Текст книги "Прапорщик 1914: Снарядный голод (СИ)"

Автор книги: Михаил Тереньтьев

Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

И тут открылось главное, ради чего я и ехал.

Выходило, что на всём пути от Ремеза до Свиридовой батареи груз шёл ничьим – как шли ничьими люди в стыках рот, покуда я не приставил к стыку связного. Только людей я приставить успел, а к этому стыку хозяина не было приставлено вовсе, здесь обрывается доступный след: где-то между «выдано парком» и «принято вторым парком» она то ли ушла не туда, то ли осела, то ли растворилась в других таких же переименованных, безымянных местах, – и следа не оставила, потому что следить было некому.

Я сидел в конторе над раскрытыми книгами, и Ремез сидел напротив, притихший: и до него дошло, что мы нашли.

– Стало быть, я не виноват, – сказал он наконец, и в голосе его не было облегчения – была оторопь. – Я всё передал. Всё, что принял, – всё и передал, до последнего места, под расписку. Я честно.

– Честно, – согласился я. – В том и беда.

Он сидел, обмякнув, глядя не на меня, а в свои книги. На стене конторы висела засиженная мухами благодарность в рамке – за беспорочную службу, старая, ещё мирная.

Я закрыл книги. Фактом были выдача из первого парка, отсутствие груза у батареи и отсутствие ответной расписки в ремезовском деле. Всё остальное пока оставалось версиями. При мне были акт контрольного отбора и заводской учебный разрез; опечатанные образцы шли к Тураеву отдельной накладной. Ремез мог свидетельствовать лишь о том, что видел и подписывал сам.

Лекарство требовалось не от брака, а от оборванной расписки. Приёмщик на заводе указывает число признанных годными изделий и пломбы. Дальше каждое звено подтверждает только то, что вправе подтвердить: число мест, номера пломб, время приёма и передачи.

– Поедете со мной? – спросил я. – Не под суд. Рассказать, как оно есть. Там, наверху, всё ещё думают, что у них крадут, и ищут вора. А надо им показать, что вора нет, – и что это страшнее.

– А что мне за это будет? – спросил он не заискивая, а деловито, как спрашивает человек, привыкший, что за всякое слово наверх с него же и взыщут. – Двадцать лет служу, до пенсиона три года. Приеду, скажу, что через мои руки утекло, – и что? Меня же и назначат виноватым. Виноватого-то им и надо.

– Может, и назначат. – Врать ему было нельзя: соврал бы – почуял и не поехал. – Гладкой дороги не обещаю. Могут: вы под рукой, вы расписались, с вас и спрос. Одно скажу – я поеду с вами и стану рядом; и если вас начнут делать виноватым, то делать придётся вместе со мной, а меня туда прислал полковник Нелидов. Это не броня, капитан. Но и не пусто.

Ремез поглядел на свою последнюю подпись, потом на меня. Он долго молчал, и я не торопил. Потом аккуратно, по старой привычке, промокнул чернила на раскрытой странице – будто и тут боялся оставить кляксу, – и закрыл книгу.

– Поеду, – сказал он.

Глава 11
«Секвестр»

Подлинные книги Ремез из парка не вывез: без них остановились бы приход и расход. За ночь писарь снял копии нужных листов, Ремез и второй офицер заверили каждую, а подлинники опечатали в шкафу для возможной ревизии. К штабу капитан привёз папку выписок, акт контрольного отбора и справку, где значилось, у кого хранятся оригиналы.

В штабе нас посадили ждать в коридоре. Ремез сел на низкую скамью, положил папку рядом и придерживал её ладонью – руке надо было куда-то деться. Дверь в дальнем конце отворялась и затворялась, выпуская тёплый дух табаку и обрывок разговора про проценты исполнения.

Раз она отворилась шире обычного, и я успел разглядеть за нею край длинного стола под зелёным сукном, графин, стакан, чьи-то руки, разложившие бумаги веером, и погоны, много погон, – и дверь затворилась прежде, чем я сосчитал, сколько их там.

