Текст книги "Санитарная рубка"
Автор книги: Михаил Щукин
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 26 страниц)
13
Первый рейсовый автобус с автовокзала райцентра Первомайска отбыл в Сибирск точно по расписанию – в семь утра. Светлана, утирая слезы концами черного платка, долго взмахивала рукой, Сергей придерживал ее за плечо и на Богатырева не смотрел, отводил глаза в сторону. Холодно они расстались с шурином нынешним утром, будто после вчерашнего разговора невидимая борозда расчеркнула их.
Автобус, добираясь по объездной дороге до трассы, дребезжал и скрежетал всем своим старым, изношенным железом, подпрыгивал на ухабах, вздымая с грязного пола столбы пыли, но тянул исправно и до асфальта докатился благополучно. А там выровнялся, мотор загудел равномерно и пыль в салоне улеглась на прежнее место. Богатырев ничего этого не видел и не чуял, спал, как младенец, укутанный в мягкие пеленки, а проснулся лишь неподалеку от города, когда ощутил, что занемела шея. Пошевелился, взглянул в окно, пытаясь определить, где сейчас едут, и невольно расслышал женский голос, который звучал сзади, с соседнего сиденья. Звучал негромко и безнадежно, повторяя, видимо, уже не в первый раз житейскую историю:
– Ты же Катю-то помнишь, Григорьеву? Должна помнить, вы же вместе учились, на два класса постарше, чем я. Вот к ней, к Кате, и еду, она же сестрой мне сродной доводится. Как живет? Да плохо живет, одна осталась. И муж был, и сын был, и невестка, и работа была, с доски почета, говорит, мой портрет никогда не сымали, смеялась, что меня навечно туда повесили. А не получилось навечно-то, завод их, «Электромашины», слышала, наверно, закрыли. Сначала год почти зарплату не платили, а после и вовсе цепь у проходной повесили. А они все, и Катя, и муж, и сын с невесткой, все на одном заводе работали. Остались, как в газетке какой-то недавно прочитала, без средств к существованию. Муж-то с сыном еще крутились, то шабашку какую найдут, то цветмет собирали, а Катя с невесткой – никуда, только по дому. У Кати-то давленье стало подскакивать, до того прижимало, что ходила по квартире и за стенки держалась, а невестка на сносях, какая из нее труженица… А год назад мужики Катины где-то грузчиками подрядились, а с деньгами их обманули и спиртом за работу выдали. Целую канистру. Ну, они домой пришли и спирта этого попробовали… Отравились… Пока до скорой дозвонились, пока скорая приехала, они уже и не дышат. Так рядышком и схоронили. Невестка мертвого ребеночка скинула, а когда оклемалась, как с ума сошла, запила, загуляла, после и вовсе из дома убежала. Где нынче обретается, неизвестно. Ну а Катю после таких переживаний инсульт стукнул. Сейчас немного получше стало, а все равно рука не двигается, вот и езжу через неделю, помогаю как могу… Ой, а чего это мы встали?
Автобус, действительно, остановился, и водитель, поднявшись с сиденья, высунулся в салон, объявил:
– Все, граждане, прибыли. Вылезай на улицу. Резина лысая, колесо спустило, как поменяю – дальше тронемся.
Богатырев, выйдя из автобуса, увидел, что доехали до пригорода и что невдалеке железнодорожная платформа. Значит, электрички ходят. Может, быстрее получится? Подхватил сумку и скоро уже стоял на платформе, к которой подходила электричка. На этот раз до железнодорожного вокзала добрался без задержки.
Снова перед ним, как и несколько дней назад, высилась гостиница «Сибирская», а перед ней, на всей привокзальной площади, шевелился, толкался, перетекал с одного места на другое непостижимо огромный рынок. В этот раз Богатырев смотрел на него пристальней, и чем дольше смотрел, тем яснее ему становилось, что жизнь в Сибирске, да и в окрестностях изменилась напрочь. Другая нынче жизнь наступила и надо было в ней жить, как жили все люди, собравшиеся сейчас на площади и поменявшие на ходу свои привычки, свою вчерашнюю работу и свои вчерашние речи.
