Текст книги "Санитарная рубка"

Автор книги: Михаил Щукин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 26 страниц)

31

Ночь перевалила на вторую половину, а Богатырев все не мог уснуть, в конце концов, потеряв всякую надежду задремать, поднялся с лавки и босиком, стараясь никого не разбудить, выбрался на крыльцо.

Спустился со ступенек прямо в росную траву, вздрогнул, передернул плечами, ощутив босыми ногами холод, и долго стоял, подняв голову, вглядываясь в светлеющее на востоке небо, на фоне которого яснее, четче начинали проступать макушки сосен.

«Как там в песне пелось? Зачеркнуть бы всю жизнь да с начала начать… А как ее зачеркнешь, если она уже прожита? И хреново прожита, если ее зачеркнуть хочется. Теперь не переделаешь… Теперь только локти кусать, да не дотянуться! – Он вернулся к крыльцу, на верхнюю ступеньку и по-стариковски сгорбился, безвольно опустив руки. – Солдат вечного поражения…»

Задумавшись, так и задремал, на ступеньке, прислонившись головой к перилам, крепко задремал, даже короткий и странный сон успел увидеть: идет он по Сибирску, а направо и налево от него – торговые ряды, тянутся беспрерывно, даже без малого зазора, и нет им ни конца, ни края; он идет-идет, а свернуть никуда не может, только сделает шаг в сторону, как сразу же натыкается на эти ряды, на которых горами навалено всяческое барахло, а за ними, за рядами, нет ни единого продавца – пусто, как метлой вымели; бери, чего желаешь, если барахло без догляда лежит, но оно ему было без надобности, и досадовал Богатырев лишь потому, что никак не может выбраться… Так и проснулся с этой досадой, когда чутко услышал скрип двери. Вскинулся и увидел, что на крыльцо осторожно, стараясь не шуметь, выбирается Малыш, но доски, словно отзываясь на дверной скрип, предательски сразу же обозначились под его тяжелым телом и «заговорили», каждая на свой лад. Малыш расстроенно мотнул головой, будто надоедливую муху отгонял, и спрыгнул с верхней ступеньки на землю. Потянулся с хрустом, раскинув ручищи, и спросил:

– Ты чего здесь кемаришь?

– Уснуть никак не мог, ворочался, ворочался… А тут присел, и сон приснился, фигня какая-то…

– Бывает… Ладно, ты пока наслаждайся природой, а я пойду потружусь малехо.

Оставляя за собой темный след на росной траве, Малыш дошел до сарайки, широко распахнул дверь и скоро вышел с тяпкой, которая казалась в его ручищах игрушечной и невесомой.

– Ты куда? На огород, что ли? – спросил Богатырев.

– Не, огорода у меня нету, так, для смеха, грядку луку посадил, чтобы закусывать, – весело отозвался Малыш. – У меня тут другое… Для души.

Вскинул тяпку на плечо и заторопился к ближним соснам. Богатырев не удержался и двинулся за ним следом, прочерчивая босыми ногами на траве еще один темный след. Любопытно стало – чего этот здоровенный мужичина полоть собрался?

Миновали ближние сосны и сразу же за ними уперлись в горельник. Черные обугленные деревья влажно поблескивали под солнцем, иные клонились в разные стороны, видно, корни еще держали, а там, где уже не держали, стволы валялись вразброс по земле и несмелая, робкая травка лишь в редких местах чуть оживляла мертвую черноту пожарища.

– Я уж боялся, когда заполыхало, что жилье мое спалит, но ничего, обошлось. – Малыш круто свернул в сторону, поднимаясь на неприметный взгорок и, оглянувшись, предложил: – Может, вернешься, обуешься…

– Нет, я осторожно, потихоньку. Далеко еще идти?

– Да уж пришли. Вот поднимемся…

Малыш зашел на взгорок и остановился. Опустил тяпку, оперся на черенок одной рукой, другую горделиво вскинул и показал указательным пальцем:

– Вот, видишь, какой у меня огород.

На взгорке, расчищенном от горелых деревьев, ровными рядками тянулись сосенки, они казались почти крохотными, но зеленели ярко, видно было, что прижились после посадки. И так они радовали глаз своей яркостью, особенно на фоне горельника, что хотелось их непременно погладить рукой, что Малыш и сделал, присев перед ближними сосенками и растопырив свои ручищи. Гладил макушки, как гладят детей по головкам, и глаза его сияли так, что маскировали своим светом изуродованное лицо, которое казалось теперь совсем иным.