– Сядьте ближе к дверям, капитан, – предложил я. – Вас позовут первым делом, а нести тяжело.

– Я лучше тут, – отозвался он, не двинувшись. – Мне отсюда виднее, кто входит.

Мы просидели так час с четвертью, и за этот час я успел трижды перебрать в голове весь наряд от станка до пушки, и трижды сбиться на середине, и трижды начать сызнова.

Писарь у дверей время от времени выходил в коридор, называл фамилию, и названный подымался и шёл, оправляя на ходу мундир; и всякий раз, как писарь показывался, Ремез подбирал под скамью ноги, а услыхав чужую фамилию, отпускал их обратно.

Входили меж тем люди чистые, отглаженные и всякий скользил по нашей скамье взглядом, который достаётся просителю. Ремез под этими взглядами усыхал. Кроме заверенных листов и его памяти у меня не было ничего; потому особенно важно было не выдать предположение за установленное.

Нелидов вышел к нам за четверть часа до начала, и пальцы у него были в чернилах по вторую фалангу, как всегда.

– Ну, – проговорил он, оглядев Ремеза и папку. – Привезли.

Он отвёл меня к окну, и мы стали так, чтоб от скамьи нас не слыхали.

– Кто там? – спросил я.

– Председательствует Бунаков, от Главного артиллерийского управления. – Нелидов поглядел в окно, на мокрый двор, где денщик водил под уздцы чью-то лошадь. – Про него вам надо знать одно/ Он считающий. Понравитесь вы ему или нет – дела не решит; сойдётся у вас число – решит. Дальше: от военных сообщений – Тыртов, подполковник, путеец, будет защищать пропускную способность; от армейского снабжения – Кайсаров, полковник, будет защищать свои требования и наряды. И Лощинин.

– Он-то тут по какому праву?

– По самому законному. – Нелидов повернулся ко мне. – Вы всё думаете, он к делу присосался. Уполномоченный председателя Особого совещания – это должность, подпоручик, а не подмётка. Заводское совещание сидит под ним. Он там не гость, он там хозяин, и по бумаге хозяин настоящий, а не самозваный. Статский советник, к слову: по табели он вам ровня полковнику. Вот и подумайте на досуге, отчего его не снять.

Я подумал, и мне сделалось холодно – не от окна.

– Теперь главное, – продолжал Нелидов, понизив голос. – Слушайте и запомните, потому что дважды я этого не скажу. Вора там не будет.

– Знаю, – отозвался я. – Я третью неделю это знаю.

– Знать мало. Вы знаете, а войдёте – и станете искать. Все ищут, оно само. – Он потёр костяшкой чернильный палец, будто хотел его оттереть, и не оттёр. – Там сядут пять человек, и всякий прочтёт свою строку, и всякая строка будет правдой. И вы останетесь с вашей одной партией против пяти правд.

– И что же делать?

– Не знаю, – просто ответил Нелидов. – Кабы знал, я бы тут не полковником сидел. Одно скажу: не ловите их на лжи. Лжи не будет. Ложь – вещь слабая, её сличи с другой бумагой, она и лопнет. – Он тронул меня за рукав и сказал уже совсем тихо: – А правду не пробьёшь. Она правда.

Он ушёл, а я стоял у окна ещё с минуту и глядел на мокрый двор. Всю дорогу сюда я готовился к бою и складывал в голове доводы, как складывают патроны в подсумок, и всё думал, чем крыть, если станут врать. А выходило, что врать никто не станет, и весь мой подсумок набит не тем.

Дверь отворилась, и писарь назвал мою фамилию.

Я обернулся к Ремезу. Он поднялся, взял папку обеими руками и пошёл за мной; на пороге глубоко вдохнул, будто перед водой.

Комната была светлая, с длинным столом под зелёным сукном, и на сукне лежали папки, и всякая была толще моей.