Разномастные ларьки теснились друг к другу, как мокрые гусята, прихваченные дождем, грязные и жалкие. Перед ларьками, едва ли не накатами, сидели торговки и торговцы, и чего они только ни предлагали – от презервативов до картошки и от меховых шуб до старого будильника, который чакал только благодаря своему хозяину, помятому похмельному мужичку, тот, не выпуская, держал будильник в руках и время от времени встряхивал его.
Здесь же, не отходя от своих рабочих мест, продавцы ели, пили, курили и валили мусор себе под ноги.
Богатырев шел посреди этого торга» уже не глядя по сторонам, без всякой цели, и вдруг остановился, услышав мелодию старой, когда-то модной песни: «Синий, синий иней лег на провода, в небе темно-синем синяя звезда…» Будто из прошлой жизни, донеслась мелодия. Он протолкался через толпу, чтобы лучше расслышать.
Когда-то под эту песню молодой курсант-первогодок впервые поцеловался с девчонкой…
Играли три молодых парня, играли мастерски. Контрабас, баян и балалайка пели в их руках так, словно были живые, и звучала, поднимаясь над грязной барахолкой, не просто мелодия, незатейливая по своей сути, а будто вздох вынимался из души и выходил на волю, тоскуя о том, чего здесь, на привокзальной площади, не было и в помине, да и не могло быть: там, где торгуют, любовь не предусмотрена.
Перед музыкантами стояла большая картонная коробка, и желающие бросали в нее деньги, однако мятых разноцветных купюр было совсем немного. Но парни играли – истово, слившись в единое целое с инструментами, играли так, словно в последний раз, словно больше им уже не дано будет возможности дать голоса ни струнам, ни клавишам.
– Это же из Русского народного оркестра – услышал за спиной Богатырев негромкий женский шепот. – Этот, балалаечник, фамилию забыла, заслуженный артист… А теперь вот на барахолке…
– Жрать захочешь – и возле гальюна играть сядешь, – сердито отозвался мужской голос. Сволочи, до чего народ довели! Пошли, мне еще ящики таскать.
Богатырев дослушал до конца. Бросил деньги в коробку, стыдливо отвернулся, чтобы не смотреть на парней, и начал выбираться на обочину торжища. Но оно, это торжище, еще раз задержало его. Худой, тощий вьетнамец, будто сплющенный под прессом, цепко перехватил за рукав, привстал на цыпочки, стараясь выровняться в росте, и сладким голосом выдохнул, ощеривая мелкие зубы:
– Осюсений хосис?
– Чего-чего? – не понял Богатырев и даже чуть наклонился.
Вьетнамец, не отпуская из цепких пальцев его рукав, качнулся в сторону прилавка, коротко что-то сказал на родном языке – и появилась из-за картонной коробки, смятой в гармошку, вьетнамка с растерянной, почти детской улыбкой.
– Осюсений хосис? – снова прозвучал настойчивый вопрос.
До Богатырева наконец дошел смысл сказанного, он сердито дернулся, освобождая рукав, выругался, отправляя вьетнамца по известному русскому адресу, и двинулся через толпу, как ледокол. Будто воздуха ему здесь не хватало и хотелось куда-нибудь, на простор. Свернул в боковую улицу, нашел лавочку, присел на нее и закурил. Смотрел на беспокойно снующих воробьев и думал о том, что жизнь, которую он застал здесь, не просто изменилась, она стала враждебной, словно за каждым углом знакомых зданий и за каждым изгибом знакомых улиц поджидала неведомая опасность.
«Ладно, как говорится, будем посмотреть. Пожуем – увидим!» Затушил окурок и поднялся с лавочки. Надо было торопиться.
Областной архив Богатырев нашел быстро. Седенькой бабульке на вахте представился родственником Анны Аксеновой и спросил, как ее увидеть. Бабулька, уронив с носа очки, вскинулась и закудахтала, пришлепывая по столу морщинистыми руками:
– Ой, да надо же, какое несчастье у Анечки! Нам как сказали, что у мамы инфаркт случился, мы так переживаем, так переживаем! Позавчера еще позвонили, вечером, прямо на домашний телефон Тамаре Петровне, начальнице нашей.
– А кто звонил?
