Текст книги "Казачья воля (СИ)"

Автор книги: Михаил Тереньтьев

Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

– Ты его помнишь?

Архип посмотрел на меня.

– Я его записал, – сказал он и вынул из-за пазухи вторую бересту.

Разошлись по делам в шестом часу.

Тимофей взял на себя средний пост – тот, что в середине балки, четверо. Гаврила со своим номером – выход, но не на выход, а выше, на кромку, откуда простреливается всё дно.

– Диск ставлю полный, – сказал Гаврила. – Сорок семь.

– А второй?

– Второй у него. – Он показал подбородком на своего номера. – Третьего у нас больше нет.

– С двумя пойдёшь?

– С двумя, – сказал Гаврила. – Девяносто четыре патрона. Ежели я за девяносто четыре не закрою выход, то и за двести не закрою.

Он подумал.

– И вот ещё, Стёпа. Ты меня в этот раз не жди. Я начну по знаку, а знак ты дай простой, чтоб его и дурак не спутал.

– Какой?

– Шапку пусть снимет тот, кого оттуда видно, – сказал Гаврила. – Тебя оттуда видно.

Архип лёг на час. Ему было идти дважды: сперва вести нас балкой, а после – дальше, за выгон, с чужим словом, которого никто из нас, кроме него, не знал.

Мишку я поставил на своё место в тыловой цепи: от тылового поста к кошаре и обратно, ни шагу южнее.

Он не спорил.

Это было первое, что меня в тот день по-настоящему удивило: он не спорил, не просился и не начал частить. Он выслушал, повторил, что ему сказано, подтянул ремень старой холщовой сумки и пошёл к лошадям. Сумка, как и в феврале, висела ниже колена: за три с лишним месяца он вырос не настолько, насколько сам считал.

– Ты чего? – спросил я его вслед.

Он обернулся.

– Ничего, – сказал Мишка. – Я нынче своё сделал.

Тимофей проводил его глазами.

– Он за три с лишним месяца ни разу не переврал, – сказал он.

– Ни разу.

– А ведь ему пятнадцать.

– Пятнадцать.

– Ты его выучил?

– Я ему сказал не выдумывать, – ответил я. – Остальное он сам.

– Ну, – сказал Тимофей, – тогда и мне так же скажи.

Глава 23
«Прорыв»

Вышли седьмого, в седьмом часу утра, и вышли с двумя сроками.

Первый срок был на девятый час: если балка окажется такой, как её начертил Архип, снимаем малый пост и идём дальше.

Второй был на полдень: если малый пост окажется не малым или если по дороге что-нибудь переменится – сидим до полудня, смотрим и решаем заново.

Перед самым выходом Тимофей отвёл меня в сторону.

– Один вопрос, – сказал он.

– Ну.

– Что делать, если тебя не станет слышно.

Этот вопрос он задавал перед каждым делом с апреля, и каждый раз я отвечал по-разному, потому что каждый раз было по-разному.

– Задача та же, – сказал я. – Открыть балку и держать выход.

– А если для этого надо будет пойти не той дорогой, какую мы нынче наметили?

– Значит, не той.

– И спрашивать не у кого.

– И спрашивать не у кого, – сказал я. – Тогда ведёт Архип, а ты прикрываешь. Он землю знает, ты людей держишь. Спорить будете после.

Тимофей поправил ремень винтовки.

– Скажи это при всех, – сказал он.

Я сказал это при всех.

Тридцать два человека выслушали, и никто ничего не спросил, и это мне не понравилось: когда не спрашивают, обычно не поняли.

– Повтори, – сказал я старшему третьей пары.

Он повторил. Повторил не слово в слово, а по смыслу, и по смыслу – верно.

– Годится.

Шли десятью парами и одной группой в двенадцать конных – тем самым резервом, который нам в апреле разрешили держать и который с тех пор не разрешали трогать.

Мишку я оставил на тыловом посту.

Он не спорил и в этот раз, и это было хуже, чем если бы спорил: в феврале он спорил, в марте просился, в апреле обижался, а нынче просто кивнул и пошёл к лошадям.

– Обиделся? – спросил я.

– Нет.

– Врёшь.

– Вру, – сказал Мишка. – Только вы меня всё равно не возьмёте, а я всё равно пойду, куда велено. Чего зря говорить.

Кривой брод перешли в восьмом часу утра.

