Текст книги "Прапорщик 1914: Снарядный голод (СИ)"

Автор книги: Михаил Тереньтьев

Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18
«Три подписи»

Ответ пришёл на девятый день, и был он такой, какого я и ждал: меня вызывали в тыл.

Бумага была короткая и вежливая. Ввиду поданного мною донесения, в коем усматривается противоречие в документах о движении наряда номер такой-то, предлагалось прибыть для дачи объяснений к разбору при управлении. Число, час, куда явиться. И всё.

Я прочёл её и подумал, что второй раз еду той же дорогой.

Поезд тащился так же медленно, как тогда, и так же стоял на узлах, и за окном тянулась та же бурая земля, только теперь под снегом. На одном узле мы простояли шесть часов, и я вышел на перрон и поглядел, как складывают штабелем ящики, и по привычке сосчитал места и сверил бы пломбы, если б меня подпустили. Меня не подпустили. Часовой посторонил меня плечом – строевому на путях делать нечего, – и я отошёл и стал считать штабель издали, про себя, как считают чётки.

В тыл я приехал к вечеру и заночевал при управлении, а наутро за мной пришли.

Нелидов встретил меня в коридоре.

Я обрадовался ему и тут же осёкся. Он подал мне руку и придержал её лишний счёт: дело было хуже, чем я думал.

– Пойдёмте-ка к окну.

Мы отошли. Коридор был длинный, с крашеным полом, и в конце его была та самая дверь, обитая, за которой я в ноябре сидел на скамье и слушал, как за нею говорят про проценты исполнения. Дверь была затворена.

– Кто там нынче? – спросил я.

– Те же, почти. – Нелидов держал руки в карманах и глядел не на меня, а в окно, на мокрый двор. – Бунаков председательствует, от артиллерийского управления. Кайсаров – снабжение, наряды. Тыртов – военные сообщения, пути. И Лощинин.

– Лощинин по какому праву?

– По самому законному. Я вам это уже говорил однажды. – Нелидов не обернулся. – Вы всё думаете, что он тут вор в приличном платье. А он тут по должности, и должность его такая, что он вправе сидеть за этим столом и спрашивать вас. Вот и весь его секрет.

Он помолчал.

– Я вам должен сказать одну вещь, капитан, покуда мы одни. Вы там держитесь на ведомости и на числах и не глядите, кто как на вас смотрит. Смотреть будут по-разному.

– Только один вам совет: не доказывайте, что кто-то соврал. Держитесь ведомости и чисел. Меня в расчёт не берите.

Дверь в конце коридора отворилась, и служитель поглядел на нас.

– Идёмте. И вот ещё. – Нелидов придержал меня за локоть. – Там вам предложат выход. Хороший, гладкий. Вы его не берите, но и не топчите: люди, которые его предложат, будут это делать не со зла.

Комната была та же: длинный стол под зелёным сукном, графин, окно во двор. За столом сидели четверо, и я, входя, всех разглядел разом, потому что готовился.

Во главе – Бунаков, сухощавый, серый лицом, с тяжёлым выражением человека, который считает и не любит, когда ему мешают считать. Он скользнул по мне взглядом, как по знакомому, и вернулся в бумагу.

По правую руку – полковник, немолодой, с красным обветренным лицом и цепким взглядом; это, стало быть, Кайсаров, снабжение. По левую – сухой подполковник в путейском, Тыртов. И с краю, чуть отодвинувшись от стола, будто он тут гость, а не хозяин, – Лощинин, в штатском, с тем же серебряным портсигаром на сукне перед собою.

Мне указали место напротив.

– Капитан. – Бунаков не подымал головы. – Дело ваше я читал. Изложите коротко, чего вы хотите. Числами, если можно. Времени у нас немного.

– Я ничего не хочу, ваше превосходительство, – сказал я. – Я подал донесение о бое. В нём стои́т, что батарея, поддерживавшая мой батальон, имела на четыре орудия три выстрела, и что горловина низины огнём закрыта не была за неимением снарядов, и что на стыке легло двадцать восемь человек. И ещё в нём стои́т, что боевые припасы для этой батареи – наряд четыре тысячи сто двадцать семь – по бумаге прошли, а к пушкам не легли.

