Текст книги "Казачья воля (СИ)"

Автор книги: Михаил Тереньтьев

Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

К девятому часу Мишка вернулся. Слово у станичного поста приняли и повторили ему без ошибки: переправа взята, провод резан, дорога открыта. Я отправил его к тыловому двору; в выходную колонну он не встал.

Семёна я оставил.

Он это принял хуже, чем рану.

– Я могу.

– Ты левой повод не удержишь.

– Я правой.

– А стрелять чем?

Он молчал.

– Останешься при переправе, – сказал я. – Не в караул. Будешь считать: кто пришёл, кто ушёл, сколько чего свезли. Каждый день. И чтоб счёт сходился.

– Это ж бабья работа.

– Это работа, за которую тебя первым убьют, если ты в ней соврёшь, – сказал Тимофей, проходя мимо. – У нас все патроны через твой счёт пойдут.

Семён подумал и спорить перестал.

Двенадцатого мы выступили после девяти.

С рассвета у выгона собирались сорок с чем-то верховых, остальные пешие, две подводы. Гаврила ехал с Льюисом поперёк седла, и его безымянный до вчерашнего дня номер ехал рядом и вёз два диска в мешке.

Отец вышел проводить до калитки и дальше не пошёл.

– Контуженым тебя больше звать не будут, – сказал он. – Отзвались.

Он расправил бороду двумя пальцами.

– Настьку я в станицу не пущу, – сказал он. – Что бы ты ей ни велел.

– И не надо.

– Иди, – сказал он.

Мы вышли на дорогу, когда над водой ещё стоял туман, и слева, из-за бугра, к дороге выходили другие – не наши, чужого хутора, тоже с подводами, тоже вразнобой, и шли они в ту же сторону.

Глава 10
«Человек в кожанке»

Нам принесли три донесения, и Северин разложил их на столе не по времени, а по расстоянию – сначала дальнее, потом ближнее, потом самое ближнее.

Комната была тесная и холодная. До двенадцатого числа здесь заседал ревтрибунал, и от него остался длинный стол, покрытый зелёным сукном с чернильным пятном в углу, восемь стульев и портрет, снятый со стены и прислонённый к стене лицом внутрь. Северин портрет не вешал и не убирал. Он его не замечал.

Печь топили сырым, и она давала не тепло, а запах.

Северин сидел в кожанке и не снимал её третьи сутки. Не от холода. В кожанке его слушали быстрее, чем в пиджаке; он это знал и пользовался этим так же спокойно, как пером и бумагой.

Первое донесение было от второго марта и касалось ночного налёта на склад при малом обозе у хутора Затонского. Северин читал его четвёртый раз.

Часовой не убит. Часовой связан собственным ремнём и заткнут собственной портянкой. Второй часовой видел силуэт и более ничего. Из склада взято: две винтовки, около сотни патронов, две постромки из упряжи. Оставлено: шашки в количестве около пятнадцати, винтовки без затворов в количестве более двадцати, ящик с фуражными ведомостями, вскрытый и снова накрытый дерюгой.

Освобождён один задержанный.

Северин обмакнул перо и на полях против последней строки поставил короткую черту.

Не «бежал». Освобождён.

Вор берёт то, что дороже. Здесь взяли то, что можно унести бегом. Вор не станет вскрывать ящик с ведомостями и накрывать его обратно. Вор не оставит пятнадцать шашек.

И вор не будет тратить время на то, чтобы связать человека, которого проще убить.

Северин отметил и это – не как милосердие. Милосердие его не занимало и в донесениях не встречалось. Как признак: человек, не убивающий лишнего, бережёт не чужую жизнь, а собственное время и собственный шум.

Второе донесение было от десятого марта, о разъезде у брода. Оно было короче и хуже: видимо писал тот, кого там не было.

Разъезд из шести всадников и одной вьючной лошади не вернулся. Обнаружены трое убитых; трое числились пропавшими, пока взводный командир Жгун не вышел к своим одиннадцатого числа. Утрачены пять верховых и одна вьючная лошадь, четыре винтовки и один ручной пулемёт системы Льюис с тремя магазинами.

Трое пропавших. Один вышел.

Северин поставил вторую черту.

Третье донесение было от двенадцатого и было уже не о налёте, а о хуторе. Затонский поднялся в ночь на одиннадцатое вместе с половиной округи. Взяты: оружейная кладовая при правлении, телеграфная точка, переправа. Провод оборван в двух местах, столбы целы. Аппарат не повреждён.

Аппарат не повреждён.

Провод рвут все. Провод рвёт всякий, кто третьего дня держал в руках одни вилы: он видит проволоку и рубит, потому что проволока – это враг, до которого можно дотянуться.