Вода стояла низкая, по колено, и два камня в ней лежали там же, где лежали в апреле, и Тимофей, проходя, тронул один сапогом – не для дела, а чтоб убедиться.

Перешли двумя партиями, конных отдельно, и на переходе потеряли двадцать минут: у одной лошади в воде разболталась подкова, она захромала, и её вывели ниже по течению, сняли подкову и перепрягли вьюк. Тимофей за эти двадцать минут не сказал ни слова, а после сказал одно:

– В другой раз кузнеца с собой.

Кузнеца у нас не было с апреля, и он это знал, и я это знал, и сказано это было не мне, а тем, кто слушал.

От брода до трёх верб шли левым берегом.

От верб Архип свернул с дороги и повёл нас туда, где никакой балки не было видно. Первые триста шагов шли по чистому; всё это время мне казалось, что сейчас выяснится ошибка.

Потом земля пошла вниз.

Балка открылась сразу, как открываются такие балки: только что её не было – и вот ты уже в ней по плечи.

– Тут, – сказал Архип.

Он спустился первым и постоял на дне, поворачиваясь.

– Вон там верба о двух стволах, – сказал он. – От неё и считай. До малого поста восемьсот шагов, до узкого места – верста с четвертью, до выхода – три версты без малого.

– Ты шаги считал?

– А как же, – сказал Архип. – Я ночью шёл, иначе не пройдёшь.

* * *

Малый пост стоял на повороте, там, где Архип и поставил на бересте точку.

Их было четверо. Трое после ночного караула спали, а четвёртый сидел наверху, на кромке, привалившись к кусту, хотя мы ждали часового на дне.

Архип поднял руку, и вся колонна остановилась.

Мы простояли, наверное, минуту.

Потом Архип показал двумя пальцами вверх и вбок, и Тимофей взял двоих и пошёл поверху в обход, и на это ушло ещё минут двадцать, за которые никто из тридцати двух не переступил с ноги на ногу.

Взяли всех четверых.

Взяли тихо и без единого выстрела, и один из них даже не проснулся, пока ему не заткнули рот.

– Держать тут, – сказал я. – Двоих оставить. Не бить.

– Не будем, – сказал Тимофей.

Мы прошли дальше по дну и прошли, наверное, версту, и балка тут стала шире, а потом сузилась – в том самом месте, где, по Архипу, она была в одну подводу.

Вот тут по нам и ударили.

Ударили сверху, с левой кромки. От большого поста навстречу малому шёл человек – менять или нести что-то. С двухсот шагов он заметил последнюю пару, повернул назад и успел добежать.

Всё это я узнал потом.

В ту минуту по нам били с левой кромки, а мы стояли в узком месте, где нельзя разойтись.

Конь подо мной сел на задние ноги и упал сразу.

Он упал влево, и я успел выдернуть ногу, и всё равно он придавил мне вторую, и меня протащило по осыпи вниз и вбок, в промоину, которая шла от дна балки под кромку.

Промоина была глубокая, узкая и глухая – с одним входом и без выхода.

Когда я перестал катиться, надо мной осталась узкая полоса неба.

Конь лежал наверху, в двадцати шагах, поперёк дна, в самом узком месте. Колонна не могла пройти, пока его не оттащат.

Это было хуже ноги.

* * *

Первое, что я попробовал, – вылезти обратно тем же путём.

Не вышло. Осыпь, по которой меня стащило, была сухая и живая, и на третьем шаге она поехала, и я съехал на дно и остался лежать.

Второе, что я попробовал, – крикнуть.

Я успел раз, и на этом кончилось: по кромке надо мной прошли, и прошли близко, и после этого кричать было нельзя.

Лежал я недолго. Минут двадцать. Может, двадцать пять.

Двадцать минут в яме, из которой не вылезть, – это не двадцать минут.

Первые пять уходят на то, чтобы перестать пробовать вылезти. Вторые пять – на то, чтобы понять: тебя не ищут и искать не станут, потому что у людей наверху сейчас дела поважнее. Третьи пять – на то, чтобы это принять.

А в четвёртые ты начинаешь слушать, и вот они самые длинные.

За первые двадцать минут особый разъезд сменил сторону атаки без меня. До промоины доходил только звук.

С левой кромки ударили ещё раз, гуще прежнего: там было не двое и не трое, а человек восемь.

Наши перестали отвечать снизу.

Совсем.

