Текст книги "Казачья воля (СИ)"

Автор книги: Михаил Тереньтьев

Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– Значит, восьмого к тем, кто сидел, привезли ещё столько же, – сказал Тимофей из-за плеча. – А одиннадцатого половину увезли.

– Или ту половину, или эту.

– Или ту, или эту, – согласился Тимофей. – И которую – мы не знаем.

– Значит, половину увели.

– Или отделили.

– Куда отделили?

– Этого она не знает, – сказала Полина. – Она знает про рубахи.

Третьим пришёл Мишка.

Он ходил не в станицу – в станицу я его не пустил и сказал об этом трижды. Он ходил до нашего дальнего поста и от него к кладкам, и там, у кладок, дважды в неделю встречался человек, который возил продовольствие в тот самый хозяйственный двор.

– Он не наш и не ихний, – сказал Мишка, частя. – Он подрядчик. Он и раньше туда возил, ещё при старом. Он возит хлеб и капусту, и возит через день, и заезжает через задние ворота, потому что у передних поворот узкий и подвода не влезает.

– Он тебя знает?

– Нет. Он с бабой разговаривал, а я рядом сидел и удочку держал.

– Ты с удочкой сидел?

– С удочкой, – сказал Мишка обиженно. – Я и рыбу поймал. Две.

Гаврила коротко фыркнул.

– И когда он в следующий раз повезёт? – спросил я.

– Завтра, тринадцатого, повезёт. Потом пятнадцатого.

– А четырнадцатого?

– Четырнадцатого не повезёт, – сказал Мишка. – Он сказал бабе: «Четырнадцатого не жди, у них там движение».

– Отца моего он видел?

– Видел седого старика в папахе, – сказал Мишка. – Баба про Тихона Беркутова спросила. Подрядчик сказал: «Живой. Сам к амбару ходит». Это он одиннадцатого видел, когда хлеб сгружал.

Мы стояли и смотрели друг на друга.

– Движение, – сказал Тимофей.

– Этап, – сказал Архип.

Я разложил на столе то, что у нас было, и того, что у нас было, оказалось мало.

Задние ворота, через которые ходит подвода с хлебом. Четверо снаружи, из них один на крыше. Левый амбар. Половина людей отделена и, по всему, пойдёт четырнадцатого. Пятнадцать рубах.

И ни одного человека внутри. И никакого понятия о том, кто у них там сидит на замке ночью, сколько их в караулке, где ключ и в котором амбаре мой отец.

– Мало, – сказал Тимофей.

– Мало.

– Ты понимаешь, что мы идём вслепую?

– Не вслепую, – сказал я. – Вполглаза.

– Это одно и то же.

– Нет, – сказал я. – Слепой не знает, где стена. А мы знаем, где ворота и когда их открывают.

Тимофей провёл большим пальцем по краю стола и не стал возражать.

– Когда? – спросил он.

– В ночь на четырнадцатое, – сказал я. – Раньше нельзя: мы ещё не всё знаем. Позже нельзя: утром четырнадцатого их поведут.

Полина стояла у порога и всё это слушала.

– Степан, – сказала она.

– Что.

– Ты сейчас говоришь так, будто это задача.

– Это и есть задача.

– Там твой отец.

– Знаю.

Она подошла ближе.

– Я не про то, – сказала она, и голос у неё стал твёрже. – Я про то, что ты сейчас всех убедишь, что считаешь, а сам пойдёшь и полезешь первым туда, куда посылать некого. И это будет не расчёт, а страх, только в другой одёжке.

Я посмотрел на неё.

– Может быть, – сказал я.

Она такого не ждала.

– И что?

– И ничего, – сказал я. – Мне от тебя нужно не это. Мне нужно, чтоб твоя баба в станице к завтрашнему полудню сказала одно: пятнадцать рубах – это те, кого увели, или те, кто остался.

Полина постояла.

– Скажу, – сказала она. – К полудню.

– И ещё одно.

– Ну.

– Хлеба ей отвези. Не за работу. Просто отвези.