– Это мы читали. – Кайсаров подвинул к себе моё донесение. – Вы это связываете: людей побило оттого, что не пришёл снаряд.

– Я этого не говорю.

Кайсаров поднял бровь.

– В донесении стои́т и то и другое.

– Стои́т, – согласился я. – Двадцать восемь убитых и двадцать шестые сутки наряда. Оба числа верные. Связывать их я предоставил тому, кто станет читать.

За столом помолчали. Лощинин коснулся крышки портсигара – коротко – и не откинул её.

– Ну хорошо. – Кайсаров отложил донесение. – Оставим людей. Возьмём наряд. Вы говорите: прошёл по бумаге, а не легло. Стало быть, вы говорите, что кто-то расписался ложно. Так?

– Так.

– Кто?

Вот тут оно и началось.

Служитель подал Кайсарову папку, и Кайсаров раскрыл её и стал выкладывать на сукно листы, по одному, называя.

– Первое. – Он положил лист. – Завод сдал партию номер семнадцать приёмке. Приёмщик расписался: столько-то, годных столько-то. Подпись, число. Приёмщик – не мой и не ваш, он казённый, при заводе. Он соврал?

– Нет.

– Хорошо, что нет. – Лёг второй лист. – Второе. Со станции груз передан дальше, на узел, за подписью коменданта станции. Комендант принял вагон и сдал его следующему. Соврал комендант?

– Нет.

– Третье. – Лёг третий лист. – Парк отправил наряд транспортной команде, за подписью заведующего парком. Заведующий – я его знаю, старый служака, двадцать лет без единой недостачи. Он выдал и расписался. Соврал заведующий?

– Нет.

Кайсаров развёл руками и оглядел стол.

– Три подписи, господа. Завод сдал, станция передала, парк отправил. Каждая законна и каждая говорит только о своём действии. Ни одна не отвечает на вопрос, где груз находился двадцать девятого ноября.

Кайсаров сложил листы. Старый спор на этом можно было бы повторить слово в слово. Но теперь рядом лежала моя новая ведомость, а в ней была строка, которой прежде не существовало: узел подтвердил передачу груза, всё ещё стоявшего на его путях.

– Позвольте. – Тыртов подобрался, сложил перед собою руки. – Я по своей части добавлю. По моей части задержек нет. Вагон подан, вагон принят, вагон отправлен – всё в срок, какой возможен при нынешней загрузке. Беженцы, эвакуация, встречные эшелоны. Пропускная способность узла – величина, и я из неё больше не выжму, хоть меня расстреляй. Так что если капитан думает, что где-то на путях лежал его снаряд, покуда стреляли по его людям, то – да, лежал. Как лежали тысячи вагонов. И будут лежать. Это не злой умысел, это пропускная способность.

Он выложил это ровно, по числам, и я не нашёл, что возразить: узел я видел сам и знал, что через него за месяц гужом прошли беженцы целой губернии и что снаряд в этой давке – песчинка. Тыртова нельзя было опровергнуть. Его можно было только не отпустить с полдороги.

Тут заговорил Лощинин.

Он говорил тихо и мягко, и от этой мягкости в комнате стало холоднее.

– Господа, я думаю, мы напрасно мучаем капитана арифметикой. – Он чуть подвинул портсигар. – Дело простое. Капитан подал горячую бумагу по горячему следу, потеряв людей. Это делает ему честь. Но в горячке легко смешать. Наряд четыре тысячи сто двадцать семь – это ведь непростая партия, капитан, у неё сложная судьба: часть забракована, часть перенумерована, годное пошло под другим номером. Немудрено спутать, что прошло, а что нет. Я предложил бы вот что. – Он поглядел на Бунакова. – Пусть капитан уточнит формулировку. Пусть снимет прямую связь потерь с нарядом – она недоказуема, и он сам это признал, – и оговорит, что при разборе мог смешать разные части одной партии. Донесение станет чистым, дело закроется, и капитан вернётся к батальону с честью. Всем спокойнее.