Секунд сорок в балке никто не стрелял, и это было хуже всего: сорок секунд тишины на дне узкой балки означают либо что все легли, либо что кто-то принял решение.

Сверху и справа застучало.

Справа – это была правая кромка, куда никто из нас по плану не шёл.

Я лежал на дне промоины. По шагам над собой выходило: кто-то уводил людей на правую кромку, которой в плане не было и откуда левая простреливалась насквозь.

Он вёл их долго, минут семь, и вёл он их молча.

По одним звукам приходилось собирать то, что наверху заняло бы один взгляд.

Ошибся я дважды. Один раз решил, что они пошли не туда, и мысленно уже кричал им в спину. Второй раз решил, что их отбили, и полминуты лежал с этим.

Оба раза я ошибся, и оба раза потому, что достраивал по звуку картинку, которой не видел.

Наконец там ударили сразу с двух точек, и с левой кромки закричали.

Мимо промоины прошли по дну – быстро, не таясь, топоча. Наши шли вперёд, к выходу из балки.

Я узнал шаги Тимофея. Он один у нас ходил так, будто под ним не земля, а половица.

– Тимофей! – крикнул я в промоину.

Он не услышал.

Позже Тимофей сказал: он услышал. Перед ним оставалось полторы сотни шагов до большого поста; с ним по дну шёл двадцать один человек, ещё восемь Архип уже вёл по правой кромке.

Через минуту заработал Льюис.

Он работал коротко и с промежутками – по три и по четыре, – поверх большого поста, отсекая выход к дороге. Гаврила начал по чужой шапке.

Шапку должен был снять тот, кого видно.

Моя осталась под конём, а надо мной было только небо.

Значит, шапку снял кто-то другой.

Придумывать заново им ничего не пришлось.

Льюис отработал два раза по десять секунд и замолчал.

На выходе из балки кричали недолго.

Потом всё стихло. До Архипа оставался ещё почти час. Я лежал, слушал редкие шаги наверху и не знал, закончился бой или только отошёл дальше по балке.

* * *

Выбрался я через час с четвертью после падения, и выбрался не сам.

Меня нашёл Архип.

Он спустился в промоину сверху, по корням, так же тихо, как делал всё остальное, и оказался в двух шагах.

– Живой?

– Живой.

– Идти можешь?

Я попробовал. Нога, которую придавило конём, держала, но держала плохо.

– Могу.

– Тогда пошли, – сказал Архип. – Там тебя ждут.

Мы вышли по дну балки к выходу. По дороге лежало то, что осталось от этого часа с четвертью.

Большой пост был взят. Из двенадцати пятеро были убиты, двое ранены, пятеро сидели у подводы под охраной. При посте остались две подводы, две верховые и две упряжные лошади.

Наших было четверо раненых и один убитый, и убитого я знал по имени, потому что Тимофей два месяца назад заставил меня выучить всех четырнадцать.

Убитый лежал у самого узкого места – там, где лежал мой конь.

Убитого задело, когда он с тремя другими под огнём оттаскивал моего коня. Он не был из мартовского ядра. Он пришёл к нам в апреле, я говорил ему «ты» с мая, и это всё, что я про него знал.

Двое из пяти убитых чужих лежали на левой кромке, откуда по нам били. Там же распоряжался Тимофей.

Он поднял ладонь.

– Сейчас, – сказал он и договорил то, что говорил.

Потом подошёл.

– Конь?

– Убит.

– А ты?

– Ушибся.

– Ну и хорошо, – сказал Тимофей и повернулся, чтоб идти дальше.

– Тимофей.

– Ну.

– Кто дал знак Гавриле?

Он остановился.

– Архип, – сказал он. – Он вылез на правую кромку, снял шапку и махнул. Гаврила по нему и начал.

– Архип полез на кромку до того, как вы меня вытащили.

– Мы уговаривались, что ведёт Архип и что снимет шапку тот, кого Гавриле видно, – сказал Тимофей. – Тебя ему видно не было.

Он посмотрел на меня.

– Я с Архипом до этого поспорил, – сказал он. – Он хотел идти на правую кромку сразу, а я хотел сперва вытащить тебя.

– И?

– И он сказал, что покуда мы будем тебя вытаскивать, нас с левой кромки положат всех. Я его послушал, и он повёл.

– А ты?

– А я прикрывал, – сказал Тимофей. – Как ты и велел.

Он пошёл дальше, к раненым.