Она пошла к подводе и уже от неё обернулась.

– Ты мне не ответил.

– Не ответил, – сказал я.

Глава 18
«Срыв»

Последнюю весть Полина привезла тринадцатого, к вечеру, и привезла не ту, которую я просил.

Я просил узнать, какие пятнадцать рубах остались – те, кого увезли, или те, кто остался.

– Не узнала, – сказала она. – Она не считает по людям, она считает по рубахам. И рубахи она не по счёту берёт, а мешком.

– Значит, не знаем.

– Не знаем, – сказала Полина. – Зато знаем другое.

Она развязала платок и достала оттуда обрывок обёрточной бумаги, на котором рукой, привычной к письму не больше двух раз в год, было выведено четыре слова.

«Хлеб раньше. Ещё затемно».

– Это она?

– Это она. Подрядчику вчера сказали: пятнадцатого не жди, а четырнадцатого вези, и вези рано, до свету, потому что после свету во дворе будет не пройти.

Настя стояла рядом и держала в руках то, что несла, и не ставила.

– Это точно? – спросил я у неё, потому что весть шла её маршрутом.

– Через два двора, – сказала Настя. – Первая взяла у колодца, вторая принесла к вербе. Бумага не мокрая, не мятая. Никто её не разворачивал.

– А час?

– Часа нет.

– Мне нужен час.

Настя поставила наконец то, что держала.

– Час я тебе назову, – сказала она. – Только назову не с бумаги, а с головы. Подрядчик живёт на Кривом, у него до станицы девять вёрст, и он всегда выезжает так, чтоб приехать к первому свету, потому что в темноте у него подвода в промоине садится. Стало быть, выедет в третьем часу.

– Ты его знаешь?

– Я его знаю восемь лет. Он к нам зерно возил.

– Честный?

– Он не честный и не бесчестный, – сказала Настя. – Он возит. Ему что тот хлеб, что этот.

– А донесёт?

– Донесёт, ежели припечёт. И не донесёт, ежели не припечёт. – Она подумала. – Он про вас не скажет, покуда ему за это ничего не будет.

– А если он нынче выедет в четвёртом?

Настя посмотрела на меня, и я увидел, чего ей стоило то, что она собиралась сказать.

– Тогда я ошиблась, – сказала она. – И тогда вы будете лежать у промоины лишний час.

– И только?

– И только, – сказала она и отвернулась.

Я подождал.

– Настя.

– Что.

– Час назвал я, – сказал я. – Ты сказала, что думаешь. Считать буду я, и, если выйдет не так, спрос не с тебя.

Она ничего не ответила и ушла в сени, и оттуда я услышал, как она передвигает вёдра, которые двигать было незачем.

Полину и её я в ту ночь оставил в Затонском и сказал об этом прямо и один раз.

– Ты нам туда не идёшь, – сказал я Полине.

– Я и не собиралась.

– Собиралась.

– Собиралась, – согласилась она. – Но не пойду. Я там буду лишняя, а лишний человек в темноте – это тот, кого свои же и застрелят.

– Ты это сама придумала?

– Мне это Настя сказала. Твоими словами. У неё их теперь много.

Она пошла к двери и от двери сказала, не оборачиваясь:

– Степан. Ты его выведи.

– Постараюсь.

– Не старайся. Выведи.

– Так не бывает.

– Знаю, – сказала Полина. – Всё равно выведи.

Мишку я отправил к кладкам, на нашу сторону, с одним делом: как подвода пойдёт мимо кладок – донести на дальний пост два слова.

– Только два, – сказал я. – «Хлеб пошёл». И назад.

– А если не пойдёт?

– Тогда сиди до света и иди домой.

* * *

Промоина резала продовольственную дорогу в четырёх верстах от станицы.

Место было такое, что лучше не придумаешь и придумывать не пришлось: дорога тут сужалась, обходя размыв, и всякая подвода шла по краю, шагом, и возчик слезал и вёл лошадь под уздцы, потому что иначе колесо сползало.