Бунаков оказался немолод, сухощав и сер лицом, как бывают серы люди, спящие по четыре часа не первый год. Он не поздоровался, не оглядел меня, не сделал ничего из того, что делают генералы, когда входит подпоручик. Он смотрел в бумагу перед собою и, когда я доложился, сказал, не подымая головы:

– Излагайте. Числами. У меня совещание в четыре.

И это было первое хорошее, что со мною случилось за день.

Я разложил на сукне свою схему и стал класть на неё наряд четыре тысячи сто двадцать семь, звено за звеном, как клал его себе в голову весь этот месяц.

Наряд взят заводом вдвое против того, что завод в срок выпускает. Это не догадка: подрядная ведомость у меня в руках, срок в ней проставлен, месячный выпуск за полгода тоже. Партия числится по бумаге раньше, чем родилась на станке.

– Наряд подписан по установленной форме, подпоручик! – вскинулся Кайсаров.

– По форме, – согласился я. – Про форму я и не спорю. Я про станок.

Военный приёмщик Тураев на этом заводе принял партию номер семнадцать и половину её забраковал – трубки с кавернами, литьё торопленое. Забраковал по закону, и никто его в том не оспорил.

Годную половину отправили. Тут кончилось железо и началась бумага: дальше считали уже не выстрелы, а ящики. Ни одна строка до самой батареи не говорила, сколько в них осталось годного.

На узловой станции груз перецепили, и заводской номер на нём кончился, а пошёл транспортный. Партия сделалась безымянной. Я её там видел своими глазами, под брезентом, под чужим номером.

Армейский парк принял её по местам, при фонарях, в одиннадцатом часу вечера. Пломбы целы, число сошлось. Простояла трое суток. Выдана транспортной команде, тоже под вечер, тоже наспех. Обе подписи честные.

Из второго парка ответа на наш запрос ещё не пришло. В деле первого парка ответной расписки не было.

Батарея не получила ничего.

– И вот что я прошу заметить особо. – Я не убирал пальца со схемы. – Батарея просила два сорта: шрапнелью резать нити, гранатой вырывать колья и подавлять окоп. По наряду четыре тысячи сто двадцать семь ей шла одна шрапнель, причём меньше расчётного расхода. Строка гранат исчезла ещё при разнарядке, а шрапнель не довезли. Недостаточный и неполный наряд затем ещё и оборвался в пути.

Я положил на сукно учебный разрезной образец Тураева и акт повторной поверки двенадцати трубок из контрольного ларца, отобранного при приёмке той же, семнадцатой партии. Сам ларец остался у Тураева; груз к этому времени уже ушёл. Три трубки повторной поверки не выдержали, девять были признаны годными. По двенадцати образцам нельзя было судить обо всём наряде. Они доказывали только одно: принятая трубка и целая пломба ещё не означают, что у батареи окажется исправный выстрел.

– По первичному акту у семнадцатой партии часть изделий забраковали до отправки. Контрольные образцы оставили из принятой части; при повторной поверке три из двенадцати не прошли. Складывать эти доли нельзя, но относятся они к одной партии и к одному наряду.

Стало тихо, и в тишине я слышал, как за окном тот же денщик всё водит и водит свою лошадь.

Тыртов первым подвинул к себе трубку, поглядел на срез и отодвинул.

– По моей части возражений нет, – проговорил он. – Вагон подан, вагон отправлен, задержки в четверо суток на узле – не моя вина, а комендантская. У меня пропускная способность, господа, я за содержимое ящиков не отвечаю и отвечать не могу.

– Никто вас и не винит, – отозвался я.

– Тогда что же вы от меня хотите?

– Ничего. Я хочу, чтоб вы это сказали вслух, при генерале, и чтоб это записали. Что вы за содержимое не отвечаете.

Тыртов помолчал, соображая, нет ли тут ловушки, и не нашёл.

– Не отвечаю, – сказал он с достоинством. – И не должен.

– Благодарю. – Я повернулся к Кайсарову. – Господин полковник, а вы?