Он сказал это и откинулся к спинке, и портсигар на сукне лёг ровно под его ладонью. Это и был тот гладкий выход, про который меня предупреждал Нелидов.

– Ваше высокородие. Маршрут ящиков я не спутал.

Я вынул из сумки листы и положил их на сукно.

– До первого большого узла старый и новый номера связаны передаточными актами и пломбами. Это доказывает путь тары. Оно не доказывает, что содержимое ни разу не менялось, – для этого ящики придётся вскрыть и сверить с актом Тураева.

Я положил сверху телеграмму.

– Но для нынешнего вопроса этого довольно: ящики под указанными пломбами стояли на узле после того, как ведомость объявила их переданными дальше. Состав груза ещё предстоит установить; ложная строка передачи уже установлена.

– Допустим. – Кайсаров побарабанил по сукну. – И что это меняет? Три подписи всё равно на месте.

– Ничего не меняет. В том и дело.

Я положил рядом три листа – их, не свои.

– Господин полковник назвал три подписи, и я под всеми тремя подпишусь. Завод сдал приёмке, станция – следующему узлу, парк – транспортной команде. Всё правда. Только ни одна из этих подписей не удостоверяет передачи батарее.

Я убрал руку.

– Три подписи, и всякая честная. Но все они говорят лишь о переходе груза из одних казённых рук в другие. Четвёртой подписи, батарейной, нет. Никто не удостоверил, что снаряд дошёл до пушки, для которой предназначен.

Я подождал, но никто не перебил, и я договорил.

– Командир той батареи третий год считает каждый выстрел. Он мог бы указать, сколько принял шрапнели, сколько гранат и какие повреждения увидел при наружном осмотре. Но в вашей цепи его не спрашивают. Человек, который один знает, дошёл ли снаряд до назначенной батареи, оказался единственным, чьей расписки нет.

В комнате стало тихо.

– Я не ищу, кто соврал, – сказал я. – Я говорю, что врать никому и не пришлось. – У вас груз считается дошедшим, когда его сдали следующему звену. Всякий отвечает за свой стык, но за весь путь до батареи не отвечает никто. В вашей бумаге нет конца. Есть только стыки.

– И что вы предлагаете теперь? – спросил Бунаков.

– Разделить сдачу и приёмку. Груз пусть едет немедленно, но до подтверждения принимающего переход не закрывать. А весь наряд считать доставленным только после квитанции батареи.

Лощинин задержал на мне взгляд, и злобы в нём не было – было холодное внимательное любопытство, с каким сверяют показание, которого не ждали.

– Вы понимаете, капитан, что предлагаете не поправку? Вы хотите, чтобы всякое учреждение отвечало не только за свой участок, но и за весь путь до батареи. Ни одно учреждение не согласится отвечать за то, что произошло после передачи груза соседу. Тут не я против вас. Тут все против вас, и все правы.

– Знаю. Оттого я и не жалуюсь на людей. Я подал бумагу про бумагу.

Бунаков слушал всё это, не вмешиваясь, и что-то помечал у себя, и по лицу его нельзя было понять, на чьей он стороне.

– Довольно. – Бунаков отложил перо. – Я услышал.

Он оглядел стол.

– Господа, первый опыт уже дал результат: строка есть, а передачи не было. Следующий груз по новой форме я пока не пущу. Сначала проверим этот.

Бунаков придвинул лист.

– По наряду четыре тысячи сто двадцать семь сверить на каждом звене число мест, пломбы, время, подпись сдающего и наличие подтверждения принимающего. Где подтверждения нет – груз искать на месте. Качество удостоверяет заводской приёмщик. Батарея после вскрытия отмечает число выстрелов по типам и явные повреждения; технической приёмкой это не считается. Конечную квитанцию вернуть отдельно; вагон ради неё не держать. До её получения наряд числить «в пути».

Он поднял голову.

– Это не приговор никому. Это проверка. Кто из вас против?

Кайсаров пожал плечами.

– Проверяйте. У меня всё чисто.

– Тогда и бояться нечего. – Бунаков посыпал написанное песком.

Лощинин защёлкнул портсигар – тихо, одним пальцем.

