись со своего места без единого слышного шага. Мы с Архипом отошли низом. Никто не побежал.

У кошары сошлись один за другим, выдержав промежутки.

Гаврила пришёл последним.

– Слово, – сказал я.

– «Телушка сошла со двора».

– Кто принёс?

– Мишка. Без добавки. – Гаврила ухмыльнулся в темноте. – Я нарочно спросил его, чего это значит. Он говорит: не знаю, велено донести.

– А Семён? – сказал Тимофей.

– А Семён нынче молчал, – сказал Гаврила с уважением. – Я даже испугался.

На разборе выяснилось: Тимофей всё время прикрывал Семёна и на обратном пути пропустил его вперёд – без приказа.

Разбор занял четверть часа.

Ошибок хватало: Семён на отходе оказался между Тимофеем и мной, я дважды заставил скрипнуть плетень. Архип шёл ровно так, как надо, но это был Архип, и это ничего не доказывало.

Хорошего было одно, и его хватило: никто не побежал, и никто не крикнул, и все пятеро оказались там, где условились, без единого слова вслух.

– Так и надо, – сказал Тимофей.

– На дело пойдём так же, – сказал я. – Я с Архипом. Ты с Семёном.

– А я? – сказал Гаврила.

– А ты сзади и выше. Смотришь и говоришь, когда стрелять.

– Из чего?

– Пока не из чего. Пока – глазом. Винтовки две: одна у меня, вторая у Тимофея.

Гаврила втянул щёку на месте выбитого зуба.

– Ну, – сказал он, – не первый раз.

Семёна отпустили первым, поверху. Тимофей дождался, пока тот уйдёт за бугор один, и только потом вернулся к кошаре.

Мишка пришёл к вдовиной калитке, как ему сказали, и оттуда ушёл другой дорогой, и я узнал об этом уже под утро.

А ещё через час он пришёл снова.

Он не должен был приходить. Он это знал.

– Дядя Степан. – Он частил и хватал воздух. – Я не сам. Меня послали. Вдова послала, у которой живу. Её брат с того берега вернулся: сам видел красный разъезд у заставы и слышал от них, что нынешней ночью пойдут к броду. Сказал, малый…

– Тише. Одно слово.

Он остановился и выдал уже спокойнее:

– Красный разъезд. Малый. Пойдёт к броду в ночь.

– В какую?

– В нынешнюю. С девятого на десятое.

Мы стояли у кошары вчетвером и молчали.

– Ну вот, – сказал Гаврила. – А телушка, стало быть, всё-таки сошла со двора.

Никто не засмеялся.

– Сколько их и куда идут? – спросил Тимофей у Мишки.

– К броду. Больше ничего не сказано.

– Вот и вся весть, – сказал Тимофей. – Ни числа, ни часа, ни зачем.

– И времени нет, – сказал Архип. – Времени никогда не дают.

– Мишка, Семёну: «Сбор у кошары. Не опоздать». Повтори.

– Сбор у кошары. Не опоздать.

– Архип, – сказал я. – Пойдём поглядим на брод. Вдвоём и с двух сторон.