Мы легли в третьем часу.

Лежали в бурьяне по обе стороны размыва: я, Тимофей и наш молодой – с одной, Архип – с другой.

Ночь была холодная и ясная, и это было плохо. В ясную ночь дорогу видно шагов на восемьдесят, и всякий, кто по ней едет, видит на восемьдесят шагов тоже.

Ждали час с четвертью, и весь этот час я думал не про караул и не про амбар, а про то, что Настя сейчас сидит в Затонском и считает те же самые минуты.

Подвода пришла в четверть пятого.

Их было двое: подрядчик, немолодой и толстый, в бабьем платке поверх шапки, и при нём почти взрослый парнишка, спавший на мешках.

Взяли их без шума, у самого размыва, когда подрядчик шёл под уздцы.

Он не испугался. Он оглядел нас, сосчитал и вздохнул.

– Ну вот, – сказал он. – Я так и знал, что этим кончится.

– Ты нас знаешь?

– Я вас не знаю и знать не хочу. Я знаю, что рано или поздно кто-нибудь эту подводу возьмёт. Она с хлебом, а нынче хлеб – это самая опасная вещь на свете.

– Сколько тебе до ворот?

– Час.

– Через какие заезжаешь?

– Через задние. У передних поворот узкий.

– Кто открывает?

– Тот, кто стоит.

– А тебя знают?

Подрядчик посмотрел на меня внимательно.

– Меня знают, – сказал он. – Меня знают в лицо, и я туда езжу с осени.

Вот это и было первое, чего мы не учли.

– Хорошо, – сказал я. – Поедешь ты.

Он замолчал.

– Ты поедешь на своём месте, с вожжами, и скажешь то, что говоришь всегда. Мальчишку мы оставим тут, а вместо него сядет наш. И под мешками поедут ещё двое.

– А если я закричу?

– Ты не закричишь, – сказал Тимофей.

– Это почему?

– Потому что ты и в феврале не кричал, – сказал Архип от лошади. – Ты в феврале нашего человека вёз в мешках до Кривого и никому не сказал.

Подрядчик долго смотрел на Архипа.

– Это не я, – сказал он.

– Это ты.

– Ну, положим, я. – Он поправил платок. – Только тогда я знал, что везу. А нынче не знаю.

– Нынче ты везёшь хлеб, – сказал я. – И на воротах скажешь про хлеб. Всё.

Он подумал.

– А после? – сказал он. – Мне после туда ездить.

– После тебе туда ездить не придётся, – сказал я. – Ни туда, ни куда.

– Ну хоть честно, – сказал подрядчик.

– У тебя дома кто? – спросил Тимофей.

– Баба и дочь.

– Далеко?

– На Кривом.

Тимофей поглядел на меня.

– К вечеру у него дома будут, – сказал он. – Вернётся живой – спросят с него. Не вернётся – спросят с них.

– И что ты предлагаешь?

– Ничего не предлагаю. Я говорю вслух то, о чём мы иначе вспомним послезавтра.

Подрядчик слушал молча.

– Теперь так, – сказал я ему. – Как выедешь со двора – не езжай на Кривой. Езжай к нам. Бабу и дочь заберём нынче же.

– А подвода?

– Подводу бросишь.

– Подвода не моя, – сказал подрядчик с тоской. – Подвода казённая.

– Тем более бросишь.

Он вздохнул так, будто ему разом перечислили все его несчастья, и полез на облучок.

Парнишку отвели за размыв, к двум постовым с дальнего рубежа. Оба остались с ним и в дело не пошли; после нашего возвращения его должны были отпустить.

Расположились так.

Подрядчик на облучке. Рядом с ним, вместо парнишки, шестой наш – молодой, которого Тимофей выучил первым и который умел молчать. Под мешками, в задке, легли я и Тимофей.

Архип пошёл сам по себе, полем, и должен был к нашему приезду лежать в той тени у плетня, где он лежал двенадцатого.