– Разумно. Я не возражаю. – И, помолчав, прибавил, глядя на меня: – Проверка – вещь полезная. Она ведь показывает не только то, где застрял груз. Она показывает и того, кто вёл ей счёт.

Я не понял тогда, к чему он это, и понял только на дворе.

Меня отпустили, и я вышел, и Нелидов вышел следом и нагнал меня уже во дворе, у коновязи, где денщик всё так же водил под уздцы чью-то лошадь, – а может, и не ту же, но мне показалось, что ту же.

– Ну. – Нелидов нагнал меня и пошёл рядом. – Вы своё получили. Ревизия. Ведомость. Больше, чем я думал.

– Отчего же вы невеселы?

Нелидов поглядел на меня.

– Оттого, капитан, что вы, кажется, до сих пор не поняли, что с вами сделали. Ещё в октябре.

Он застегнул шинель.

– Вас ведь зачем в тыл послали, помните? «Для разбора снабжения и порядка эвакуации». Строевого офицера, георгиевского кавалера, – на разбор бумаг. Вам это, я знаю, читалось то ли как повышение, то ли как высылка, и вы, поди, до сих пор не решили, что это было.

– Не решил, – признался я.

– А это было и то и другое. Вас послали считать не потому, что вы умны, а потому, что считать кто-то должен. Когда же из подсчётов вылезает такое, виноватым чаще всего оказывается тот, кто первым сел считать. Он всё поднял, всё свёл, его подпись под ведомостью ближе прочих. Строевого не жалко: побьют – спишут на горячность, повысят – тоже ладно, ротного из него всё равно уже не выйдет.

Я стоял и молчал. Меня пробрало насквозь, и двор был ни при чём.

– А нынче, – продолжал он, – вы своей ведомостью добились ревизии. И ревизия пойдёт по маршруту наряда. И на всяком звене будут сверять бумагу с грузом. И первая бумага, которую там развернут, будет – чья?

– Моя.

– Ваша. Ваша сквозная ведомость, где на узле стоит неподтверждённая передача. Помните, кто согласился пустить её с одной подписью, пока вторая идёт следом?

– Я согласился, – сказал я. – Чтобы вагон не ждал бумаги.

Подпись о передаче ставил станционный чин; моей рукой под ней ничего не было. Но я позволил закрывать строку до расписки принимающего.

– Вот вам и Лощинин, – сказал Нелидов. – Вы не автор станционной записи. Вы автор инструмента, в котором старая привычка нашла свободное место. Ревизия станет спрашивать и с подписавшего, и с вас.

Он сел на коня и подобрал повод.

– Я бы так не сумел. Только не думайте, что уцелели.

Он уехал, а я остался с ведомостью, которая теперь проверяла и меня.

Повышение и высылка. Я наконец разобрал, чего в них было больше.

Поровну.

Глава 19
«Проверено»

Ревизия вышла двадцатого декабря, и я поехал с нею.

Поехал не обвинителем. В предписании про меня было сказано: «капитан Северцев, при коем состоит ведомость, – для дачи разъяснений», и всякий, кто читал такие бумаги, понимал, что это значит. Разъяснения даёт тот, к кому есть вопросы.

Нелидов не соврал мне во дворе. Первой развернули мою ведомость.

Это было на узле, в конторе движения, где пахло углём, мокрым сукном и остывшим чаем. Ревизоров было двое – от артиллерийского управления подполковник Дурново, молчаливый, с выцветшими глазами, и при нём делопроизводитель; со мною ехал Тураев, которого выпросил Бунаков.

Дурново положил мою ведомость на стол, раскрыл на третьей графе и повернул ко мне.

– Ваша?

– Моя.

– Кто вёл?

– Я.

– В заголовке ведомости стоит: по наряду – восемьсот шестьдесят выстрелов; данные заводской приёмки – отдельной строкой. А здесь, в строке узла, двадцать пятого ноября отмечено: тридцать шесть мест под такими-то пломбами переданы следующему звену. Подпись сдающего есть, подтверждения принимающего нет. Между тем все тридцать шесть мест стоят за этой стеной под брезентом. Я их нынче утром видел.