* * *

Точка сбора была за выходом из балки, у дальнего выгона.

Мы вышли туда к полудню. За три с лишним месяца такого перед нами ещё не было.

Там стояли не наши.

Их было десятка полтора, конных, и лошади под ними были другие – сытые, кованые, с чужой сбруей. Одежда на них тоже была не наша, и стояли они не так, как стоят люди, которые сидят на месте четвёртый месяц.

Гаврила уже разговаривал с ними и уже держал одного за пуговицу.

Их старший стоял в стороне и разговаривал с Архипом.

Я подошёл.

Он был лет тридцати, худой, обгорелый до черноты, и он ел хлеб – наш, наверное, кто-то дал.

Его взгляд прошёл по моей ноге, пустому месту на голове и отсутствующему коню.

– Ваши? – сказал он, кивнув на балку.

– Наши.

– Пост брали вы?

– Мои.

– Оба?

– Оба.

Старший дожевал.

– Как называется?

– Особый разъезд. При штабе.

– Не слыхал, – сказал он.

– И не должны были.

– Давно тут сидите?

– С марта.

– Всё время тут?

– Всё время.

– Кто у вас над вами?

– Штаб в Вёшенской.

– А над штабом?

– Окружной совет.

Он кивнул и полез в карман.

– Сколько у вас тут людей?

– Тридцать два было. Теперь тридцать один, из них четверо раненых.

– А по этой балке подвода пройдёт?

– Пройдёт. В двух местах надо покидать хвороста и в одном месте сажени три топкого.

– Сколько в ряд?

– В одну.

Пауза вышла короткой.

– Плохо, – сказал он. – Но лучше, чем ничего.

Донец оглянулся на своих.

– Мы передовой разъезд, – сказал он. – За нами идут. Сколько и когда – я вам не скажу, потому что мне самому говорят не всё. Знаю, что идут.

– Нам этого хватит.

– Хватит? – Он усмехнулся одной стороной рта. – Вам три с лишним месяца ничего не говорили, а теперь хватит?

– Нам три с лишним месяца никто ничего и не обещал, – сказал я. – Мы к этому привыкли.

Он перестал щуриться и дожевал хлеб.

– Тогда слушайте, что нужно. – Он стал говорить быстро и по делу. – Балку держать. Оба конца. И хворост кидать не потом, а нынче, пока светло, – чтоб подвода прошла с первого раза, а не разбирали на месте.

– Сделаем.

– И ещё. У вас тут дорога есть, низом, вдоль другой балки. Она чья?

– Ихняя. С первого числа.

– Она нам нужна.

– Она всем нужна, – сказал я. – Я её потерял неделю назад.

Он посмотрел на меня внимательнее.

– Ну, – сказал он. – Значит, вместе и возьмём.

Больше мы в тот день не разговаривали. Четверых пленных с малого поста, пятерых с большого и двух раненых противника передали донцам. Их старший пересчитал всех одиннадцать и поставил двух конных на охрану.

К вечеру мы держали балку с двух концов: наши – со стороны Казанской, они – со стороны выгона. Хворост кидали до темноты, и кидали его все, включая раненых, которые могли сидеть и вязать.

Топких мест оказалось три, хотя Архип нашёл два. Третье обнаружили уже под вечер, когда пустили пробную подводу порожняком и она села на ровном месте, где сверху ничего не было видно.

– Это ключ бьёт, – сказал Архип, потрогав землю. – Он тут снизу. Его и в апреле не было бы видно.

Кидали до темноты и после темноты, при двух фонарях, и на этом третьем месте извели больше хвороста, чем на первых двух вместе.

Гаврила пересчитал свои патроны при мне.

– Двадцать девять, – сказал он. – Из девяноста четырёх.

– В двух дисках?

– В одном. Первый пустой, второй он мне подал после первой отсечки. – Гаврила кивнул на своего номера и поставил диск на колено. – Я нынче третий раз думаю, что зря вожу пустые.

– Не зря.

– Не зря, – согласился он. – Только глядеть на них тошно.

– Так не гляди.

– Так они ж пустые, – сказал Гаврила. – На пустые и глядишь.

– Много истратил.

– Много, – согласился он. – Зато выход закрыл. – Он подумал. – Стёпа, а ты знаешь, что я по Архиповой шапке начал?

– Знаю.

– Ты не сердись.

– Я не сержусь.