Гаврила со своим номером ушёл ещё раньше – с Льюисом, в обход, к тому месту за задними воротами, откуда простреливается выход в поля.

– Три диска, – сказал он мне на прощание.

– Помню.

– И ещё триста в мешке.

– Помню.

– Я тебе это говорю, – сказал Гаврила, – чтоб ты нынче на меня рассчитывал. А то ты за месяц привык, что нельзя.

В трёх дисках лежал сто сорок один. Ещё триста Гаврила взял в мешке отдельными пачками; восемьдесят три оставили в маркированном ящике на дальнем посту.

Ехали час.

Мешки давили на грудь, на каждой колдобине сползали ниже, а хлебная пыль забивала рот.

За версту до станицы подрядчик заговорил, не оборачиваясь и вполголоса, будто с лошадью:

– Слышь. У них там со вчерашнего конные.

Я приподнял край мешковины.

– Какие конные?

– А я почём знаю какие. Приехали к вечеру, десятка два, и стали во дворе. Мне баба сказала, у которой я молоко беру.

– Двор большой?

– Двор большой. Только теперь он не большой.

* * *

Задние ворота открыли сразу.

Открыл их не тот, кто открывал всегда.

Я лежал и слушал, и слышал, как заскрипело, и как подрядчик сказал своё «хлеб везу», и как ему ответили. И ответили ему не так.

– Стой. Чего везёшь?

– Хлеб.

– Кто такой?

– Да я ж через день.

– Слазь.

Голос был молодой, злой и совсем незнакомый: подрядчик после сказал, что этого на воротах он не видал ни разу.

Ворота были уже за спиной. Подвода стояла во дворе.

– Слазь, говорю. И мешки скидывай, поглядим.

Тимофей рядом со мной не шевельнулся.

Я досчитал до двух и вышел из-под мешковины.

Молодой воротный потянул винтовку с плеча, но наш парень с облучка уже стоял рядом: ударил снизу по ложе и вжал его в створку. Тимофей подхватил выпавшую винтовку и отшвырнул под подводу, а наш стянул воротному руки его же поясом и толкнул за колесо.

Дальше было три или четыре минуты, и я помню их не подряд.

Помню, что во дворе было светлее, чем я думал: уже начинало сереть, и горели два костра. У них грелись одиннадцать из вчерашних конных. Четверо держали винтовки, остальные поставили свои под навесом у конюшни.

Помню, что справа, у левого амбара, стояли выведенные.

Их было человек пятнадцать, и они стояли не как заложники, а как ждут подводу: с узлами, кучкой, и двое сидели на земле.

Их уже строили. Этап уходил не в полдень. Этап уходил на рассвете.

Помню Дыбу.

Он вышел из-за угла конюшни – с плетью, как всегда, – и он сначала не понял. Он видел подводу, возчика и людей у подводы и секунду думал, что это его люди.

Потом он понял.

Он не крикнул «тревога». Он повернулся и пошёл, быстро, к тем пятнадцати у амбара, и на ходу вытащил револьвер, и я закричал раньше, чем сообразил, что кричу.

Он выстрелил три раза.

Не в нас. В них.

Первый – в стоявших, второй – в них же, третий – уже падая, потому что к третьему выстрелу его достали и Тимофей, и я, и наш молодой с облучка.

Он упал у самой стены амбара и больше ничего не сказал.

Я подошёл к нему через минуту, потому что надо было забрать бумаги, если они при нём есть.

Бумаг при нём не было. Была плеть, был револьвер, был кисет и была сложенная вчетверо расписка о получении сорока пудов овса, и больше ничего.

Я стоял над ним и ждал, что во мне что-нибудь на это отзовётся.

Ничего не отозвалось. Было некогда.

Двое из тех пятнадцати остались лежать.

Дальше пошло совсем быстро.

От костров выстрелили дважды. Одна пуля пробила борт подводы, другая распорола мешок над моим плечом. Я лёг за колесом, Тимофей – за каменным корытом. Архип с тёмной стороны плетня прижал правую половину двора к амбарной стене, а Гаврила провёл очередью между кострами и навесом с винтовками. До оружия никто не добежал.