– Знаю. Оттого мы и здесь.

– Как же так вышло, капитан?

Я ждал этого вопроса полторы недели и всё-таки ответил не сразу.

– Так и вышло. Моя ведомость сработала, а я к ней не приставил человека. Я её выдумал и добился, чтоб её завели, и в этом моя часть сделана. А в графу «прошёл» кто-то должен вписывать по факту, и я не оговорил, кто и по чему. Оттого её и заполнили так, как заполняют все прочие графы в этой конторе.

– По чему же их тут заполняют?

– По накладной. Не по путям.

Дурново поглядел на делопроизводителя, и тот пошёл за писарем.

Писарь пришёл – молодой, лет двадцати трёх, в очках с проволочной дужкой, с чернильными пальцами, и от него так несло страхом, что мне стало неловко. Он стоял навытяжку и глядел в стену, и я подумал, что вот сейчас его и назначат.

– Вы расписывались? – спросил Дурново.

– Я, ваше высокоблагородие.

– Груз видели?

– Никак нет.

– Отчего?

Писарь сглотнул. – Так ведь… – Он поглядел на меня, на Дурново, снова в стену. – Мне накладную подают, я по ней и пишу. Пришло – записал, отправил – записал. У меня за сутки триста мест проходит, ваше высокоблагородие. Ежели я к всякому буду выходить да глядеть, я и одной ведомости не заполню. Так тут двадцать лет пишут. И до меня писали.

– А в графе стои́т «прошёл».

– Так он и прошёл, – сказал писарь. – По накладной. Я, ваше высокоблагородие, что ж… Мне велено графу заполнять, я и заполняю.

– Господин подполковник. Позвольте вопрос ему.

Дурново дозволил, и я повернулся к писарю.

– Что ты этой подписью удостоверял?

– Что тридцать шесть мест переданы дальше, ваше высокоблагородие.

– А подтверждение принимающего где?

Писарь посмотрел на пустое поле.

– Не пришло. Только мне не велено было из-за него строку держать открытой. Я свою подпись поставил.

Дурново отпустил его и долго держал карандаш на весу.

– Моё объяснение запишите, – сказал я. – Я согласился, чтобы подпись сдающего не задерживала груз, но не установил, что без ответа принимающего переход остаётся неподтверждённым. Пустое поле оказалось не предупреждением, а свободным местом.

– И как надо?

– Тот, кто видел груз, пишет своими глазами: «мест тридцать шесть, пломбы такие-то, не вскрывалось». Сдающий подтверждает отправку, принимающий – получение. Пока второй расписки нет, вагон может ехать, но строка остаётся открытой, а наряд – в пути. Тогда отсутствие подписи будет не молчанием, а сигналом.

– Это же лишняя работа на всяком узле, – заметил делопроизводитель.

– Лишняя, – согласился я. – На минуту в час. А в этой конторе за двадцать шесть суток никто на эти пути так и не вышел.

Дурново велел ему записать и это.

Ящики вскрывали на другой день, на путях, при двух свидетелях и часовом.

Под брезентом стояло тридцать шесть мест. В первоначальном наряде значилось сорок три, но местная передаточная записка была уже на тридцать шесть. Значит, семь исчезли не со двора и не мимо счёта: их отделили раньше, а ссылку на основание в эту папку не перенесли. Искать следовало не в снегу вокруг штабеля, а в разнарядках между двумя числами.

Тураев снял шинель и остался в кителе, хотя стояло градусов двенадцать мороза, и я понял, что он собирается работать долго.

Он не торопился и не говорил лишнего. Он вскрывал ящик, вынимал выстрел, брал его на руку – просто на руку, как берут ребёнка или дыню, – и по одному тому, как он его держал, я видел, что рука у него градуированная. Потом шло лекало. Потом – если что-то ему не нравилось – ноготь по пояску.

Он клал их в две кучи и время от времени называл число, а делопроизводитель писал.

К одиннадцати часам левая куча стала вдвое выше правой. По проведённой Тураевым поверке в ней лежали пятьсот с лишним исправных выстрелов – уже не число из накладной, а осмотренное железо. В бою никто не обещал бы срабатывания каждого, но каждый из них можно было выдавать батарее.