Аппарат ломают почти все.

Этот провод уцелел у избы: его оборвали за бугром, в двух местах через несколько столбов, где искать долго.

Северин придвинул чистый лист и записал первую строку: «Действует не толпа».

Потом отложил перо.

За стеной, во дворе, кричали на лошадей и стучали чем-то железным о железное. В окно было видно кусок плетня, часть подводы и снег, который за три дня стаял в грязь и опять взялся коркой.

– Товарищ Северин.

В дверях стоял писарь – маленький, в шинели поверх пиджака, с папкой под мышкой.

– Вы просили по спискам. Тут такое дело. – Писарь положил папку и не отошёл. – Февральские листы по Затонскому и по трём соседним хуторам. Не все.

– Сколько не все?

– Одного нет. Того, где одиннадцать фамилий. Он в пакете шёл, а пакет… – Писарь замялся. – Пакет с первого числа неполный.

– С первого, – сказал Северин.

– Так точно.

– И вы говорите мне об этом тринадцатого.

Писарь молчал. Он был не виноват, и Северин это знал, и от этого дело не менялось.

– Копии окружные есть?

Писарь оживился.

– Есть! Обязательно есть. Порядок такой, что бумага в трёх местах: тут, в округе и при обозе. Я это самое и говорил, когда…

– Пишите требование, – сказал Северин. – Восстановить по окружным копиям все февральские листы по этому кусту. Не только пропавший. Все. И сверьте между собой. Если где-то расходятся – доложите отдельно.

Писарь записал, шевеля губами.

– А это… – сказал он. – Виноватых искать?

– Нет.

– Как – нет?

– Виноватого мы уже нашли, – сказал Северин. – Он взял один лист из пакета и не тронул остальные. Ему нужны были не бумаги вообще. Ему были нужны фамилии.

Писарь потоптался.

– Товарищ Северин. А ежели он их упредил? Ну, тех кто в листе стоял.

– Разумеется, упредил, – сказал Северин. – Проверьте, сколько дворов там опустело между первым и пятым числом. Мне нужна цифра, а не рассуждение.

Писарь ушёл и вернулся через час.

– Два двора, – сказал он. – И ещё один хотел, да не успел, взяли.

– Два из одиннадцати.

– Так точно.

Северин записал и эту цифру. Она была маленькая и потому убедительная: видимо не чудотверник.

– Те два двора рядом стояли?

– Нет. Один у воды, второй за гумнами.

– Родня между ними?

Писарь перелистал свою записную книжку. В ней были цифры, фамилии, стрелки и три раза зачёркнутое слово «уточнить».

– По листам не выходит.

Писарь снова зашевелил губами, теперь уже без записи. Северин не помогал.

– Один ушёл с женой, – сказал писарь. – Второй – с матерью. Значит, предупредили порознь.

– Или предупредили одного, а второй увидел пустой двор.

– Тоже может быть.

– Вот это и проверьте. Не спрашивайте, кто предупреждал. Спросите, который двор опустел раньше и кто последним видел хозяев. Один вопрос в разных местах.

Писарь кивнул и записал почти дословно.

– А того, кого взяли?

– Из дому вывели. С узлом был.

– Значит, тоже знал.

Северин поставил рядом с цифрой «два» ещё одну черту, но не стал превращать её в третью единицу. Уйти и собраться уйти – не одно и то же. Зато оба действия требовали времени. Лист не просто прочли. С ним ходили по дворам, выбирая, кого успеют вывести, а кого уже поздно.

– Пока всё, – сказал он.

Писарь дошёл до двери.

– И принесите мне не пересказ, а те записи, по которым считали дворы.

– Они черновые.

– Поэтому и принесите.

* * *

Жгуна привели в четвёртом часу.

Он вошёл быстро, сел без приглашения и сразу начал говорить.

– Товарищ Северин, я в письменном виде подавал. Там всё изложено. Это не бой был. Это…

– Сколько их было?

Жгун остановился на полуслове.

– Много, – сказал он.

– Сколько.

– Не могу знать точно. Ночь. Из кустов било с двух сторон, и снизу тоже.

Северин придвинул чистый лист.

– Тогда иначе, – сказал он. – Сколько раз стреляли сверху, с обрыва?

Жгун подумал.

– Раз пять. Может, шесть.

– Из скольких стволов?

– Из… – Он остановился опять и посмотрел на стол. – Из двух. Одна винтовка и одна дробовая.

– Дробовая, – повторил Северин и записал.

– Картечью били. У Ерохина в спине картечь. Снизу винтовка. Одна.

– А потом?