Богатырев тоже присел на корточки и погладил ладонью мягкие, совсем неколючие иголки, полюбопытствовал:

– Ты что, один все это хозяйство обихаживаешь?

– Сам видишь, что помощников у меня нет, в штате не предусмотрено. В питомник специально ездил. Когда садил, боялся, что не примутся, а почти все принялись. Теперь полоть надо, чтобы трава не задавила…

– Тяпка у тебя еще есть?

– В сарайке, как зайдешь, справа.

Богатырев вернулся к дому, обулся, прихватил из сарайки тяпку и рьяно принялся помогать Малышу. Старательно, без передыха, тяпал траву и за этой нехитрой, простой работой дышал спокойней, ровнее, на полную грудь, испытывая впервые за последнее время тихую радость, будто вынырнул из мутной воды и хватил чистого воздуха.

32

Старые, еще послевоенной постройки, трехэтажки мутно маячили своими облупленными стенами под высокими тополями и почти вплотную подходили к большущему трубопроводу, который тянулся по прямой, как жирная линия, обозначая конец городской окраины. Дальше – бурьян, колдобины и живучие клены, вымахнувшие посреди крапивы на сколько хватило сил.

А сбоку – извилистая гравийка. Миновав бугры и низины, она выпрямлялась, становилась шире и прямиком вела в Кулацкий поселок. Конечно, официально он именовался по-другому – поселок 8 Марта, но в народе его никто так не называл, говорили, как изначально повелось – Кулацкий. В городскую черту он не входил, большого догляда за ним никогда не было, и отличался поселок узкими улочками, всегда грязными, скромными домиками, а большей частью – домишками, у иных даже крыши были крыты толью. Имелся при каждом домовладении огородик, стайки с живностью, курами и поросятами, а в садиках непременно росла рябина. Неизвестно по какой причине, но очень уважали жители Кулацкого именно это дерево, хотя ягоду никто никогда не собирал, и зимой на ветках кормились птицы, роняя мерзлую рябину на снег, становившийся розовым.

Но в последние годы поселок стремительно стал меняться: выметнулись посреди старых и серых домишек, занимая собой по два-три участка сразу, настоящие дворцы. Из красного кирпича, с кирпичными же заборами и глухими воротами. Селиться и строиться здесь стали цыгане, успевшие хорошо заработать сначала на табачном дефиците, после на водочном, а теперь, когда табака и водки хоть заглонись в любой лавке, они плавно перешли на наркотики, и гравийка, ведущая в поселок, никогда не пустовала – шли и ехали по ней наперегонки.

Ехал сейчас и Караваев, хмуро поглядывал по сторонам, невесело размышлял: «Ну и где он, народ русский? В заднице сидит?! Его травят, на его деньги хоромы себе строят, а он помалкивает в тряпочку и даже не рыпается. Хрень одна, глаза бы не глядели!» Не оборачиваясь, спросил у Бекишева:

– Давно он тут поселился?

– Месяца четыре назад. Сначала у них терки с цыганами возникли, чуть до стрельбы не дошло, но потом как-то договорились. Так что теперь здесь и табор, и аул, и Кулацкий – все в одном флаконе.

Караваев выругался и замолчал.

Молчал и Бекишев на заднем сиденье, тоже поглядывал по сторонам и постукивал сжатым кулаком по колену. Только по этому жесту можно было догадаться, что он нервничает. Причины имелись веские: как ни отговаривал Караваева, тот его не послушал и приказал забить стрелку с Магомедовым. А Бекишев опасался обострять отношения с сынами Кавказа, хорошо знал, что те безбашенные и устраивать с ними разборки – та еще головная боль, которая затянется не на один месяц, да еще со стрельбой и с трупами. Вот и пытался сделать так, чтобы Караваев разошелся с Магомедовым полюбовно. Но все его старания, похоже, пропадут зря. Караваев уперся, а сдвинуть его, когда он упрется, практически невозможно.

– Приехали, тормози. – Бекишев первым выскочил из машины и быстро огляделся. На улице никого не маячило, на высоком каменном заборе сидела сорока и стрекотала, словно хотела известить хозяев трехэтажного особняка, что пожаловали гости.

Следом за Бекишевым вылез из машины и Караваев. Оглядел особняк за забором, хмыкнул и спросил:

– Как думаешь, надолго они тут обосновались?