Из караулки полезли остальные конные, но второй номер показал Гавриле дверь, и очередь легла перед самым порогом. Дверь захлопнули; потом из двух окон стреляли во двор, не видя нас за подводой и корытом.

Конные, что грелись у костров, были не в сёдлах, и это решило всё: пока человек добежит до коновязи и сядет, проходит время, которого хватает.

Архип ударил от плетня – в тень никто не смотрел.

Гаврила за задними воротами дал длинную перед коновязью, и лошади там пошли. Те, кто пытался пройти к оружию вдоль конюшни, легли за колодой; остальные занялись лошадьми вместо нас.

– Амбар! – крикнул я.

Замок сбили прикладом.

В амбаре сидели ещё девять.

Они не вышли.

Они сидели в темноте у стены и не двигались, потому что за десять дней их выводили один раз и вывели тогда не всех.

– Свои! – сказал я. – Выходи.

Никто не встал.

– Наши, – сказал Тимофей от двери. Сказал он это ровным уставным голосом, которым за месяц выучил четырнадцать приданных. – По одному. Держаться за идущего впереди. Пошли.

Они встали и пошли.

* * *

Отца я нашёл не в амбаре.

Он был среди тех пятнадцати, во дворе, – среди тех, кого уже вывели и построили, и он стоял с краю, и на нём была та же шапка, в которой его взяли.

Он сидел на земле у стены и держал за плечи человека, лежавшего рядом.

– Батя.

Он поднял голову.

– Живой, – сказал он.

Он сказал это тем же голосом, каким у калитки велел мне войти в дом.

Я взял его подмышки, чтобы поднять.

– Не меня, – сказал отец.

– Батя.

– Не меня. – Он говорил медленно и раздельно, и он расправил бороду двумя пальцами, хотя рука у него была в крови. – Этого. Он с утра сидит, у него нога.

– Тебя.

– Я сам пойду, – сказал отец. – А он не пойдёт.

Я стоял над ним секунду.

Мне надо было бы поднять его и вынести, и потом вернуться, и на всё это ушло бы вдвое больше времени, чем у нас было.

Я поднял того, у кого была нога.

Отец встал сам, ухватившись за стену, и пошёл, и шёл он худо, но шёл.

Выводили через задние ворота и дальше в поля. Того, у кого была нога, ещё одного раненого во дворе и двоих ослабевших из амбара положили на казённую подводу, сбросив с неё оставшиеся мешки. Остальные шли сами.

Тимофей взял это на себя, как только увидел, что я занят.

Он поставил своих двоих у ворот, поставил спасённых цепочкой, велел старикам держаться за молодых, а подводу с четырьмя неходячими пустил первой. Потом повёл, и вся эта работа заняла у него меньше времени, чем у меня уходило на то, чтобы её объяснить.

Гаврила перестал стрелять, когда мимо него пошли люди.

Он лежал за камнем в тридцати шагах от ворот, и он не стрелял всё то время, пока цепочка шла мимо, и начал снова, только когда прошёл последний.

Второй номер под стеной набивал опустевшие диски из мешка. Гаврила бил в два приёма: пока открывали амбар и после того, как цепочка прошла ворота. Не в людей на дороге – в подступы к оружию и коновязи.

У развилки, за полверсты от двора, Тимофей остановил меня.

– Северина там нет, – сказал он.

– Знаю.

– Ты уверен?

– У конюшни шесть заводных без сёдел, а крюки пустые. И старик из амбара видел: Северин ушёл с час назад, с папкой, шестью верховыми и тяжёлой подводой.

Тимофей посмотрел назад, туда, где над двором уже поднимался дым: кто-то из наших или из ихних поджёг солому у навеса.

– Догнать можно, – сказал он.

– Можно.

– Час, много полтора. Он с подводами и с людьми, он идёт шагом.