Потом я вспомнил, по чему нам надо было бить двадцать девятого, и радость кончилась.

К полудню стало ясно, что мы имеем.

По наряду батарее следовало восемьсот шестьдесят выстрелов, и все восемьсот шестьдесят – шрапнель. Гранаты, которой Свиридов просил, в наряде не значилось ни одной.

Фугасных во всех тридцати шести ящиках оказалось девятнадцать.

– Всё верно. – Тураев не отрывался от ящика. – По вашему наряду их и быть не должно: наряд шрапнельный. Эти чужие, приблудились на перецепке.

– А остальное?

– Остальное – шрапнель. – Он поставил очередной выстрел, взял следующий. – Шрапнель хорошая, свежая, с трубками. Годная шрапнель, капитан. Их бы кому-нибудь в поле, по открытой цепи, – цены бы им не было.

– Мне их было некуда. Немец шёл низиной, по газу, а низину шрапнелью не запрёшь.

– Знаю. Оттого и говорю: годная. Не годная вам.

Часа в три Тураев остановился над вскрытым ящиком. На торцовой доске у самого угла оставался косой меловой крест и две его буквы; ниже проступал нанесённый чёрной краской заводской номер тары.

– Моя метка, – сказал Тураев.

Он достал копию октябрьского акта и провёл пальцем по строкам. Номер ящика стоял среди шести мест, возвращённых заводу после браковки.

– Мел мог сохраниться случайно, – сказал он. – Номер – нет. Все шесть ящиков перечислены здесь.

Он подозвал делопроизводителя.

– Пишите отдельно: шесть мест, номера такие-то, сто двадцать выстрелов. В октябре я завернул их по акту и вернул заводу. Теперь те же ящики снова снаряжены забракованными трубками.

Дурново подошёл к ящику. – Как же они здесь?

– Их не выбросили, – сказал Тураев. – По наряду требовалось восемьсот шестьдесят шрапнелей. Приёмкой было признано годными семьсот двадцать одно изделие. До полного числа не хватало ста тридцати девяти. При комплектовании взяли сто двадцать забракованных шрапнелей из этих шести ящиков и девятнадцать гранат из соседней партии. По местам и общей цифре наряд сошёлся.

К вечеру он кончил и подал лист.

На узле осталось пятьсот восемьдесят одна принятая шрапнель, сто двадцать забракованных выстрелов и девятнадцать чужих гранат – всего семьсот двадцать. Ещё сто сорок значились отделёнными по иной разнарядке, но ссылки на неё в местной папке не было. Вместе они давали восемьсот шестьдесят – число наряда, но не восемьсот шестьдесят годных шрапнелей для батареи Свиридова.

До батареи не дошло ни одной.

– А сто сорок? – спросил Дурново. – Их куда?

Тураев пожал плечами: это была уже не его часть. Искали два дня, по книгам парка и по разнарядкам, и нашли – и лучше бы не находили.

Сто сорок выстрелов ушли в октябре по другому наряду, на другую батарею, за полтораста вёрст к северу. Там в те дни немец жал на стыке двух корпусов, и оттуда кричали громче, и разнарядку переписали, и взяли из ближайшего, что было под рукою: наше. Бумаги на это есть, все за подписями, и подписи законные.

Так их и стало восемь. Семь звеньев, на которых не к чему было придраться, – и восьмое, где человеку зачлось бы дважды: он взял чужое, чтобы закрыть свою дыру, и дыра у него закрылась.

Девятнадцать гранат.

Девятнадцать гранат могли дать Свиридову несколько коротких огневых налётов. Сколько минут они выиграли бы двадцать девятого ноября и выиграли бы вообще, по одному числу не доказать: требовались цель, наблюдение, установка взрывателя и попадания.

Я сложил лист вчетверо и убрал. Свиридову я его покажу, потому что он спросит. Гужеву не покажу никогда: у него своих девятнадцать.

Свод делали в конторе, вечером, при двух лампах.