– Я к тому, что я тебя оттуда высматривал, – сказал Гаврила. – Минуты две высматривал. А потом вижу – не ты стоишь, а он. И шапку снял. И я, дурак, обрадовался.

– Чему?

– Тому, что кто-то стоит, – сказал Гаврила.

Мишка пришёл с тылового поста уже в темноте и остановился за нашим выходным постом. Там он передал Тимофею сложенный листок и устно повторил донесение: на низкой дороге новых подвод не замечено. Тимофей сверил листок с устной формулой и убрал его в карман. Южнее Мишка не пошёл. Только после передачи обошёл всех и пересчитал.

Он никого об этом не спрашивал. Просто обошёл, посмотрел и вернулся.

– Тридцать один, – сказал он мне.

– Тридцать один.

– И четверо лежат.

– И четверо лежат.

Он постоял.

– А дядя Архип шапку снял, – сказал он. – Мне сказали.

– Снял.

– Он же седой. Его же за версту видать.

– Вот его и увидели, – сказал я.

Он подумал и ушёл к лошадям, и я слышал, как он там долго что-то объясняет коноводу – про шапки, про версту и про то, как надо.

Архип сидел в стороне и чинил ремень.

Я подсел к нему.

– Ты в другой раз так не делай, – сказал я.

– Как?

– Не лезь на кромку с голой головой. Тебя оттуда видно было всем, не только Гавриле.

Архип не поднял глаз от ремня.

– Знаю, – сказал он.

– И всё равно полез.

– И всё равно полез, – согласился он. – А что было делать, ежели старшего не видать?

Он затянул шов, откусил нитку и только тогда посмотрел на меня.

– Ты не серчай, Степан, – сказал он. – Мы тебя нынче час с четвертью не слышали. И ничего не рассыпалось.

Он сказал это без всякого нажима.

Я сидел рядом с ним, и нога у меня ныла, и шапки у меня не было, и коня у меня не было, и балка была открыта, и по ней к вечеру прошли первые четыре подводы.

– Не рассыпалось, – сказал я.

Глава 24
«Соединение»

Первым, что мы получили вместе с помощью, оказался беспорядок.

К ночи на восьмое в балке и у выхода из неё стояли три разных отряда: наши тридцать один, передовой донской разъезд в пятнадцать сабель и подошедшая к полуночи чужая полусотня, которая не знала ни нас, ни балки, ни того, кто тут за что отвечает.

К этому надо прибавить подводы.

Первые четыре подводы прошли ещё к вечеру и затора не сделали. Следующие двигались рывками: сперва две, потом ни одной два часа, потом сразу шесть, и все шесть в узком месте, навстречу тем, кто шёл обратно.

К часу ночи в балке встали.

Встали намертво. Передняя подвода села колесом в то самое третье место, где бил ключ, её толкали шестеро, и, покуда толкали, сзади подошли ещё две, и назад было уже не сдать.

Я пришёл туда с фонарём и полчаса ничего не мог сделать, потому что кричали все и никто никого не слушал. В темноте своих от чужих различали только по голосу, а голосов было полтораста.

Дважды меня приняли за чужого, и один раз послали.

Послал меня немолодой донец с подводой – сухо и по делу: я стоял у него на дороге и мешал.

Я отошёл.

Развёл это Тимофей.

Он влез на подводу, стоявшую в самом узком месте, и заговорил ровно. Говорил так, пока не стало слышно.

– Слушать сюда. Балка одна и узкая. Ежели все будут ехать, никто не проедет.

Выслушали не сразу. Сперва из темноты крикнули, что везут раненых в Вёшенскую и ждать не станут.

– Раненые вне очереди, – сказал Тимофей. – Подъезжай.

– А остальные?

– А остальные подождут, покуда раненые пройдут, и после этого поедут по часу.

Возражать на это никто не стал, потому что возражать было нечего.

Потом он слез и пошёл к донскому уряднику, который в этой полусотне был за старшего.

Разговор у них занял минут семь, и я в него не полез.

– Значит, так, – сказал потом Тимофей мне, Гавриле и уряднику разом. – Балку делим по времени, а не по сторонам. Час туда, час обратно, и в час один старший.

– А если срочное?

– Срочное пропускаем вне очереди, и решает старший часа. Он же и отвечает.

– А кто старший?

– Первый час – их, – сказал Тимофей, кивнув на урядника. – Второй – наш. И так до света.

