Текст книги "Казачья воля (СИ)"

Автор книги: Михаил Тереньтьев

Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

– Понял.

– Балку вашу занесли, – сказал он. – Она теперь на карте.

– У неё названия нет.

– Теперь есть, – сказал штабной. – Записали «Беркутова балка», потому что мне так сказали двое, и я не стал спорить.

Он сложил бумажку.

– Мне велено вам сказать, – добавил он, – что сделано хорошо. Считайте, что я сказал.

– Считаю.

Он тронул коня и уехал, и на этом всё служебное кончилось.

Я дошёл до кошары пешком, потому что коня не было, и по дороге меня обогнали две подводы, идущие к переправе, и ни одна из них не остановилась, потому что дорога шла.

У кошары горел огонь.

Тимофей спал сидя, привалившись к стене, и спал в первый раз с утра седьмого. Гаврила чистил Льюис. Архип возился с тем же ремнём, что и вчера. Мишка сидел у лошадей и держал на коленях берданку Лукьяна, разобранную наполовину.

– Патроны у Тимофея, – сказал он мне, не дожидаясь вопроса. – Я не трогал.

– Знаю.

– Я её чищу.

– Вижу.

Я сел у огня и стянул сапоги.

– Стёпа, – сказал Гаврила, не оборачиваясь. – А что теперь?

Я подумал.

Балка была наша, коридор был наш, дорога шла, помощь пришла, и то, что три с лишним месяца было главным, кончилось сегодня к вечеру.

А Северин ушёл на север с шестью верховыми и одной тяжёлой подводой. И двенадцать человек были неизвестно где. И войне до конца было далеко, и об этом я знал больше, чем кто-либо из сидевших у этого огня, и сказать не мог по-прежнему ничего.

– Завтра посчитаем, – сказал я.

– А послезавтра?

– А послезавтра дадут лошадь, – сказал я. – Мне обещали.

Гаврила подумал.

– А ежели не дадут?

– Тогда буду ходить пеший.

– Старшой пеший – это непорядок.

– Это порядок, – сказал Архип от своего ремня. – Пеший старшой хоть тропу видит.

Тимофей у стены, не открывая глаз, сказал:

– Дадут.

– Ты почём знаешь?

– Я нынче в списке видел, – сказал Тимофей и заснул опять.

Гаврила посмотрел на него и накрыл ему ноги попоной.

Ночь была тихая, и это была первая тихая ночь за неделю.

Глава 25
«Приказ на полночь»

Приказ привезли девятого, к семи вечера.

Привёз его не тот штабной, что был накануне, а другой – молодой, торопливый, – и вручил он его при всех, потому что искал меня по всему хутору и нашёл у кузни, где я третий час ждал, когда подкуют лошадей.

Бумага была короткая.

Особому разъезду при штабе повстанческой армии, командир Беркутов, с сего числа поступить в распоряжение начальника разведки участка, приготовиться к выступлению и следовать на север по указанному маршруту, имея задачей передовую разведку и охранение на марше.

Ниже была приписка от руки: к переправе подойти не позже полуночи с девятого на десятое; через переправу выступить после полуночи.

Я прочёл дважды и отдал Тимофею.

Он прочёл трижды.

– Маршрут где? – спросил он.

– Отдельным листом, – сказал молодой. – Вот.

Тимофей развернул второй лист, посмотрел и сложил его обратно.

– Тут первые сорок вёрст, – сказал он. – Дальше – у начальника разведки.

– Дальше у начальника разведки, – согласился молодой. – Он вам скажет на месте.

– То есть мы идём туда, не зная куда.

– Вы идёте на север, – сказал молодой с некоторым облегчением, потому что этот вопрос он, видимо, слышал не в первый раз. – До Мигулинской. Там вам скажут.

– А довольствие? – сказал Тимофей.

– По прибытии.

– А до прибытия?

– С собой.

– С собой у нас на четыре дня, – сказал Тимофей. – А до Мигулинской три перехода, ежели с подводами и по такой дороге. И это ежели ничего не случится.

Молодой пожал плечами.

– Я вам передал, что велено.

– Я к вам и не в претензии, – сказал Тимофей. – Я к тому, чтоб вы это там сказали. Не как жалобу. Как счёт.