– Да тоже родственник какой-то звонил. А вы что, не знали?
– Да я только сегодня приехал.
– Ой, беда-беда, мама-то у нее на Севере где-то, еще доехать, да по нынешним ценам… Анечка-то в отпуске была, вчера должна была на работу выйти, а не вышла, видно, сразу в аэропорт направилась, даже машину свою здесь, на стоянке, оставила. Хорошо, что родственник позвонил, сказал… Еще сказал, что сама Анечка говорить не может, только плачет, у нее же никого больше нету… А вы-то как теперь?
– Да ничего, ничего, спасибо вам.
Бабулька еще что-то кудахтала вслед Богатыреву, но он, торопясь к выходу, уже не слушал. «Позавчера Анна была в Первомайске, вчера утром торопилась на работу и доехала сюда, раз машина здесь. Почему не зашла? И откуда про мать узнала? От кого, если на службе не была? Неувязка… Неужели нашли?»
На стоянке перед архивом увидел «запорожец», осторожно обошел, потрогал ручки дверей – все в порядке, закрыто.
«Точно – нашли! А где я буду искать?»
Достал листочек, который ему дала Анна в Первомайске, прочитал: «3-й Индустриальный переулок, дом 2, кв. 5». Аккуратно свернул бумажку, бережно положил в карман куртки и с уверенностью подумал: «Наверняка опоздал, дома ее точно нет. Но проверить надо».
14
Над краем огромного снежного поля вставал яркий, леденящий рассвет. Мороз пронизывал до дрожи. И шел по полю, в сторону рассвета, Алексей – босой и в белой рубахе. Шел медленно, будто через силу, и за ним не оставалось следов. Анна стронулась с места, пытаясь пойти за ним, но Алексей обернулся и предостерегающе поднял руку – не ходи! Сам же ускорил шаги и быстро стал исчезать, растворяясь в алой кипени.
Куда, почему он уходит?
Анна хотела закричать ему вслед, но голос ее покинул, и она онемела, лишь увидела: там, где прошел Алексей, проявились его следы. Они четко обозначились на сияющем снеге и стали наполняться кровью – доверху, всклень. Анна опустилась на колени, протянула руку к первому следу и ощутила пальцами, что кровь не остыла, что она – теплая.
Отдернулась, распахнула глаза и едва не закричала от страха, сжимаясь в комок – огромная, лоснящаяся собака, наклонив лобастую, как у теленка, голову, лизала ей руку. Широкий язык был шершавым и теплым. Сама Анна лежала на ковровой дорожке, руку перехватывала толстая матерчатая лента, завязанной на запястье хитрым узлом. Другой конец этой ленты, затянутый таким же узлом, был захлестнут за изгиб трубы отопления.
Собака подняла морду вверх, подбирая язык, и скосила карий глаз с красными прожилками на белках. Выгнулась, зевнула и отошла чуть в сторону, улеглась на пол, выставила перед собой толстые, крепкие лапы. «Это какой же она породы?» – подумала Анна и удивилась, что подумала сейчас именно об этом. Приподнялась на локте и огляделась. В маленькой комнате, оклеенной зелеными обоями, не имелось никакой мебели, как не имелось и окон. Под потолком тускло светилась лампочка в пластмассовом колпаке и нельзя было понять – утро сейчас, вечер, день или ночь.
Анну привезли сюда те же самые парни, которые засунули ее в микроавтобус. Привели в эту комнату, сноровисто привязали матерчатой лентой к трубе, проверили на прочность узлы и ушли, ничего не сказав и даже не оглянувшись. Она осталась сидеть на полу, на ковровой дорожке, пыталась понять, что с ней произошло и что ей нужно будет делать, что говорить, но ни одной толковой мысли на ум не приходило, будто парень, равнодушно ударивший ее в микроавтобусе, вышиб из головы все мысли, оставив лишь пугающую пустоту. Сколько она здесь просидела, Анна не знала, наверное, все-таки долго, если сморилась в сон, который так ее напутал. Сейчас, заново переживая этот сон, она испытывала только страх.
Что теперь будет?