Кайсаров был из тех, кто заранее обижен.

– Требование выставлено пятого. Наряд получен. Наряд закрыт как исполненный. У меня в отчётности эта партия числится выданной войскам, и подписи на ней не мои выдуманные, а парковые. – Он повёл подбородком в сторону Ремеза, не глядя на него. – Вот его.

– И вы за содержимое не отвечаете?

– Я отвечаю за то, чтоб наряд был выписан и закрыт. Вскрывать ящики – не моё дело и не моими руками.

– Благодарю. – Я обернулся к Бунакову. – Ваше превосходительство, промежуточные звенья не могут отвечать за скрытое качество и не должны изображать приёмщиков. Но каждое обязано подтвердить сохранность мест, номера пломб и передачу следующему. В нашем деле эта цепь обрывается после выдачи транспорту. А батарея груза не получила.

Бунаков наконец поднял голову, и глаза у него оказались усталые и внимательные разом.

– Дальше, – произнёс он.

– Позвольте и мне, – сказал Лощинин.

Он сидел до сих пор с краю, слушал с приятным, доброжелательным вниманием, и портсигар его лежал перед ним на сукне, и он до него не дотрагивался. Теперь он его тронул – повернул на четверть, поставил ровно, – и я понял, что сейчас будет.

– Прежде всего, – начал он, – я хочу сказать, что подпоручик проделал работу, которой у нас не делает никто. Я говорю это без иронии, господа. Я третий год в снабжении и первый раз вижу, чтоб человек прошёл одну партию ногами от станка до батареи. Это стоит благодарности, и я первый её предлагаю.

Он оглядел стол – и стол, я это видел, сразу подобрел.

– Теперь по существу. – Портсигар лёг ровнее. – Дело прискорбное. Партия не дошла. Виноватых будем искать, и, если найдём, я первый подпишу что угодно. Но, ваше превосходительство, позвольте одну цифру. Одну.

Он открыл папку, и папка у него была тонкая – он знал, что толстые не читают.

– За минувший квартал по моему участку прошло тысяча сто сорок нарядов. Исполнено девяносто четыре процента. Я не прошу за это хвалить; я прошу сравнить. Подпоручик привёз нам один наряд из тысячи ста сорока. Один. Он привёз его блестяще – с подписями, с часами, с трубками, – и я снимаю шляпу. Но это один. Это, господа, называется случай. Прискорбный, вопиющий, – но случай. И строить по одному случаю переустройство всего подвоза значит…

– Значит что? – спросил я.

– Значит остановить подвоз, голубчик, – ответил он мягко, и вот тут он меня и достал. – Вы предлагаете считать не места, а годные выстрелы. Превосходно. Считать я не против, я, ей-богу, за. Я только спрашиваю: кто? Где? Когда? Вскрывать ящик – это, по вашим же словам, неделя на партию. У Ремеза их десяток в день. Умножьте, подпоручик. Умножьте при мне, вы человек с образованием.

Я молчал, потому что множить было нечего: он был прав.

– Парк станет колом, – продолжал он без всякого торжества, ровно, как объясняют больному. – Станет колом парк – станет узел, за узлом станет дорога. И через месяц вашей батарее не дойдёт не одна партия, а ни одной. Вы хотите, чтоб снаряд считали. Я хочу, чтоб снаряд ехал. И вот в чём беда, милый мой: сегодня это разные вещи. Ежели вам угодно, я это скажу прямее: считать некогда, потому что война.

– И последнее, простите. Про завод. Взял вдвое против выпуска – взял. Скверно. А кто бы взял иначе? Казённые не успевают, вы это знаете лучше меня. Ежели мы станем раздавать наряды только тем, кто наверное исполнит, мы раздадим их четверым, и они будут исполнять до второго пришествия. Мы берём тех, кто берётся. Часть переврёт, часть просрочит, часть сдаст брак – и всё-таки это будет больше, чем ничего. Без нас, господа, и этого бы не было.