Дурново разложил на столе всё, что мы набрали за неделю, и стал говорить – ровно, без выражения, как читают опись. Ремеза привезли в тот день к вечеру, и он сидел с краю, не снимая шинели, и стакан перед ним стоял нетронутый.

– Звено первое. – Дурново придержал карандаш над первым листом. – Завод. Наряд принят двадцать шестого августа со сроком середина октября. Завод к этому сроку не имел ни станков, ни рабочих рук в потребном числе, и это было известно заранее – при раздаче. Заказ взят сверх возможности.

– Отчего же взяли? – спросил я.

– Оттого, что раздают заказ, а отчитываются розданным. Комитет пишет: размещено на столько-то миллионов. Это правда. Сколько из этого выйдет железом – другая графа, и она пишется через полгода, когда уже никто не помнит. Завод взял, чтобы взять. Он и не думал никого обмануть, он думал успеть.

– Звено второе. Часть изделий к сроку не готова. Часть готова, но забракована приёмкой – вот лист штабс-капитана Тураева, октябрь. Однако в отчёт завода вошла валовая цифра: изготовлено. Не «сдано годным» – «изготовлено». Обе цифры существуют, и обе верны, и наверх ушла первая, потому что её и спрашивают.

– Звено третье. Станция. Вагон записан поданным по разнарядке, а фактически подан на сутки с лишним позже; в графе, однако, стои́т разнарядочное число, потому что графа так устроена. Никто не подделывал: писали то, что положено писать.

– Звено четвёртое. Очередь. Вагон трижды отставляли: два раза под санитарные, один раз под фураж по требованию армии. Всякий раз это решал дежурный по станции, и всякий раз он решал правильно: раненые вперёд снаряда, а конский состав без фуража станет через двое суток.

– Звено пятое. Парк. Заведующий парком выдал наряд транспортной команде и расписался в выдаче. По книгам парка наряд с этой минуты выбыл. Но фактическая передача произошла на перецепке, на путях, а не в парке, и заводской номер там оборвался, и дальше груз пошёл под отправочным. Заведующий этого не знал и знать не мог: он выдал по накладной и закрыл строку.

Ремез шевельнулся, но Дурново уже читал дальше.

– Звено шестое. Узел провёл груз по накладной, не проверив его.

– Звено седьмое. Батарея не получила ни одного выстрела.

– Восьмое звено находилось вне этого пути. Сто сорок выстрелов законно переназначили соседнему участку.

Он положил ладонь на бумаги.

– Всё. Хищения и корыстного умысла не установлено.

В конторе стало очень тихо.

– А ложная передача? А забракованные выстрелы? – спросил Ремез.

– Нарушения есть, – ответил Дурново. – За каждое будут отвечать отдельно. Но они совершены разными людьми, в разное время и по разным причинам. Лица, которое устроило весь этот путь ради выгоды, мы не нашли.

Он повернулся ко мне.

– Это относится и к вам, капитан. Станционной записи вы не делали; ваша ответственность – порядок, позволивший провести её без подтверждения принимающего. В ложной записи вы не виноваты.

Я услышал это и не почувствовал ничего. Неделю назад мне за эти три слова было чем платить. Нынче они шли последними в списке, где никому ничего не досталось.

Ремез посидел ещё немного, потом снял фуражку, которую так и не снял с дороги, и положил её на колени, и стал её вертеть.

– Я как бумагу получил, так и еду, – выговорил он, – и всю дорогу думал, как оно будет. Я думал: назовут меня. Я двадцать лет в парке, у меня благодарность на стене, а тут выйдет, что через мои руки прошло – и не дошло, и меня и назначат. Я даже… – Он остановился. – Я прошение написал. Об отставке. Чтоб самому, вперёд.

Он вытащил из кармана лист, поглядел на него и не отдал никому.

– А теперь выходит, что и назначить некого.

– Некого.

Ремез развернул своё прошение, поглядел ещё раз, сложил и убрал в папку, к делу, между листами.

– Пусть лежит. Тут ему вернее.

– Так это же… – Ремез поискал слово и не нашёл, и нашёл другое, не то. – Так это же хуже.