– А потом та же винтовка оказалась на том берегу.

Северин поднял глаза.

– Уточните.

– Ну, – сказал Жгун. – Тот, что бил снизу от гати, – он потом бил с низкого берега. С левой стороны. Он через воду перешёл.

– Он перешёл по вашему приказу или по своему?

Жгун не понял.

– Он ваш или их? – терпеливо сказал Северин.

– Их, конечно. Их.

– Значит, вы утверждаете, что человек, поставленный ими у входа на гать, сам, без команды, оставил своё место и вышел вам в тыл.

Жгун открыл рот.

– Я так не говорил.

Северин записал ещё строку и подчеркнул её один раз.

– Дальше. Пулемёт и магазины?

– Три. Все неполные, я сам их считал в понедельник. Патрон к нему англицкий, у нас его на весь полк было мало.

– И они это знают?

– Откуда им знать.

– Узнают, – сказал Северин.

Он положил перо.

– Ещё одно. После боя. Что они делали?

– Считали, – сказал Жгун и сам удивился. – Я лежал, а они считали. Вслух. Винтовки, коней, патроны. Один говорит: врозь считать, наши отдельно, англицкие отдельно.

– Кто говорил?

– Здоровый такой. Со сломанным носом.

– Он у них старший?

Жгун помолчал.

– Нет, – сказал он неохотно. – Старший другой. Помоложе. Он мало говорил.

– Опишите.

– Да я его толком… – Жгун потёр лицо. – Ростом с меня. Худой. Спросил фамилию и больше ничего не спросил. Я ему говорю, а он не слушает.

– Он вас не бил?

– Нет, нас не трогали, – Жгун сказал это почти обиженно. – Они и пленных не тронули. Троих держали в амбаре и кормили.

– А ушли вы как?

Жгун выпрямился.

– Через балку.

– Я спрашиваю: как вам это удалось.

– Момент выбрал. Их там баба отвлекла, крик подняла, а я…

– Конвойные из хуторских?

– Из хуторских.

– Сколько их было при троих пленных?

– Семеро.

Северин записал: «семеро при троих; охрана из необученных; на конвое дисциплины нет».

– Встаньте, – сказал он.

Жгун насторожился, но поднялся.

Северин сдвинул к краю стола чернильницу, пресс и коробку с перьями.

– Это гать. Чернильница – обрыв. Коробка – низкий берег. Покажите, где вы были, когда ударили сверху.

– Тут.

Жгун поставил палец между чернильницей и краем сукна, затем начал говорить про остальных.

– Двое впереди, трое за мной. Вьючная посередине.

Жгун разложил по сукну медные пуговицы, оторванные от шинели и хранившиеся у него в кармане. Первую положил у самого края, ещё две – дальше, три тесно сдвинул позади. Для вьючной не хватило пуговицы; он обозначил её медяком.

– Первый выстрел?

– По переднему.

– Вы только что сказали: сверху стреляли раз пять. Теперь говорите, первый выстрел был впереди.

– Впереди и сверху. Там берег загибается.

– Загибается куда?

Жгун переставил чернильницу. Потом переставил ещё раз. На третьем движении стало видно: он помнил не расположение стрелков, а направление, откуда ждал опасности после первого выстрела.

– Оставьте чернильницу, – сказал Северин. – Покажите только людей.

Жгун убрал руку.

– После первого выстрела кто отдал приказ уйти с гати, и кто услышал?

– Все.

– Откуда знаете?

Жгун посмотрел на пуговицы.

– Передний рванул вперёд. Задние смешались.

– Значит, услышал один.

– Остальные тоже могли.

– Могли, – согласился Северин. – А противник знал, что вы сделаете после первого выстрела?

– Откуда ему знать?

– Передний проход заперт огнём, сзади лошади, справа вода. Вы сами только что показали, что идти вам было некуда, кроме гати. Для этого не надо знать вас.

Жгун собрал пуговицы, но медяк оставил на сукне.

– Вьючную бросили первой, – сказал он. – Она поперёк стала.

Северин записал и это. Теперь слабая охрана пленных переставала быть единственной случайностью. Засаду выиграли не количеством стволов. Её поставили так, чтобы шесть всадников сами закрыли себе дорогу шестью лошадьми.

Северин перечитал запись и подчеркнул слова «дисциплины нет».

– Товарищ Северин, – сказал Жгун другим голосом. – Мне бы…

– Вы свободны.

– Я про то, что в письменном виде я всё как есть…

– Вы свободны, – повторил Северин. – Явитесь завтра к десяти. Вам придётся показать всё это на карте.

* * *

Дыба пришёл вечером, не постучав, и сразу сел на угол стола.