Он уехал.

У кузни стояли человек десять и всё это слышали, потому что молодой читать про себя не стал, а прочёл вслух и громче нужного.

К вечеру знал хутор.

Это было плохо, и переделать этого было нельзя, и Тимофей сказал единственное, что тут можно было сказать:

– К переправе подойдём на час раньше срока и первые пять вёрст пройдём молча.

Мы постояли у кузни втроём – я, Тимофей и Гаврила.

– До сбора у переправы четыре часа, – сказал Тимофей.

– Четыре.

– Я пошёл.

И он пошёл.

Лошадь мне дали в восьмом часу.

Не награду и не личный трофей – обыкновенную заводную из наших же двадцати девяти: рыжая кобыла лет восьми, спокойная, с провисшей спиной и с привычкой заворачивать голову вправо, когда ей что-нибудь не нравится.

– Она у нас с апреля, – сказал коновод. – Звать её никак.

– Как это никак?

– Так. Была чужая, взяли у брода, и никто ей имени не давал.

Я взял повод.

Она посмотрела на меня, отвернула голову вправо, и на этом наше знакомство кончилось.

Тимофея я не задержал и ничего ему не сказал, и он у меня ничего не спросил, и это я в тот вечер отметил про себя как перемену.

* * *

К кошаре я вернулся около восьми, уже с кобылой. До сбора у переправы оставалось три часа.

Всё было собрано.

Я обошёл двор и посмотрел, и смотрел я не как командир, а как человек, которому оставили работу и который пришёл проверить, много ли ему осталось. После падения ногу ещё тянуло, поэтому между подводами я шёл медленнее обычного, но хромота уже не мешала держаться в седле.

Осталось ничего.

Это было не так, как в марте, когда я всё делал сам и проверял по три раза. И не так, как в апреле, когда я делал половину, а проверял всё.

Это было так: я обошёл двор, и поправить мне было нечего, и единственное, что я нашёл, – не то, чего не сделали, а то, чего не сделал бы я.

Патроны разложили по трём местам: часть на первой подводе, часть на второй и часть у людей в подсумках – не поровну, а по назначению.

– Зачем? – спросил я.

– Затем, что подвода может стать, – сказал Тимофей. – Или сгореть. Или уйти не туда.

– В марте ты так не делал.

– В марте у нас была одна нора в глине, – сказал он. – И я в неё сложил всё.

Лошади стояли на своих местах, кованые все, кроме двух, и про эти две Тимофей сам сказал мне первым:

– Гнедая и та, с белой бабкой, не подкованы. Кузнец не успел. Первые двадцать вёрст пойдут шагом, потом переставим на них подковы с заводных.

Обоз был две подводы.

На первой лежали сто русских патронов; ещё сто – на второй, двести двенадцать – по подсумкам. Русские ящики были помечены тремя косыми зарубками. Английский запас лежал при Льюисе: выжженный круг на таре и короткий просмолённый шнур на ручке. Крест-накрест были отмечены сомнительные, которых мы за два месяца так и не выбросили и не использовали.

На второй, кроме своей сотни патронов, лежали котёл, лопаты (одиннадцать; за май Тимофей где-то добыл ещё две), холст, соль в отдельных мешочках, сухари и запасная сбруя.

Льюис лежал на первой подводе, завёрнутый в ту самую холстину, в которой я нёс его от брода девятого марта. Рядом проверял укладку тот же безымянный хуторянин, который с апреля ходил у Гаврилы вторым номером.

Рядом с ним лежал мешок.

– Сколько? – спросил я.

– Сто девяносто четыре, – сказал Гаврила. – Донцы дали.

Я обернулся.

– Много?

– Мало, – сказал Гаврила. – У них у самих не густо. Я спросил, как ты велел, и мне сказали честно: этого добра у них было и вышло. Дали двести, я двести и взял, а шесть штук не годятся: гильза мятая.

– Значит, двести пять всего.

– Двести пять, – сказал Гаврила. – Три диска и остаток.

– А сомнительные куда дели?

– Везём. Тимофей не дал бросить.

– Зачем они нам?