Собака, словно ее толкнули, резко вскочила и, цокая по линолеуму когтями, подбежала к двери, которая широко открылась, и в комнату вошел мужчина. В легкой, аккуратной куртке, в брюках, выглаженных так старательно, что о стрелки можно было обрезаться, с невыразительным, незапоминающимся лицом, осторожный в движениях он показался клерком средней руки, которых появилось в последнее время так много и так они были друг на друга похожи, будто их штамповали на одном станке.
Аккуратно поддернув брюки, мужчина присел на корточки перед Анной и неожиданно, цепко и больно ухватил ее за подбородок, негромко сказал:
– В глаза надо смотреть, девушка, в глаза. Тебя не учили хорошим манерам в детстве?
Был он чисто выбрит, пахло от него дорогим парфюмом, и казалось, что от такого аккуратного человека не может исходить угроза, но глаза его смотрели так бесстрастно-холодно и властно, что невольно хотелось отвести взгляд.
Анна вздрогнула и передернула плечами.
– Не бойся, бить тебя не будут. А что губку чуть повредили – просим прощения, издержки производства. Случается, что подчиненные нарушают приказы начальства, увы, случается. Ты ведь тоже инструкцию начальства нарушила, взяла и унесла папочку из архива, нехорошо поступила, нехорошо. Я бы тебя за такую вольность без выходного пособия уволил. Ну, да ладно, меры дисциплинарного воздействия мы сейчас обсуждать не будем. Вопрос простой – где эта папочка, где все бумажки, которые Богатырев собрал? Куда ты их спрятала? Будем говорить? Ты нам расскажешь, мы тебя посадим в машинку отвезем домой, еще и денежек дадим – и расстанемся. Нравится такой расклад?
Анна пыталась, отвернуться, но сильные пальцы крепко держали за подбородок – не вырваться.
– Дайте мне пить, я очень пить хочу.
– Желание дамы – закон для джентльмена. И напоим, и накормим, надо будет, и цветы подарим. Давай, поднимайся, – Ухватил Анну за руку, помог подняться, быстро, ловко развязал тугой узел, отбросил матерчатую ленту, и собака неожиданно гавкнула, раскатисто и гулко, словно была недовольна. – А ты молчи, тебя не спрашивают, сиди и не тявкай. Прошу…
Подтолкнул Анну к двери и пошел следом. За ним, как нетрудно было догадаться по цоканью когтей, направилась и собака. Миновали узкий короткий коридор и оказались в большом зале, посредине которого стоял круглый стол, богато накрытый, как для приема высоких гостей. Работал телевизор, шла программа местных новостей, и Анна поняла, что уже поздний вечер.
– Присаживайся. Что будешь пить?
– Водку! – неожиданно для самой себя выпалила Анна. И ухватилась за эту внезапно явившуюся догадку, как за хрупкую веточку.
– Сюрприз, – неподдельно удивился мужчина. – А глядя на тебя и не подумаешь – обычная конторская, пардон, архивная мышка. Хорошо, есть у нас и водка.
Откупорил бутылку, налил водки в пузатую рюмку и подвинул тарелку с красной рыбой, неслышно положил, как вышколенный официант, вилку и нож.
– Извольте откушать.
Прохладная водка огненным комком прокатилась по горлу, дыхание перехватило, и Анна закашлялась до слез. Мужчина с любопытством, изучающе смотрел на нее.
– Еще, – едва прокашлявшись, попросила Анна и пристукнула донышком пустой рюмки о стол.
– Ты что, алкоголичка?
– Нет, просто люблю выпить. – Мысль работала ясно и быстро – оттянуть время, только бы не переиграть под холодным, стерегущим взглядом, который пронизывал ее, казалось, насквозь.
Вторую рюмку она еле-еле выцедила. Дурнота ударила в голову, и стол поплыл перед глазами. Только бы сохранить ясность, только бы не сорваться… Третью налила уже сама, торопливо, расплескивая водку, и сразу же выпила – боялась, что рюмку у нее отберут.