– Не знаю, – пожал плечами Бекишев.

– Навечно они обоснуются, если им в рот заглядывать. Значит так, я пошел, вы здесь остаетесь. Если что случится – не ввязывайтесь, сам выкручусь.

«Если случится, тогда выкручиваться уже без надобности будет, – молча сердился Бекишев. – Уперся, как бык в новые ворота!» Но вслух ничего не сказал, только, повернувшись, коротко бросил водителю:

– Мотор не глуши.

Караваев уже стоял у ворот и давил кнопку звонка. Не успел он опустить руку, как калитка распахнулась и молодой чернявый парень почтительно отступил в сторону, освобождая вход во двор. Затем мельком, но настороженно глянув на Бекишева, быстро закрыл калитку, громко щелкнув замком.

Бекишев чуть наклонился и постучал сжатым кулаком по колену.

Поднимаясь вслед за парнем на высокое крыльцо особняка, Караваев чувствовал, что за ним кто-то наблюдает, и поэтому шагал совершенно спокойно, чуть улыбаясь и с любопытством оглядываясь по сторонам, – он умел, когда наступал крайний случай, держать себя в руках. И это умение еще никогда его не подводило.

На первом этаже, посреди просторного зала, накрыт был богатый стол – как на целую свадьбу. Магомедов сидел во главе этого стола, в единственном числе, и перебирал четки. Когда вошел Караваев, он отложил четки, поднялся из кресла и протянул обе руки навстречу гостю:

– Дарагой, пачиму давно нэ едэш, давно жду, а ты нэ едэш.

– Как говорится, лучше поздно, чем никогда. А не еду, Магомедыч, только по одной причине – дела замучили…

– А ты двыгай дэла в сторону…

– Вот я их и сдвинул. Хороший у тебя домик, можно позавидовать. Но я не завидую, я за тебя радуюсь.

– Завыдавать нэ надо, завыдавать врэдно для здоровья. А радоватся – надо, тогда и тэбе счастье будэт. Хочэш счастья?

– А кто же его не хочет, Магомедыч? И я, грешный, тоже желаю. Только счастья искать, как в карты играть – выпала не та карта и… кирдык всей игре.

– Кырдык… Да ты садыс, дарагой, садыс, угощайся. Пэй, кушай, будь, как дома.

Но Караваев от угощения отказался, соврал, что завтра ему к врачу идти, а сегодня велено весь день сидеть голодом. Непонятно было – поверил Магомедов или нет, но ясно виделось, что он искренне огорчился.

– Люды старалыс, варыли… Тогда давай дэло говорыт. Я чэловэка того взал, у мэна был, потом отпустыл и дэвку отпустыл. Панымаешь – почэму отпустыл?

– Нет, не понимаю, – схитрил Караваев.

– Паныма-а-эшь, все понымаэшь. Сначала я в комытэт пошел. Оны мэнэ барахолкы маа-а-алый кусок дают, а дэнэг запросылы, столко запросылы – за эты дэнгы вэс камытэт купыт можно! Обманул ты мэна, обманул.

– Ну, ты пойми, Магомедыч, я же не главный начальник в области, они же мне не подчиняются…

– Зачэм обэщал тогда?

– Потому что мне обещали. А я – тебе. Выходит, нас обоих умыли.

– Как ты сказал? Умылы? Тогда давай вытыратся. Мы слэдылы за тэм чэловэком и за дэвкой. Оны сэйчасл… – Магомедов замолчал, взял со стола четки и начал их перебирать; голову опустил, на Караваева не глядел, а тот настороженно ждал – что скажет дальше?

Но Магомедов не торопился, перебирал четки и помалкивал. Караваев терпеливо продолжал ждать. Понимал, что решение Магомедов давно принял и обязательно его озвучит, а молчанку тянет лишь для того, чтобы поводок, который он сейчас набросит на Караваева, был как можно короче.

Он не ошибся.

– Чэловэк тот и дэвка мнэ нэ нужны. Зачэм оны мнэ?! Оны тэбэ нужны, другым нужны, а мнэ – нэт. Мнэ барахолка нужна! Будэт барахолка, будэт и чэловэк с дэвкой. Вот так, дарагой. Второй раз обмануть нэ дам, второй раз – обыжусь. Может, кушать будэшь? Хачу как друга угостыт, сказат, зла к тэбэ нэт. Так и пэрэдай другым, пусть оны тоже кушат нэ будут, а рэшат будут.