– Он говорит: покажем в Мигулинской оружейным. Может, у них найдётся, из чего ими стрелять.

– А если нет?

– А если нет – бросим там, – сказал Гаврила. – Не тут же бросать. Тут их дети подберут.

Он помолчал.

– Стёпа. Я его не отдал.

– Вижу.

– Я его хотел отдать, – сказал он. – Ты вчера сказал: отдадим, если найдём кому. Я нашёл кому. Я подошёл и сказал: берите, у нас патронов нет.

– И что?

– И они сказали: а вы его донесли досюда, вы и несите. – Гаврила поскрёб под шапкой. – И я, дурак, обрадовался.

Архип пришёл со стороны переправы, когда я ещё стоял у подвод.

– Дорога до Мигулинской? – спросил я.

– Прошёл двенадцать вёрст, – сказал он. – Дальше не успел бы. Двенадцать вёрст чистые, брод у мельницы наш, на седьмой версте мост через ерик, и мост плохой: настил гнилой в двух местах, подвода пройдёт, ежели по краю.

– Ты его смотрел или тебе сказали?

– Я по нему прошёл, – сказал Архип. – Ногами.

Мишка сидел на второй подводе, на мешках, и сидел он так, будто его сейчас оттуда снимут.

– Ты где едешь? – спросил я.

– При обозе. Дядя Тимофей сказал: при обозе и с ним же.

– И что везёшь?

– Слово, – сказал Мишка. – И сухари.

– А сумка?

Он посмотрел на меня.

– Сумка при мне.

– Она у тебя с февраля пустая.

– Не пустая, – сказал Мишка. – В ней палочки. Четыре. И ещё нож, бечёвка и кремень.

– А ремень всё длинный.

– Длинный, – согласился он.

Он подтянул ремень своей сумки узлом – коротко, привычно.

Берданка Лукьяна лежала рядом с ним, вычищенная, и патронов при ней не было, и я знал, где они, потому что видел, как Тимофей утром перекладывал их в свой подсумок.

Из вчерашних тридцати восьми одиннадцать нестроевых оставались на перевязке, ещё двоих строевых передали постоянной смене у коридора. Всего нас выходило двадцать пять.

Четверо взрослых из тех, кто в марте сошёлся в овраге за кладбищем. Восемнадцать приданных, из которых восьмерых Тимофей выучил сам; среди них – постоянный второй номер Льюиса. Мишка. Двое коноводов, один из них правил второй подводой.

Тимофей расписал обоим коноводам место в колонне, смену упряжи и порядок на остановках.

Из двадцати пяти двенадцать уходили на север впервые в жизни дальше сорока вёрст от своего хутора.

Это я узнал не сам. Мне это сказал Архип, и сказал не как беду, а как погоду:

– Двенадцать человек за Мигулинской сроду не бывали.

– И что?

– И то, что на третий день они станут спрашивать, куда мы идём. Не тебя. Друг друга.

– И что тогда?

– Тогда им надо сказать раньше, чем они спросят, – сказал Архип. – Хоть что-нибудь. Хоть неправду. Только раньше.

* * *

Во двор Беркутовых я пришёл в десятом часу вечера.

Отец сидел на приступке и подшивал валенок – в июне, потому что валенок надо подшивать тогда, когда есть время.

– Уходишь, – сказал он.

– Ухожу.

– Куда?

– На север. До Мигулинской, а дальше скажут.

Он воткнул иглу в кожу и оставил её там.

– Двор кто держать будет? – сказал он.

Вопрос был не про меня, и я это понял не сразу.

– Ты и будешь.

– Ну, – сказал отец, – это я и хотел услышать.

Он расправил бороду двумя пальцами.

– Я к тому, – сказал он, – что в марте ты у меня спрашивал, что делать, а нынче не спрашиваешь. И это правильно, и это твоё дело. Только двор – моё. И покуда я жив, тут я хозяин, а ты гость.

– Я и не спорю.

– Ты не споришь, – согласился отец. – Ты просто уже четвёртый месяц тут не живёшь.

Мы посидели.

– Батя.

– Ну.

– Я тебе в феврале соврал.

Он не поднял головы от валенка.