– Нет, так дело не пойдет. – Мужчина отставил в сторону бутылку, отодвинул пустую рюмку. – Лучше рыбки пожуй…
– Не хочу, – капризно сказала Анна и отодвинула тарелку. – Я так давно не пила… А еще можно? Жалко, что нельзя, жалко… Может… Может, может, может быть…
Она хихикнула, дотронувшись пальцем до разбитой губы, и сползла со стула на пол. Не переставай хихикать, свернулась калачиком и сунула ладонь под голову. Теперь, пожалуй, и притворяться сильно не надо – водку она пила в последний раз в далеком студенчестве, да и то лишь чуть-чуть, и теперь дурная волна так раскачивала, что Анна не смогла бы устоять на ногах. Поэтому лучше лежать и хихикать.
Сильные руки встряхнули за плечи, но Анна даже глаза не открыла.
– Вот черт! Давай сюда! Неужели так поддает?
Кто-то еще вошел в зал, прозвучал другой голос:
– Саныч, может, картину гонит? Водит нас за нос!
– Я ее вообще тогда без носа оставлю. И без ушей. Ладно, тащи на место, отложим до завтра.
Жесткие, как из дерева, руки легко оторвали Анну от пола и унесли в комнату, на ковровую дорожку. Затянулся на запястье тугой узел, и зацокали по линолеуму собачьи когти. На этот раз собака легла у порога, закрыв снизу весь дверной проем. Скрестила широкие лапы, положила на них морду и стала пристально смотреть карими светящимися глазами на Анну, будто изучала ее или старалась запомнить.
Водка брала свое. Покачивался пол, раскрытая дверь вместе со стеной уплывала в сторону, и сильно подташнивало. Анна подтягивала к животу колени, старалась глубоко дышать, чтобы не так сильно душил перегарный запах, пыталась задремать, но всякий раз вскидывалась и снова видела перед собой неподвижные глаза собаки.
Вспоминался ярко отпечатавшийся в памяти недавний сон. Снег, Алексей, идущий по этому снегу босым, леденящий холод и следы, налитые кровью… Снег… А ведь тогда тоже шел снег, он падал и падал, не прерываясь, накрывал своей белизной грязный, неприбранный город, словно истово желал упрятать все его изъяны. Густо валил, плотной стеной, не оставляя в белой мешанине даже малого просвета. Анна, возвращаясь с работы, не торопилась, как обычно, быстрее добежать до трамвайной остановки. Медленно брела по парку, пустому и тихому в этот вечерний час, как будто купалась в снегопаде, который чудно блестел и переливался в свете фонарей. Под фонарем, на лавочке, она и разглядела… Сначала – сгорбленную фигуру, на которой уже лежал маленький сугробик. Подошла, дотронулась до плеча, спросила:
– Вам плохо?
В ответ фигура пошевелилась, с нее посыпался снег, голова приподнялась, и Анна сразу узнала – Алексей Богатырев, Господи, да как же так?! Неужели..
Красивый, статный, он, казалось, парил над сценой актового зала пединститута, именно парил, а не стоял на ней, завораживая зал чуть хрипловатым, но удивительно проникновенным голосом:
Вся эта жизнь зовется боже мой,
И не хочу я больше быть красивым,
Я только буду вас любить, пока живой,
Со всею силой.
По леву руку – левый, нежный снег,
По праву – темно-синий, деревенский,
Посередине – торопливый тусклый свет – я
Ревнивый, задыхающийся, женский.
И она, восемнадцатилетняя, сидевшая в самом первом ряду, замирала от восторга, поражённая необычным сочетанием слов, которые звучали точно так же, как звучит музыка, мгновенно запоминались и оставались в памяти на долгое время вперед. Она помнила эти стихи до последнего слова, всегда помнила, вплоть до этой минуты снежного вечера. Придвинулась ближе, наклонилась и еще раз спросила:
– Вам плохо, Алексей Ильич?
Не отвечая, он опустил руку, пошарил под скамейкой, в снегу, и вытащил бутылку, приподнял ее, направив на свет фонаря, увидел, что бутылка пустая, и засунул на прежнее место. Устало вздохнул, будто проделал тяжелую работу, хрипло ответил:
– Как вы говорите? Вам плохо? Нет, девушка, мне не плохо, мне – погано! Откуда меня знаете?