Урядник подумал.

– А пропускать как? – сказал он. – Я твоих в лицо не знаю, и мои тебе не знакомы.

– Никак не пропускать, – сказал Тимофей. – Пропускать не людей, а подводы. У кого подвода – тот едет. Кто пеший и без дела – тот не едет вовсе.

– А связные?

– Связных проводить в обе стороны и вне часа, – сказал Тимофей. – И связного пускать не всякого, а того, кто назовёт две вещи: откуда идёт и к кому. Не по паролю. По имени старшего, к которому идёт.

– А если он его не знает?

– Тогда он не связной, – сказал урядник.

Они посмотрели друг на друга и сговорились без новой перебранки.

– И последнее, – сказал урядник. – Кто у вас над всем этим?

Тимофей показал на меня подбородком.

Урядник поглядел в мою сторону – на человека без шапки, без коня и хромающего – и глядел он не дольше секунды.

– Ну, – сказал он. – Тогда хорошо, что распоряжаешься ты.

– Распоряжаюсь я по его слову, – сказал Тимофей. – И нынче, и вчера.

Урядник пожал плечами: ему было всё равно, лишь бы балка шла.

К трём часам ночи балка пошла.

Я стоял в стороне и смотрел, как это работает, и в какой-то момент поймал себя на том, что мне тут нечего делать.

* * *

Последнюю попытку они сделали под утро.

В балку лезть было уже глупо. Они пошли поверху, на левую кромку, туда же, откуда били вчера. Их целью было сесть наверху и не дать балке работать.

Их было около сорока.

Первым заметил Архип. С полуночи он сидел один на правой кромке. Самих людей ещё не было видно; на левой стороне лишь перестала кричать птица.

Он не пошёл докладывать. Послал Мишку, стоявшего у коноводов за выходным постом, и остался смотреть.

Мишка добежал до меня за шесть минут, сказал ровно то, что ему велели, и не прибавил ничего.

– Дядя Архип велел: сорок, идут по левой кромке от верховья, будут через полчаса. И велел не трубить, а тихо развернуть.

– Почему тихо?

– Он сказал: они не знают, что мы их видим.

Гаврила лёг на своё вчерашнее место.

– Двадцать девять, – сказал он мне, когда я подошёл.

– Помню.

– Я к тому, что закрывать буду один раз, – сказал он. – Второго не будет.

Архип с той стороны сделал то, чего я от него не ждал, и сделал он это без спроса.

Он взял восьмерых из соседней донской полусотни – тех, что были ближе всего, – и повёл их по правой кромке навстречу, так, чтобы выйти на левую сзади, через верховье балки.

Позже урядник спросил меня, кто такой этот старик и по какому праву он распоряжается его людьми.

Я ответил, что права у него нет.

– И что мне с этим делать? – сказал урядник.

– Ничего, – сказал я. – Он их вывел туда, куда надо, и они за ним пошли. Спрашивать с меня.

Бой шёл минут двадцать.

Гаврила дал две очереди – обе короткие, обе не по людям, а по кромке впереди них, чтобы прижать, – и после второй у него осталось одиннадцать.

Он больше не стрелял.

Он лежал и держал их на прицеле ещё четверть часа. Рядом второй номер держал опустевший вчера первый диск: подать взамен было нечего.

Прижатых сняли с фланга – те восемь, которых увёл Архип, и наши четверо, что подошли по верховью.

Около половины ушло. Остальные остались на кромке, сложили ружья и до полудня были уведены донской полусотней. Из наших в этом бою больше никто не выбыл.

При раздельном опросе трое назвали хутор за низкой дорогой и дом с крашеным крыльцом. Ночью им приказали к рассвету перерезать балку, а после полудня уходить на север. Кто отдал приказ и ушёл ли сам, они не знали.

К шести утра левая кромка была наша, и на этом всё кончилось.

Гаврила спустился, сел и стал протирать Льюис ветошью, хотя протирать было нечего.

– Одиннадцать, – сказал он.

– Знаю.

– Стёпа, я тебе одно скажу. – Он не поднял головы. – Ежели нам его не прокормить – надо его отдать. Не бросить, а отдать тем, у кого патрон к нему есть. Пусть из него стреляют.

– Отдадим, если найдём кому.

– Найдём, – сказал Гаврила. – Они с юга пришли. У них англицкого добра должно быть.

Он сказал это и всё-таки поднял голову.