– В феврале ты мне не соврал, – сказал он. – В феврале ты мне ничего не сказал. Это разное.

– Я и сейчас не скажу.

– И не надо, – сказал отец.

Он подшил ещё стежок.

– Я тебе, Степан, вот что скажу. Я тебя четвёртый месяц гляжу. Прежним Стёпкой ты не остался. Прежний Стёпка в марте пошёл бы на майдан и там бы и остался, и мы бы его в марте схоронили.

Он воткнул иглу.

– И это всё, что я про это думаю, – сказал он. – И думать про это больше не стану: мне сено ставить, а работников нет.

Он потянул нитку зубами и снова взялся за валенок.

– Сено кто ставить будет? – спросил я.

– Найду кого, – сказал отец. – Бабы поставят. Плохо поставят, зато поставят.

– Вести как? – спросил я.

– С оказией.

– С какой?

– С той, которая будет. – Отец вытащил иглу и снова взялся за валенок. – Ты мне писем не пиши. Я читаю плохо, а кто мне прочтёт – тот и запомнит. Ты передавай на словах и передавай коротко: живой или нет. Больше мне и не надо.

– А если нет?

– А если нет, мне и передавать не станут, – сказал отец. – Сам догадаюсь.

Настя вышла из сеней с узлом.

Она собирала мне его, наверное, с обеда, и собирала так, как собирают, когда не хотят думать: три раза перекладывала и один раз перевязала заново.

– Сухари, – сказала она. – И соль отдельно, в тряпице. И вот тут иголка с ниткой, и не потеряй, ты всегда теряешь.

– Настя.

– И носки. – Она не смотрела на меня. – Мамкины были, я перештопала. Пятка вылезла.

– Настя.

– Что.

– Спасибо.

Она наконец подняла глаза.

– Ты в феврале пришёл и сапоги о скребок не обил, – сказала она. – Помнишь?

– Помню.

– Я тогда поняла, что тебя там убили. Не всего, а часть.

Она сказала это ровно и затянула узел на свёртке.

– И с тех пор я тебя, Стёпа, узнаю только по рукам, – сказала она. – Руки твои. А больше ничего.

Я стоял и не знал, что на это отвечать, и ничего не ответил.

– Ладно, – сказала Настя и стала завязывать узел в четвёртый раз. – Иди уж.

– Настя.

– Ну что.

– Про вести. Ты у отца спроси, он тебе скажет как. Только сама с этим по хутору не ходи и в станицу не езди. Ни за какой вестью. Ни моей, ни чужой.

– Я и не поеду.

– Обещай.

– Не обещаю, – сказала Настя. – Ты в марте так же сказал, а через два дня сам меня в два двора послал.

Я не стал спорить.

– Стёпа.

– Что.

– Ты вернёшься?

Я мог сказать «вернусь». Она бы это взяла, и до утра ей было бы легче.

– Не знаю, – сказал я.

Настя кивнула.

– Ну и хорошо, – сказала она. – А то ты в последнее время всем всё обещаешь.

Она сунула мне узел, повернулась и ушла в сени, и дверь за ней стукнула не сильно.

* * *

Полина пришла к переправе в двенадцатом часу.

Она приехала на подводе, не одна, с двумя бабами, и подвода была с холстом – настоящая подвода и настоящий холст, потому что иначе она не поехала бы.

Она подошла и подала мне свёрток.

– Полотно, – сказала она. – Двадцать аршин, кипячёное. И вот это.

Во втором свёртке была махотка с сухими травами и две склянки.

– Это от чего?

– От того, от чего у вас через месяц половина сляжет, – сказала Полина. – Вода. Вы пойдёте по чужим местам и будете пить из чего попало. Кипятите.

– Некогда будет.

– Значит, слягут, – сказала она. – Я тебе говорю то, что знаю. Дальше твоё дело.

– Сколько у тебя людей? – спросила она погодя.

– Двадцать пять.

– На двадцать пять двадцати аршин – на месяц.

– А больше нет?

– Больше нет, – сказала Полина. – У меня в Вёшенской сорок восемь лежачих, и им тоже надо.

– Тогда не давай.

– Я уже дала, – сказала она. – Ты со мной про моё полотно не спорь.