– Да как же, Алексей Ильич! Я еще со второго курса как увидела у нас в пединституте, так и запомнила. И книги все ваши у меня есть, и стихи помню…
Алексей мотнул головой, словно пытался отогнать надоедливых комаров, стряхнул снег с шапки и хрипло, отрывисто рассмеялся:
– О чем вы, голубушка?! Какие стихи?! При нынешней жизни стихи нужны только сумасшедшим, а вы, похоже, человек здравый… Выкиньте эту блажь из головы – чужие слова запоминать, и живите разумно. Разумом руководствуйтесь, а не чувствами. Чувства нынче, как и стихи, товар неликвидный. Ступайте своей дорогой, голубушка, не обращайте внимания на выпившего мужика… Если о каждом пьяном тревожиться, жить будет некогда… Ступайте, голубушка, ступайте…
– Но также нельзя, нельзя, Алексей Ильич! У вас горе случилось? Если горе, его надо пережить! Вы не имеете права, слышите, не имеете права вот так… Вот так, на скамейке!
Алексей снова мотнул головой, стряхивая с шапки остатки снега, вытер лицо ладонью и спросил:
– Вас как зовут, девушка?
– Анна.
– Анна, Аня, Анечка, а еще лучше – Нюра… Прекрасное имя. Так вот, Анна, не трогайте меня, идите домой и забудьте нетрезвого субъекта, которого вы случайно увидели в парке.
– Да не смогу я вас забыть, не смогу! Как вы не понимаете?! И бросить здесь не могу! Я ваши стихи…
– Дались тебе эти стихи! Плюнуть и растереть! Пыль! Ничто! Городской мусор! Ну, что ты машешь руками, как мельница… Стихи… Идешь сейчас прямо по аллее, а там, дальше, метро, сама, наверное, знаешь… Спускаешься в эту преисподнюю и увидишь на пятой ступеньке, если сверху, сидит бабушка, добрая, нищая бабушка. Дай ей милостыню. Я не смог, ну, ты поймешь… Вот, держи…
Он сунул ей в ладонь смятую пятитысячную бумажку, легонько оттолкнул от себя, сгорбился и глухо выговорил:
– Если помочь желаешь, иди и отдай, иди… А сюда больше не возвращайся.
И она подчинилась, но лишь наполовину – пошла по аллее, направляясь к метро, однако твердо уже знала, что обязательно вернется сюда, к скамейке под фонарем.
Вход в метро, увенчанный сверху мутной и едва различимой в снегопаде буквой «М», всасывал под землю, словцо гигантским ртом, торопливо бегущих, людей, они проскакивали сквозь стеклянные двери, стряхивали снег с одежды и тащили на ногах серую снежную жижу, которая расплывалась на, каменных ступенях большими лужами. Сотни ног шлепали и шлепали по этой серой жиже, растаскивая мокреть по эскалаторам и дальше, в вагоны.
Нищая бабушка сидела, прижимаясь плечом к мраморной стене, на пятой ступеньке, сидела на картонке и смотрела, не поднимая глаз на проходящих, на свои руки – широкие, морщинистые и донельзя изработанные. Руки, видно, болели, и бабушка шевелила пальцами, словно пыталась что-то найти. Рядом с ней, у ног, лежала забрызганная холодными каплями книжка Алексея Богатырева «Светлынь», а на книжке – маленькая иконка, отпечатанная на бумаге, на которой Богородица была изображена без младенца, со стрелами, вонзенными ей в грудь. В пластмассовой коробочке, также забрызганной мутными каплями, сиротливо виднелась скудная мелочь. Анна опустила в коробочку пятитысячную бумажку, и бабушка подняла взгляд. Выцветшие, когда-то голубые глаза смотрели с невысказанной болью.
– Спаси, Бог, дочка…
Бабушка еще что-то хотела сказать, но Анна, не дослушав, уже бежала к выходу, натыкаясь на встречных, бежала, боясь опоздать, в парк, к скамейке под фонарем…
…Негромкий, но пугающий своим холодным спокойствием голос донесся из коридора:
– Ладно, пусть еще полежит. Дурочку, похоже, включила – водку она любит… Я ей такую похмелку устрою – маму родную позабудет.
«Господи, помоги!» – И Анна сжалась в комок, крепко зажмурив глаза.