И он тронул портсигар костяшкой – раз, негромко.

Лощинин не солгал. Он только положил рядом с моим нарядом число, возле которого тот сделался исключением.

– Ваше превосходительство, – сказал Кайсаров, оживившись, – я полагаю, случай следует отметить особо и распорядиться дознанием по транспортной команде.

– Команда есть, но состав сменён, начальник переведён, книга сдана в дивизионный архив. Запрос отправлен; ответа пока нет.

– Тем более, – заключил Кайсаров с облегчением.

Бунаков молчал и глядел на распиленную трубку. Потом взял её, повернул к свету и стал глядеть на срез – долго, дольше, чем нужно, чтоб увидеть.

– Тысяча сто сорок нарядов, – проговорил он наконец, как бы в трубку. – А сколько из них кто-нибудь прошёл ногами?

– Виноват? – переспросил Лощинин.

– Один, – сказал Бунаков и положил трубку. – Вот он привёз. Стало быть, у нас не один случай из тысячи ста сорока. У нас один проверенный из тысячи ста сорока. А про остальные тысячу сто тридцать девять мы не знаем ничего. Мы знаем, что бумаги по ним сошлись. – Он поднял глаза. – По этой ведь тоже сошлись.

Лощинин помолчал секунду – одну, но я её услышал.

– Это софизм, ваше превосходительство, – отозвался он, улыбаясь. – Нельзя же от одного случая заключать ко всем.

– Нельзя, – согласился Бунаков. – Оттого я и спрашиваю.

И тут поднялся Ремез.

Он поднялся неловко, зацепив скамью, и стопка его качнулась, и он придержал её локтем. Никто его не звал. Он стоял, немолодой, обрюзгший, в мятом от дороги мундире, посреди чистой комнаты, и все на него посмотрели – впервые за всё утро.

– Дозвольте, ваше превосходительство.

– Кто вы? – спросил Бунаков.

– Капитан Ремез. Заведую армейским артиллерийским парком. – Он сглотнул. – Через мои руки она и прошла.

Кайсаров подобрался и отодвинул папку на вершок, будто боялся, что забрызгает.

– Говорите, – велел Бунаков.

– Я привёз заверенные листы, – начал Ремез и положил ладонь на папку. – Подлинники опечатаны в парке, место хранения указано в справке. Ежели назначите ревизию, сверят строку со строкой.

– Проверим. Дальше.

Ремез помолчал. Он глядел не на генерала, а прямо перед собою, в сукно.

– Двадцать лет служу, ваше превосходительство. Двадцать лет, и ни одной пропажи. Ни разу с меня не взыскали, ни разу недостачи не вывели. – Он говорил медленно, отыскивая слова. – И по этой партии я тоже чист. Принял по накладной, места сошлись, пломбы целы. Расписался. Выдал транспорту под расписку. Всё до последнего ящика.

– Значит, вы отрицаете пропажу? – вставил Кайсаров быстро.

– Никак нет, – ответил Ремез. – Я не отрицаю. У меня не пропало. У меня всё сошлось.

Он опустил голову и постоял так.

– В том и беда, – договорил он.

Никто не отозвался. Кайсаров открыл было рот и не нашёл, что положить в этот рот.

– Поясните, – сказал Бунаков.

– А что тут пояснять. – Ремез развёл руками. – Я принял и выдал места под расписку. Батарея не получила. Между этими строками чего-то не хватает. Вот заверенные копии; подлинники готовы к проверке.

Он подвинул папку на середину стола. Бунаков проверил номера листов в справке и только после этого отложил её к секретарю.

– Ещё вот, – прибавил он, раскрыв копию с закладкой. – За три месяца ко мне пришло четыре запроса: не поступило. По четырём разным нарядам. Я на все ответил: выдано согласно наряду.

Палец его так и остался на последней строке копии – там, где его цепь кончалась и начиналась чужая.