– Только ты не сразу отдавай, – сказал он. – Ты сперва спроси, много ли у них.

К полудню на обоих концах прохода стояли попарно наш постовой и донской. Мишка дважды прошёл между балкой и переправой, отнёс число раненых и вернулся с подтверждением: низкая дорога открыта, встречные подводы разводят по Тимофеевым часам.

* * *

Пункт Северина стоял на хуторе за низкой дорогой, в шести верстах, и мы вошли туда восьмого, к полудню.

Коня мне дали чужого – донцы дали, из заводных, – и он меня не слушал, и я его не понимал, и всю дорогу мы с ним выясняли отношения.

Хутор был пустой.

Не сожжённый, не разграбленный – пустой: ни людей, ни скотины, ни собак. Половина дворов стояла с открытыми воротами.

Мы обошли четыре двора, прежде чем нашли живого человека.

Это была старуха в чужих сенях. Она не пыталась прятаться – просто сидела.

– Ушли, – сказала она, когда мы вошли. – Все ушли. И те ушли, и наши ушли.

– Наши когда?

– Наши ещё в мае. Их свезли.

– Куда?

– А кто ж скажет, – сказала старуха.

Больше она не сказала ничего. Мы оставили ей хлеба и пошли дальше.

Дом, в котором сидел Северин, был третий от края и с крашеным крыльцом.

Внутри пахло гарью.

Печь была затоплена и прогорела не до конца. Её топили бумагой, и топили в спешке, и оттого она горела плохо: бумага, набитая пачками, обугливается по краям и гаснет. Кирпич под заслонкой ещё держал тепло, а под серой золой нашёлся непрогоревший красный уголёк.

Мы выгребли из печи всё, что там было, и разложили на полу.

Половина обратилась в чёрные хлопья, которые рассыпались от дыхания. Из второй половины годилось на просмотр листов пятнадцать, обгорелых с трёх сторон, и на каждом сохранилось от четверти до половины.

Архип обошёл дом и двор, пока я стоял над этими листами.

– Уходили под утро, – сказал он, вернувшись. – Часа в три или в четвёртом.

– Откуда знаешь?

– Печь ещё тёплая, уголёк живой. Трубу не закрыли. Печь топят на ночь и закрывают, а эти ушли сразу после огня.

Он показал во двор.

– Верховых было шесть. Ушли на север, по-над балкой, а не по дороге. Подвода одна, при ней ещё две упряжные. Шла тяжело: колеи глубокие, края ещё не осыпались.

– Много народу?

– Шестеро верхами и при подводе двое, – сказал Архип. – Больше следов нет.

Восемь человек.

От всей той машины, которая в марте водила людей на майдан и в апреле брала заложников по списку, осталось восемь человек, одна тяжёлая подвода и северная дорога.

Я стоял над листами и смотрел, что уцелело.

Уцелело мало и уцелело не то.

Я перебирал листы на корточках, один за другим. С каждым становилось меньше того, ради чего я сюда ехал.

В марте я взял один лист из четырёх и по нему увёл две семьи. Тогда мне казалось, что бумага – это оружие. Я три с лишним месяца в это верил и в апреле сказал на круге при полутора сотнях человек.

Теперь передо мной лежала зола, и в этой золе не было ни одной фамилии, которая могла бы кого-нибудь спасти сегодня.

Две ведомости на фураж. Кусок какого-то отчёта, из которого нельзя было понять, о чём он. Половина листа со столбиком фамилий – двенадцать строк, из них семь читались; фамилии принадлежали другому кусту, за Доном.

И один целый лист лежал под лавкой. Его, видимо, обронили до того, как стали жечь остальное.

На нём был перечень: кто и куда переведён с апреля по июнь. Восемнадцать строк. Против двенадцати стояли места, и места эти были на север и на северо-восток.

Двенадцать.

Я сел на лавку и стал считать.

Тех, кого увезли одиннадцатого апреля, было двенадцать.

Совпадение это могло быть, и я это понимал. И я всё равно сидел и смотрел на эти двенадцать строк, и первое, что я подумал, было: за подводой можно пойти.

Она тяжёлая. Она идёт по-над балкой, а не по дороге. У неё колеи глубокие, и вышла она не меньше восьми часов назад.

– Не догоним, – сказал Архип.

Я поднял голову.

– Я ничего не сказал.