Больше Караваев спрашивать ничего не стал, ясно понимая, что ничего нового не услышит. Они вполне дружески еще поговорили о новом особняке, о том, что хорошие строители, особенно каменщики, сегодня большая редкость, и расстались на высоком крыльце, крепко обнявшись на прощанье.

– В администрацию! – приказал Караваев, едва лишь сел в машину.

Водитель послушно кивнул и включил скорость. Мелькнули за стеклом домишки и дворцы Кулацкого поселка, мелькнул трубопровод и старые трехэтажки, потянулись шумные городские улицы, а в машине все стояла тишина. И так, молчком, доехали до администрации.

– Ждите меня. – Караваев, сердито хлопнул дверцей и быстро, почти бегом, поднялся по ступенькам.

Бекишев, провожая его долгим взглядом, снова постучал кулаком по колену. Хорошо изучив характер своего шефа, он прекрасно понимал, что тот сейчас пребывает в ярости и запросто может швырнуть стул или пепельницу. Тревожился: «Наломает дров, а там, как ни крути – власть, хоть и хреновенькая, а все равно – власть. Ее нельзя руками трогать, иначе она хребет переломит».

Сам Караваев про власть не вспоминал и не думал, он ее вообще никак не воспринимал, она для него, как некая дымка, маячила – ее ведь не возьмешь и не пощупаешь, а он привык иметь дело с людьми, живыми и конкретными. Вот с ними, с людьми, он знал, что делать и как подчинять их своей воле – напугать, обмануть, купить или просто-напросто растереть, как комара, который укусил и пытается напиться крови. После встречи с Магомедовым весь расклад поганой ситуации был для него сейчас яснее ясного: Астахов и Сосновский, завязнув в игрушках с непонятной иконой, которая нужна им к выборам, как яичко к Пасхе, опасаясь начальника областной милиции, который собирает на них чернуху, закинули мешок своих проблем на него, Караваева, как будто он у них нанятый работник. А про договоренность о благодарности Магомедову в виде барахолки позабыли или вид сделали, что позабыли. Теперь, если искра проскочит, придется с Магомедовым воевать. И хотя он такой войны не боялся, даже, может быть, желал ее, все равно брала злость: сидят, два этих хомяка, жуют за обе щеки, а он должен за них дерьмо разгребать.

Вот с таким злым настроем, даже не глянув на секретаршу, словно ее здесь и не маячило, Караваев по-хозяйски шагнул в кабинет к Астахову. Тот разговаривал по телефону, чего-то записывал на бумаге и кивал головой, как будто собеседник мог его видеть. Продолжая разговаривать, кивать и строчить на бумаге, Астахов показал своему нежданному посетителю на стул, приглашая сесть. Но Караваев на стул садиться не пожелал. Подошел к окну, откинул штору и, подпрыгнув, вольно расположился на подоконнике, свесив ноги. Сейчас, когда он сверху глядел на Астахова, ему стало еще азартней. «Ну, держите меня семеро теперь!»

Наконец, телефонный разговор закончился, трубка с легким стуком легла на свое место, и Караваев, опережая хозяина кабинета, не давая ему рта открыть, сразу огорошил:

– Сергей Сергеич, когда памперсы покупать поедем? Очень пригодятся, вам с Сосновским – особенно.

– Ты чего, Караваев? Коньяку лишку накатил? Слезь с подоконника. – Астахов снял очки и принялся протирать их платочком, близоруко прищурившись, смотрел на свои записи, делая вид, что читает. Заматерел, научился держать паузу и вышибить его из привычной, уже наторенной колеи, было не так-то просто. А давно ли этот самый хмырь в помятом пиджачке приходил к Караваеву просить денег? Летит время, летит…

– Не помню я, чтобы ты мне наливал. Значит так, надевай свои очки и слушай. В комитете по имуществу Магомедову все его хотелки обломали. Крайний – я. Если не разгребем, тут война будет, как в Чечне. Оно вам надо с Сосновским? Да еще под выборы. Надо?

Астахов не отвечал, продолжал протирать очки, но на исписанный лист уже не глядел, не делал вид, что читает. А Караваев, не сдерживая себя, напирал:

– С милицейским начальником у вас, сам говорил, швах, мои люди никого найти не могут, а Магомедов нашел. И Богатырева этого, и девицу, и знает, где они вместе с бумагами, а может, и с иконой этой чертовой прячутся. Расклад ясен?