Заключение подписывали через день.

Ведомость приняли – не всю и не везде. Дурново прочёл формулировку вслух: «Груз впредь по этому направлению считается дошедшим не в минуту сдачи следующему звену, а по получении подтверждения от звена принявшего и – отдельной строкой – от конечного получателя, с проставлением фактического числа выстрелов по типам и отдельно – явных повреждений, обнаруженных при осмотре. Порядок вводится по одному направлению, на одну армию, сроком на три месяца, для испытания».

Я считал в уме и бросил: одно направление нельзя честно поделить на число армий. У каждой свои парки и ветви подвоза. Я выиграл трёхмесячный опыт на одной цепи – не долю всей армии и не готовую реформу.

Потом дошло до бумаги, по которой это станут делать. Наставление, образец ведомости, порядок заполнения по факту – то, чего мне не хватило на узле. Дурново передал делопроизводителю папку, и я увидел свою руку: мои листы, мой почерк, мои графы, переписанные набело чужим писарским.

– Тут будет подпись Главного артиллерийского управления. За генерал-майора Бунакова.

Я подождал, но дальше ничего не было.

– А капитан Северцев? – спросил я.

Дурново поглядел на меня внимательно и без насмешки.

– Капитана Северцева тут нет.

– Отчего?

– Оттого, что вы капитан. – Дурново отложил карандаш. – Я вам объясню, и вы не сердитесь, я вам не в обиду. Эту бумагу разошлют по управлениям, и её станут читать полковники и генералы, у которых своя двадцатилетняя выслуга и свой заведённый порядок. Ежели под нею будет стоять «капитан такой-то», её положат под сукно в тот же день, и не оттого, что вы им плохи, а оттого, что никто не станет переучиваться по бумаге строевого капитана. А ежели под нею стои́т управление – станут. Тут не про вас думают. Тут думают, чтоб пошло.

– Понимаю.

– Не понимаете, – возразил он. – Ну, поймёте. Вам ещё не раз это выйдет.

Он подвинул мне заключение.

– Вот тут распишитесь. За разъяснения.

Я взял перо и, прежде чем расписаться, спросил одно:

– Правило заполнения там будет? То, что я продиктовал на узле.

Дурново перелистнул папку, нашёл нужное место и повернул ко мне.

Оно там было – так, как я говорил в конторе движения, только с прибавкой про пломбу и про «не вскрывалось». Только теперь оно называлось пунктом четвёртым и стояло в ряду с другими, отчего выглядело так, будто было тут всегда.

– Хорошо, – сказал я.

Я себе это объяснил ровно и остался при своём: было обидно.

Я расписался за разъяснения.

Уезжали мы двадцать восьмого, под вечер.

Тураев провожал меня до вагона и всю дорогу молчал, а у подножки сказал:

– Вы этой зимой ещё придёте ко мне. Не по этой партии, по другой.

– Почему?

– Потому что теперь спрашивать станут. А когда спрашивают, я нужен. – Он подал руку. – Мне это в радость, вы не думайте.

В вагоне я развернул новую ведомость – ту, что теперь пойдёт по образцу, с последней графой.

По ней шла следующая партия. Наряд четыре тысячи двести восемьдесят один, шестьсот выстрелов, из них триста фугасных гранат. Прежде такая строка сказала бы мне одно слово: «в пути». Это слово я знал наизусть и знал ему цену – оно значило, что груз может быть где угодно и что спросить о нём некого.

Теперь под нею стояло другое.

Станция Дубровка, третий путь, вагон крытый, пломба номер двести шестой, наложена двадцать шестого декабря в два часа пополудни, принял к отправлению – Тихомиров, подпись; отправление ожидается по разнарядке в ночь на тридцать первое.

Я знал, где он.

За окном шёл снег, и поезд стоял, и стоять ему было ещё часа три.

До Дубровки от нас двести с лишним вёрст.

Я сидел с этой ведомостью на коленях и считал, сколько ей идти, если её никто больше не отставит под санитарный. Вёрсты я сосчитал. Оставалось сосчитать, успеет ли она прежде, чем немцу опять станет ветер.