– Ты встал и на дверь поглядел, – сказал Архип. – Я тебя, Степан, четвёртый месяц вижу.

Он присел на корточки у порога.

– Восемь, а то и девять часов, – сказал он. – Шесть верховых и подвода. Ежели он не дурак, а он не дурак, он подводу бросит на второй день и пойдёт верхами. Мы за ним пойдём вчетвером или впятером, потому что больше ты снять не можешь. И вот мы пятеро уйдём на север, а балка тут останется без нас.

– Знаю.

– И круг тебе в апреле сказал: за ним отдельно не ходить.

– И это знаю.

Архип помолчал.

– И ещё одно, – сказал он. – Ежели те двенадцать с ним, то он их с собой не потащит. Не с шестью верховыми. Он их где-нибудь сдал – на север, в место, которого мы не знаем.

– Значит, они живы?

– Значит, мы не знаем, – сказал Архип.

Я сложил уцелевшие листы в холстину.

– Собирай, – сказал я. – Всё, что можно разобрать. Даже чёрное. Пусть в штабе смотрят те, у кого на это есть время.

Собирали час.

Гаврила, приехавший позже, посмотрел на всё это и сказал единственное, что тут можно было сказать:

– И ради этой золы мы с марта сидели?

– Ради дороги, – сказал Тимофей.

– Ради дороги, – согласился Гаврила. – А зола?

– А зола – это то, чего он не успел увезти, – сказал я. – Раньше он ничего не жёг. Раньше он писал в трёх местах, чтоб не потерялось. А нынче топил печь бумагой и ушёл ночью, не закрыв трубу.

Гаврила подумал.

– То есть ему худо.

– Ему худо.

– Ну, – сказал Гаврила, – хоть что-то.

* * *

Восьмого, к вечеру, коридор передали смене.

Приняли его две сборные сотни из других частей. Приёмка заняла два часа; Тимофей со старшим обошёл все посты и каждому сказал: где стоять, кого будить, во сколько меняться и кому докладывать, если некому докладывать.

Он говорил это семнадцать раз подряд и ни разу не сказал короче.

На семнадцатом я спросил, зачем он это делает.

– Затем, – сказал Тимофей, – что через неделю мы про эти посты забудем, а они на них останутся. И ежели они там что напутают, погибнут они, а виноваты будем мы.

– Они и так напутают.

– Напутают, – сказал он. – Только не в том, в чём я им сказал.

Считали к ночи.

За восемь дней, с первого по восьмое, особый разъезд потерял троих убитыми – Лукьяна, постового у низкой дороги и того, что лёг у узкого места, – и восемь ранеными, из которых двое тяжело.

Живых осталось тридцать восемь: двадцать семь строевых и одиннадцать нестроевых – трое прежних и восемь июньских раненых.

Из шести человек, которые собрались в марте в овраге за кладбищем, в живых остались пятеро.

Патронов русских – четыреста двенадцать. Англицких – одиннадцать.

Лошадей – двадцать девять, из них четыре чужих, взятых у большого поста.

Мишка принёс мне свои палочки и положил на колени все четыре.

– Тут ящики с апреля, – сказал он. – Четыре одинаковых счёта: что приняли, что выдали и что осталось. А дорога на старой палочке, она у дяди Тимофея.

– И что мне с этим делать?

– Не знаю, – сказал Мишка. – Только у нас, кроме этого, ничего и нету. Остальное вы либо пожгли, либо в штаб отдали.

Я подержал палочки в руке.

Четыре обструганных прутика с зарубками – вот и весь оружейный архив особого разъезда за апрель и май.

– Держи у себя, – сказал я. – И режь дальше.

Коня у меня по-прежнему не было. Тот, которого дали донцы, был не мой, и его надо было вернуть, и я его вернул.

Штабной подъехал уже в темноте.

Он был из донских, немолодой, в пыли, и он спешил, и разговаривал он со мной, не слезая с седла.

– Беркутов?

– Я.

– Особый разъезд при штабе повстанческой армии?

– Он.

– Кто вам его дал?

– Кудинов. Двадцать второго марта.

Он посмотрел в бумажку.

– Так. – Он что-то отчеркнул ногтем. – Значит, слушайте. Ваш разъезд пока остаётся как есть, отдельной единицей, и старший в нём вы. Довольствие с завтрашнего дня через нас. Подчинение – до особого распоряжения ваше прежнее, а по этому участку – старшему участка, кто бы он ни был.