– Ну? – сказал он. – Долго мы ещё бумажки перебирать будем?

– Сядьте на стул.

Дыба посмотрел на него, помедлил ровно столько, чтобы это было заметно, и пересел.

– Я вот чего скажу, – начал он. – Затонский надо кончать. Весь. Тут не хитрость нужна, тут нужна показательная мера. Мы туда идём с эскадроном, берём с каждого двора по одному, и хутор нам сам всё выложит: и кто ходил, и куда ходил, и где пулемёт.

– С каждого двора.

– С каждого. – Дыба перекинул плеть из ладони в ладонь. – По мандату это дозволено. Я справлялся.

– Дворов в Затонском?

– Сотня с чем-то.

– Сто человек, – сказал Северин. – Из них, по-вашему, сколько знает, где пулемёт?

– Да хоть один знает – и хватит.

– Один. Из ста. – Северин снял очки, посмотрел сквозь них на свет и надел обратно. – А остальные девяносто девять?

– А остальные пусть помнят.

– Они и будут помнить, – сказал Северин. – Это единственное, в чём вы правы. Они будут помнить очень долго и очень хорошо. И у каждого из этих девяноста девяти есть родня в трёх соседних хуторах, которые пока ещё не поднялись.

От книжного довода Дыба поморщился.

– Вы всё книжками, – сказал он.

– Скажите, сколько человек ушло из Затонского с оружием.

– Много.

– Вы там были третьего числа. Сколько дворов обошли?

– Двенадцать.

– В скольких из двенадцати был мужчина от двадцати до сорока?

Дыба открыл рот и закрыл.

– В двух, – сказал он наконец.

– В двух, – повторил Северин. – Остальные восемь либо остались на германской, либо у вас в феврале, либо ушли раньше. И вот теперь вы предлагаете мне взять из этого хутора сто заложников. Где вы их возьмёте? Там бабы, старики и малолетние.

– Так их и брать.

– Их и придётся, – сказал Северин. – Разница в том, что вы берёте всех, а я – тех, за кем вернутся. Это не жестокость.

– Теперь о вашем списке. – Северин придвинул к нему третье донесение. – Двадцать шестого февраля в низине под Затонским ваши люди привели в исполнение по списку. Список у вас был. Утром считали и всё сошлось?

Дыба помолчал.

– Один не сошёлся, – сказал он, – Так там темно было, и куча. Мальчишку тоже не досчитались, да мальчишка – что.

– Мальчишка – что, – согласился Северин. – А второй?

– Взрослый. Из хуторских.

– Фамилия?

Дыба неохотно достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист.

Северин развернул его, прочёл сверху вниз, нашёл строку с крестом, поставленным неровно, и остановился. Рядом прежней рукой было выведено: «мл. урядник, георг. кав.»

– Беркутов, – прочёл он. – Степан Тихонов. Вы после были у него во дворе?

– Был. Третьего числа. Обыск делали. И ничего. Отец, девка и он.

Северин поднял голову.

– Он?

Дыба сообразил и стал багроветь.

– Так он контуженый, – сказал он. – Отец говорит: с германской контуженый, а после ещё приложило. Стоит, в землю смотрит, слова не скажет.

– Руки вы ему смотрели?

– Смотрел. Мозоли.

– А сапоги?

Дыба молчал.

– Сапоги, – сказал Северин. – Он ночью на второе лежал в глине у промоины и полверсты по ней бежал. Третьего числа вы стоите у него на базу и смотрите ему на руки.

– Мало ли кто в глине.

– Мало ли, – сказал Северин.

Он взял перо и на отдельном листе написал фамилию. Потом добавил: «мл. урядник, фронтовик, георгиевский кавалер (проверить)». Потом, подумав, приписал: «в списке от 26.02, исполнение отмечено, тело не опознано».

– Значит, всё-таки хутор жечь? – сказал Дыба почти весело.

– Нет.

– А чего тогда?

– Заложники, – сказал Северин. – Но не с каждого двора. Мне не нужны сто человек, которых никто не хватится. Мне нужны те, за кем придут.

– Это как?

– Отцы. Матери. Малолетние дети тех, кто ушёл с оружием. Списки у нас будут через три дня. Берите по спискам и берите немного. Пять – двадцати не стоят.

– Пять, – повторил Дыба. – А если за пятью никто не придёт, то вы выбирать писарям дадите?

– Писари восстановят фамилии. Вы узнаете, кто за кем в хуторе пойдёт.

– Я-то узнаю, – сказал Дыба. – Только каждый там скажет: никому не родня, знать не знаю.

– Поэтому спрашивать будете не у каждого.