– Можно, – повторил я.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Решение уже было между нами, но произнести его должен был один.

– Скажи ты, – сказал Тимофей.

– Почему я?

– Потому что если скажу я, ты после будешь думать, что тебя удержали. А я не хочу, чтоб ты так думал.

– У нас двадцать два человека, – сказал Тимофей. – Из них четверо не идут.

– И два поста, – сказал я.

– И два поста.

– Веди.

Он повернулся и пошёл. По дороге мы к этому разговору не возвращались.

К своим вышли к полудню четырнадцатого.

На дальнем посту Мишка уже сидел у кладок. Когда подвода прошла, он передал постовому ровно два слова – «Хлеб пошёл», дождался дословного повтора и дальше нашей линии не ходил.

Спасённых оказалось двадцать два: девять из амбара и тринадцать из тех, кого уже вывели.

Из двадцати двух пятеро были бабы, трое – старики за семьдесят и один – мальчишка младше Мишки. Остальные – мужики, у которых сыновья и братья стояли по нашим постам. За них и брали. Двое остались во дворе. Ещё двенадцать человек – те, кого увезли одиннадцатого, – были где-то за линией, и про них мы не знали ничего, кроме того, что они где-то есть.

Подрядчик довёз четверых неходячих до перевязочной, там бросил казённую подводу и пошёл с нами. Двое тыловых верховых тем же утром вывезли с Кривого его жену и дочь; у дальнего поста он встретил обеих. Парнишку после проверки отпустили домой.

У Льюиса за двор и отход ушло двести сорок четыре. Из взятых четырёхсот сорока одного вернули сто девяносто семь; ещё восемьдесят три дожидались на посту. К вечеру Гаврила снова разложил двести восемьдесят: сто сорок один в три диска, сто тридцать девять отдельно.

Отца отвели в Затонский.

У него были ссадины на скулах и на запястьях; фельдшер счёл два ребра треснувшими. Неделю отец ходил боком, и первое, что он сказал, когда Настя стала его раздевать, было:

– Кадушку подняла?

– Подняла, – сказала Настя.

– А вертушку?

– И вертушку. Второй раз уже.

– И то дело.

Он посидел и потом спросил:

– Двоих потеряли?

– Двоих.

– Кого?

Я назвал.

– Первый мне позавчера цигарку свернул, – сказал он. – У меня руки не гнулись, а он свернул.

Больше он в тот день ничего не сказал.

Двоих убитых во дворе привезли через два дня, шестнадцатого: четырнадцатого туда идти было нельзя, а пятнадцатого дорогу размыло дождём.

Их привезли и отдали семьям. Семьи назвали их имена.

Гаврила ходил на оба выноса и на обоих стоял в стороне, у плетня.

– Ты чего не подходишь? – спросил я его на втором.

– А я чужой, – сказал Гаврила. – Их семьи хоронят. Я-то при чём?

– Ты их вывел.

– Двоих не вывел, – сказал он и ушёл со двора.

Ультиматум остался неисполненным ни в первом пункте, ни во втором.

Посты стояли.

Посыльный четырнадцатого утром к переправе не приехал.

Он приехал шестнадцатого, и привёз он не бумагу, а слова, и слов было немного: что за Дыбу спросят, что списки целы и что срок теперь не назначается.

– Как это – не назначается? – спросил Гаврила.

– А так, – сказал Архип. – Срок был, чтоб мы дёргались. Мы дёрнулись. Теперь им срок не нужен.

– А про заложников что? – крикнул Гаврила через воду.

– Про заложников ничего, – сказал посыльный. – Мне велено сказать три вещи, и я их сказал.

– Ты хоть знаешь, где они?

Посыльный помолчал.

– Нет, – сказал он. – И знать не хочу.

Вот в этом он не соврал.

Я стоял на гати и смотрел на тот берег, где посыльный уже разворачивал коня.

Двенадцать человек были где-то там.

И тот, кто увёз их затемно, знал теперь про нас на одну вещь больше, чем позавчера: он знал, что мы придём.