Во всей цепи было ровно одно место, где кто-нибудь узнаёт правду. И оно на самом конце.

Тишина сделалась другого качества – не та вежливая тишина, какою в этой комнате встречали всякого просителя, пережидая его, как пережидают дождь под навесом, а другая, с натугой, какая стоит, когда человек сказал вслух то, чего при чинах говорить не принято.

– Капитан, – проговорил наконец Лощинин, и я услышал, что он берёт единственное, что осталось, – вы понимаете, что вы сейчас говорите против себя?

– Понимаю, – ответил Ремез. – Я всю дорогу это понимал.

– И зачем же? – спросил Лощинин.

Ремез подумал.

– Затем, что я двадцать лет считал места, – выговорил он. – Мне до пенсиона три года. Я бы досидел. Только теперь, как расписываюсь, руку задерживаю. Не могу подписать, чтоб не подумать, что именно подтверждаю.

Бунаков подвинул к себе акт испытания и ещё раз перечёл оговорку о размере выборки.

– По заводу назначаю служебную ревизию: выпуск, авансы, акты браковки и давление на приёмщика. До её заключения просить секвестра рано. Одновременно возбуждаю предварительное ходатайство, чтобы при подтверждении умысла не начинать путь заново. Это проверка, господа, не приговор.

Кайсаров дёрнулся. Тыртов поднял брови. А Лощинин – я глядел на него в оба и всё же не поймал перехода, до того он был плавен, – Лощинин уже склонял голову с выражением человека, услыхавшего давно жданное.

– Совершенно согласен, ваше превосходительство, – произнёс он с чувством. – Давно пора. Я, ежели угодно, готов представить по Брунову всё, что у меня есть, а есть у меня довольно. Я с ним воюю второй год.

Он не проиграл. Он ровно в ту секунду, как секвестр был назван, встал первым его сторонником, – и завтра во всякой бумаге будет написано, что уполномоченный Лощинин с самого начала стоял за секвестр Брунова. Завод, что брал вдвое, был ему не свой, а чужой, и убрать чужого его руками, да ещё и записаться в чистые, – что могло быть лучше? Я месяц гнался за ним по всем тылам с уликой, и улику доставил, и улика легла на стол, – и он ею воспользовался прежде меня.

– Хорошо, – уронил Бунаков, не глядя на него. – Представьте.

И тогда я спросил – тихо, потому что мне уже стало ясно, и я всё-таки хотел услышать это вслух:

– Ваше превосходительство. А когда?

– Что «когда»?

– Секвестр. Когда он будет?

Бунаков поглядел на меня, и в первый раз за всё утро в глазах у него мелькнуло что-то, кроме счёта.

– Вы, подпоручик, порядка не знаете, – проговорил он. – С места секвестра не накладывают. Я возбуждаю ходатайство. Оно пойдёт в Наблюдательную комиссию, комиссия станет проверять исполнение заказов – не месяц. После в Особое совещание, в Петроград. После на утверждение министра. – Он помолчал. – По Путиловскому жалобы идут с весны, и по нынешний день не постановлено ничего. А Путиловский, извольте заметить, у всех на глазах и у всех в зубах. Ваш Брунов – не Путиловский. Ваш Брунов маленький.

– Стало быть, к весне?

– Ежели повезёт, – сказал Бунаков.

На зелёном сукне остались учебный разрез и заверенная папка. Добился я пока одной проверки.

А снаряд Свиридову нужен был в четверг.

– Ваше превосходительство. Секвестр – это правильно. Только он не про мой снаряд.

Кайсаров крякнул. Бунаков не пошевелился.

– Продолжайте, – велел он.

– Пусть груз не считается переданным, покуда следующий не расписался, что принял. Военный приёмщик на заводе проставляет число признанных годными изделий и номера пломб. Станция, парк и транспорт подтверждают только число мест, те же пломбы, время и передачу следующему – не качество, которого они не проверяли. Батарея вскрывает груз по службе, пишет фактическое число выстрелов по типам и отдельно – явные повреждения, которые можно установить наружным осмотром. Так никто не станет вскрывать лишнего ящика и никто не подпишется за чужую компетенцию.