Астахов закончил протирать очки и воздрузил их на нос. Посуровел, и голос у него, когда заговорил, зазвенел, как у большого начальника:

– Караваев, а тебе не кажется, что ты края потерял…

– Не кажется, когда кажется, я креститься умею. Начальника из себя не корчи, а врубайся – ключик от этой иконы у Магомедова, а Магомедов хочет барахолку. Если не получит, то и ключика, как своих ушей, никому не видать. И будем мы Богатырева с девкой ловить еще пятилетку. Врубайся, Сергей Сергеич, врубайся. И вот мое условие: зовешь сейчас сюда начальника комитета вашего сраного и даешь ему указивку, как он плясать должен, если не зовешь и дальше в большого руководителя играешь, тогда я видел вас в гробу и в белых тапочках. Спрыгнул и отвалил.

И он, действительно, спрыгнул с подоконника и подошел к столу, оперся на него двумя руками и наклонился над Астаховым, словно собирался его боднуть. Тот криво усмехнулся, открыл ящик стола, пошарился в нем и вытащил кожаную визитницу, а из визитницы – прямоугольник из толстой бумаги, протянул его Караваеву. Тот, ничего не понимая, прочитал: «Клуб боевых искусств “Успех”, Сила и здоровье – будущее России. Искренне благодарим Вас за поддержку будущего». А внизу эмблема – две мускулистых руки, сомкнутых в рукопожатии.

– Что за хрень?

– Не хрень это, уважаемый Василий Юрьевич, достопочтенный господин Караваев, а благодарственная визитка клуба боевых искусств «Успех». Я понимаю: большой бизнес – большие заботы, до обыденной жизни вам дела нет и на барахолке вы не бываете и что там делается, не знаете. Так вот, рассказываю. Приехал торговец, выложил свои тряпки на прилавок, а к нему подходят крепкие ребята в кожаных куртках и предлагают помочь спорту. И торговец, деваться ему некуда, на помощь звать бесполезно, делает добровольный взнос. Ребята ему на обороте пишут дату и целый месяц, начиная с этой даты, к торговцу никто не подойдет и даже не чихнет в его сторону, а через месяц – будьте любезны! – снова взнос. Контролирует клуб «Успех» ленинская группировка, насколько мне известно, вы в тесном контакте с ними, даже в дружеских отношениях. К слову сказать, этот клуб помогал в свое время Борису Юльевичу. И как вам в этом свете видится передача барахолки Магомедову? Может, подскажете умное решение? Поближе вам надо быть к реальной жизни, Василий Юрьевич, к земле поближе, а то сильно уж высоко взлетели.

– Бабу свою жизни учи, а я этот урок прогуляю. Сами разгребайте, без меня. Если сильно понадоблюсь – звони.

«Обнаглел, господин Караваев, обнаглел. Подожди, дай срок, призовем к послушанию, никуда не денешься, будешь плясать, как скажем, как миленький будешь плясать!» – Астахов сердито рылся в кожаной визитнице и никак не мог отыскать нужную ему визитку. Наконец, нашел, вытащил ее из целлофанового кармашка, положил перед телефоном и вздохнул. На визитке значилось: «Горелик Марк Маркович, депутат Сибирского областного Совета депутатов». Астахов еще раз вздохнул и принялся набирать номер.

33

Еврейский мальчик из приличной семьи просто обязан, по судьбе, научиться играть на скрипке, чтобы стать знаменитым музыкантом. Софья Борисовна Горелик искренне была в этом убеждена и готовила своего сына, маленького Марка, для поступления в музыкальную школу. Но в семье был еще один Марк, большой, муж Софьи Борисовны – Марк Леонидович Горелик, который в этот раз супругу свою не послушался и переиначил по-своему. Он редко в семейных делах проявлял решительность, но, если уж задумал сделать что-то именно так, как задумал, а не иначе, Софья Борисовна отступала. Умная была женщина, понимала, что мужчине тоже требуется самоутверждаться, хотя бы раз в пятилетку. Но в данном случае Марк Леонидович шагнул за край: вместо музыкальной школы отвел маленького Марка в секцию бокса. Когда ребенок явился домой с разбитым носом, на кухне и в спальне три дня подряд не выветривался запах валерьянки, рыдания перемежались криками о том, что родной отец решил избавиться от своего кровного сына, что он сошел с ума и что ему непременно нужно лечиться в психиатрической больнице, куда она, хоть и слабая женщина, готова донести его на себе. Марк Леонидович мужественно выдержал этот шторм, устоял, и маленький Марк из секции бокса не ушел. Более того, ему там понравилось. С упорством, какого за ним раньше не замечалось, мальчишка тренировался до седьмого пота, удивляя тренера и ровесников, которые быстро приняли новенького в свой круг, и он вошел в него, как патрон в патронник.