Северин взял лист, на котором Дыба отметил крестом Беркутова, и положил перед ним чистой стороной вверх.

– Кто привёз задержанных двадцать шестого?

– Подводчики.

– Кто кормил их до выхода?

– При правлении кормили.

– Кто собирал соседей на опознание?

– Старший от наряда.

– Вот у них и спросите. Не у тех, кого собираетесь брать. У тех, кто уже видел, кто кому подаёт узел, кто за кем просит и кто чьих детей уводит со двора.

Дыба поскрёб ногтем золотой зуб. Плеть лежала у него на коленях, и теперь он не перекидывал её из руки в руку.

– А бумагу зачем тогда восстанавливать?

– Чтобы ваши люди не хватали первого попавшегося и не называли это приказом.

– У вас всё по бумаге.

– Нет, – сказал Северин. – Бумага показывает, с кого начать проверку. Вы всё время хотите, чтобы она думала вместо вас.

Дыба хотел ответить, но не нашёл короткого ответа, а длинных при Северине не любил. Затем подумал и ухмыльнулся, показав золотой зуб.

– А вы, товарищ Северин, не такой уж и книжный, – сказал он.

Северин не ответил.

– Ещё одно, – сказал он. – Домов не жечь. Ни одного. Сожжённый дом – это семья, которой уже нечего терять. Мне нужны семьи, которым есть что терять.

Дыба поднялся.

– А ежели он к вам сам не придёт? – сказал он от двери. – Ежели он не такой умный, каким вы его выдумали?

– Тогда его возьмёте вы, – сказал Северин. – В своё удовольствие.

Дыба вышел довольный.

* * *

Ночью он остался с картой.

Карта была плохая, окружная, с дорогами, нанесёнными от руки, и Северин уже вторые сутки правил её по донесениям: где мост, где брод, где балка, по которой можно провести подводу, а где нельзя.

Он поставил карандашом три точки.

Оружейная кладовая при правлении. Телеграфная точка. Переправа.

Потом соединил их.

Кладовая давала им винтовки. Телеграф в эту ночь они взяли целым, рассчитывая пользоваться им сами. Переправа была единственным местом, где дорога с юга входила в их землю.

Не три цели. Одна.

Он посидел, глядя на карандашную линию, и стёр её пальцем: линия была слишком заметна для карты, которую увидят посторонние.

Северин обвёл переправу и повёл линию дальше, на север, к Вёшенской, и стало видно то, что было видно всякому, кто хоть раз возил обоз: всё, что пойдёт туда, пойдёт через этот брод и через версту гати, где не разъедутся две подводы.

Он смотрел на эту линию долго.

Потом взял чистый лист и написал три распоряжения.

Первое. Восстановить февральские списки по окружным копиям и свести их в один реестр, отдельно пометив тех, чьи родственники значатся ушедшими с оружием.

Второе. Товарищу Дыбе – производить изъятие заложников выборочно, по реестру, без поджогов и без изъятий с каждого двора; о каждом взятом докладывать поимённо.

Третье. На коридор к переправе направить разведку малыми группами, с задачей не вступать в бой; отдельно – подготовить и пустить по обычным путям сообщение о движении обоза с боеприпасами, каковое сообщение действительности не соответствует.

Он перечитал третий пункт и вычеркнул слово «обычным», заменив его на «доступным им».

Тот, кто взял из пакета один лист и не тронул шашек, читает бумаги. Тот, кто читает бумаги, придёт за бумагой. И придёт туда, где, по бумаге, повезут патроны.

Оставалось решить, что писать в ложном сообщении.

Слишком много патронов – не поверит: столько по этой дороге не возят. Слишком мало – не пойдёт: не стоит риска. Северин прикинул и вывел на полях цифру вдвое больше обычной, а рядом поставил вопрос.

Он велел принести два последних требования на боеприпасы. В обоих нужду расписывали подробно, дорогу – одной строкой. В ложном же сообщении были и фамилия приёмщика, и два срока, и объяснение задержки. Чужую спешку сочинили без единого пробела.

Северин зачеркнул фамилию, один срок и пояснение. Потом вымарал строку об усиленной охране: если охрану предупредили, почему сведения о грузе доступны противнику? Ошибка должна быть обычной, а не услужливой.

Вопрос решил стереть.

Северин снял очки, сложил их и положил на карту затем подписал все три листа и позвонил, чтобы вошёл писарь.

Писарь взял бумаги и остановился у двери.

– Товарищ Северин. А ежели это не он?

– Тогда мы потеряем три дня.

– А ежели он?

Северин уже смотрел в карту.

– Тогда он придёт сам, – сказал он.