Она перебросила косу за спину.

– Теперь второе, – сказала она. – Письма.

– Я не мастак.

– Я не про красоту. – Она смотрела прямо. – Я про то, что если ты будешь писать всякий раз, как захочется, – их будут возить кто попало, и однажды одно попадёт не туда, и по нему найдут мой двор. У меня мать.

– Понял.

– Ничего ты не понял. – Она подумала. – Уговор такой. Ты пишешь только тогда, когда есть верная оказия. Не когда есть, что сказать, а когда есть, с кем послать. И на бумаге – ни одного имени. Ни моего, ни твоего, ни хуторского.

– А как ты узнаешь, что это я?

Полина подумала ещё.

– Напиши про полотно, – сказала она. – Сколько аршин и куда девалось. Про это, кроме нас с тобой, никому не интересно.

– Годится.

Мы постояли.

– И последнее, – сказала она.

– Ну.

– Ты в апреле мне слово дал.

– Помню, – сказал я. – Пленного и безоружного не убью. И своим не дам.

– Ты идёшь на север.

– Иду.

– Он может быть там.

– Может.

Полина не отвела глаз.

– Больше я ничего не прошу, – сказала она. – Красивого не говори.

– Не буду.

Она кивнула, повернулась и пошла к подводе, и от подводы обернулась один раз.

– Двадцать аршин, – сказала она. – Помни.

Подвода тронулась, и бабы на ней обернулись обе, а она нет.

* * *

Через гать пошли в первом часу после полуночи.

Гать после июньских подвод была разбита и подсыпана свежей землёй, и по этой земле копыто стучало иначе, чем в марте, – глуше и тяжелее.

Впереди шли Архип и двое.

За ними – конные, по двое, потому что на гати иначе нельзя.

Потом обе подводы: первая с патронами и Льюисом, вторая с котлом, лопатами и Мишкой.

Замыкал Тимофей.

На той стороне у входа на гать стоял караул совместной смены – двое наших и двое донских, – и старший смены спросил, кто идёт, и Тимофей ответил ему то, что положено, и они пропустили.

– Куда идёте? – спросил старший уже вслед, не по службе, а просто так.

– На север, – сказал Гаврила.

– А зачем?

Гаврила подумал.

– Так велено. Эх, была не была, а патрон жалко, – сказал он.

Старший смены засмеялся, и смех его было слышно ещё шагов сорок.

Дальше шли молча, как условились.

Первые пять вёрст не разговаривал никто, и слышно было только подводы, копыта и один раз – как на второй подводе что-то съехало и Мишка это поправил.

Низина осталась справа.

Я не поворачивал головы, но знал, где она: под бугром, за кустарником, и от гати до неё было версты полторы, и в феврале я прошёл эти полторы версты за час с четвертью, с мальчишкой и без шапки.

Мальчишка ехал теперь на второй подводе и держал на коленях чужую берданку без патронов.

Дорога за гатью пошла в гору, и на подъёме подводы стали, и их толкали, и толкали недолго.

Наверху дорога раздваивалась.

Влево уходила старая тропа – мимо вербы, у которой отпилена нижняя ветка, потом вдоль плетня, потом четвёртый двор.

Вправо и вверх шла северная.

Я стоял на развилке и смотрел влево дольше, чем следовало.

Отсюда не было видно ни вербы, ни плетня, ни четвёртого двора: ночь, и всё это лежало за поворотом и за садами. Но ноги подо мной знали дорогу туда так же твёрдо, как в феврале, и за три с лишним месяца это не переменилось ни на шаг.

Ноги знали влево.

Ехать надо было вправо.

Я остановил коня на развилке ровно настолько, чтобы пропустить мимо себя колонну, и пропустил её всю: конных, обе подводы, замыкающего.

Тимофей проехал мимо последним и придержал коня.

– Ждёшь кого? – сказал он.

– Нет.

– Тогда поехали.

Он не стал дожидаться, пока я тронусь, и первым направил коня вслед колонне.

Колонна ушла вперёд шагов на полтораста. В темноте её уже не было видно, а слышно было хорошо: подводы, копыта и чей-то кашель в середине.

Я тронул кобылу и пошёл вправо.