– И что вам это даст? – спросил Лощинин с искренним, кажется, любопытством.

– Хозяина на стыке, – ответил я. – Стык перестаёт быть ничьим. И ещё одно даст. Нынче про тысячу сто тридцать девять нарядов мы не знаем ничего, кроме того, что бумаги сошлись. А по этой ведомости будет видно не то, что сошлось, а то, что доехало. Вам же первому и пригодится: у вас будет девяносто четыре процента доехавших, а не отправленных. Ежели, конечно, они доехали.

Лощинин поглядел на меня, и в лице у него ничего не переменилось, но портсигара он больше не тронул ни разу.

Бунаков молчал долго. Потом придвинул к себе лист.

– Пробным порядком, – произнёс он. – Один наряд. Ведомость подготовить к пятнице. Приёмщик пишет принятое количество и номера пломб; промежуточные звенья – места, пломбы и время передачи; батарея – фактическое количество после вскрытия.

Он помедлил и зачеркнул что-то внизу листа.

– Парные подписи пока оставьте в проекте. На первом опыте вагон не должен ждать принимающего. Сдающий отмечает передачу сразу, подтверждение принимающего идёт следом. Если эти две бумаги не сойдутся, тогда и вернёмся к вашей паре.

Он писал, проговаривая, и перо у него не спешило.

– Власти над цепью я вам не даю, – прибавил он, не подымая головы. – И не просите. Вы подпоручик, а там генералы сидят и не любят, когда им в затылок дышат. Я вам даю бумагу. Бумага – это немного, но с бумагой вас обязаны пустить, а без неё вас пустят, покуда вы им интересны, а после перестанут.

– Понимаю, ваше превосходительство.

– Не понимаете, – отозвался он спокойно, всё так же не глядя. —

Он дописал строку и поднял глаза.

– Контрольным назначаю наряд четыре тысячи сто двадцать семь.

Я не сразу сообразил.

– Но он уже вышел с завода.

– Оттого его и назначаю. Новый груз покажет только, умеют ли люди заполнять новую бумагу. А этот покажет, где оборвался старый путь. Пройденные звенья внесёте справочно, по актам, без новых удостоверений. Дальше всякая запись – только по фактической передаче. Получатель – вторая батарея, на вашем участке.

– Батарея штабс-капитана Свиридова?

– Она самая. Раз вы говорите, что до неё не доходит, пусть ведомость догонит груз и доведёт его до неё. Или покажет, где он остановился.

Он опустил глаза в бумагу.

– Сойдётся – доложу. Разойдётся – тоже доложу. А не дойдёт до вас снаряд – так это уж не мне без снаряда сидеть.

Я вышел в коридор, и Ремез вышел за мною с папкой; мы стали у окна, где давеча стоял со мною Нелидов. Во дворе всё ещё водили под уздцы ту же лошадь.

– Ну как, – спросил Ремез хрипло, – не зря я?

– Не зря, – ответил я, и это была чистая правда.

Он постоял, подышал.

– А вам-то что вышло?

Я подумал.

Вышло мне вот что. Я достукался до генерала, до зелёного сукна, куда с моим чином не ходят, и выиграл всё, за чем ехал.

И увёз я оттуда лист бумаги, по которому мне надлежит к пятнице завести ведомость, и по этой ведомости повезут одну-единственную партию – на батарею Свиридова. На мой участок. Ко мне.

Я просил проверки – мне её дали. И повесили на шею, на которой и без того висели четыре роты.

– Мне вышло, – сказал я Ремезу, – что теперь, ежели снаряд не дойдёт, виноват буду я.

Ремез поглядел на меня и в первый раз за все дни, что я его знал, тихо и коротко засмеялся.

– Так это же хорошо, ваше благородие, – проговорил он. – Наконец-то хоть кто-то.