После десятого класса Марк имел уже первый юношеский разряд, рост сто восемьдесят пять сантиметров, очень симпатичную физиономию и кличку, согласно физиономии, Делон. Но кличку ему дали уже в университете, куда он поступил на исторический факультет и где могли сравнить видного студента со знаменитым французским актером. Учился Марк, как и в школе, легко – выручала природная память. «Хвостов» никогда не имел, а пропущенные лекции ему прощались за спортивные успехи. Боксом занимался по-прежнему старательно и тренировался в клубе «Спартак», где было много знакомых еще по детской секции ребят, с которыми он не прерывал приятельских отношений, и за это его уважали.

Марк везде умел быть своим парнем: и на студенческой вечеринке, где велись интеллектуальные разговоры, и на посиделках молодых боксеров, где дальше анекдотов и приколов никто не забредал, и в университетском профсоюзе, когда, согласно новым перестроечным веяниям, студенты сами распределяли места в общежитии. «Харизма у меня такая, ощутил Марк, все люди – братья, а я один из них и равный среди них. Вот они ко мне и тянутся»

Шутки шутками, а люди к нему, действительно, тянулись. Когда нагрянули вольные времена и вылупились, как скороспелые грибы после дождика, первые кооперативы, Марк кинул клич среди знакомых студентов, и они сразу безоговорочно отозвались. Конечно, чем-то торговать, барахлом или помидорами, как это делало большинство кооператоров, не было у них ни возможностей, ни помещений, ни транспорта, поэтому пошли своим путем, с мизерными затратами: купили телевизор с большим экраном, с десяток видеокассет с порнухой – и получился видеосалон, приютившийся в подвале пятиэтажки недалеко от общежития университета. Молодой народ на невиданное зрелище ломанулся, как на праздник. Появились первые деньги, и через полгода салонов было уже четыре. Места в них никогда не пустовали, а гнусавый голос переводчика, охи-ахи из телевизора и глухое сопенье зрителей не смолкали до полуночи.

И вот тут возникло неожиданное препятствие: появились два крепких паренька и сурово потребовали поделиться заработанным. Они не знали, что прилично одетый и вежливый владелец видеосалонов был к тому времени уже кандидатом в мастера спорта по боксу. Пришлось узнать и уйти ни с чем, если не считать расквашенных физиономий. Марк же этой победе не радовался, никому о ней не рассказывал и уж тем более не хвалился. Он думал. Если бы на его месте оказался не кэмээс по боксу, думал он, а человек хилый и неспортивный, как бы развернулись события? И пришел в результате раздумий к выводу: а никуда бы тот человек не делся, отдал бы просимое, потому что в милицию жаловаться бесполезно, а другой силы, которая противостояла бы этим паренькам, просто-напросто не имелось.

Клуб «Спартак» тогда потихоньку загибался и разваливался, там уже собирались открывать сауну, и ребята, оставшись без дела, начинали разбредаться кто куда. Первым делом Марк разыскал Димашу Горохова, с которым они знакомы были еще по детской секции. Димаша, в отличие от Марка, ничем, кроме бокса, не занимался, имел мастера спорта, добирался до всесоюзного первенства, и целая стена в доме была завешана, а полки заставлены грамотами, медалями, кубками и самыми разными сувенирами из тех городов, куда он ездил на соревнования.

– Продать бы это хозяйство, – сокрушался он, когда к нему приехал Марк. – Да только кто купит? Тебе не надо?

– У меня своих бирюлек полмешка имеется, только покупателей не находится. – Марк улыбнулся и похлопал Димашу по плечу, словно сказал без слов: никому эти награды сегодня не нужны и даже ломаной копейки за них никто не даст.

Димаша понял, вздохнул и позвал на кухню, а там выставил на стол недопитую бутылку водки, выложил кусок колбасы и целую булку черного хлеба. Ничего иного, похоже, в холодильнике у него не водилось. Марк от скромного угощения отказываться не стал, выпил водки, пожевал хлеба с колбасой и сразу же принялся без всяких предисловий рассказывать в подробностях о визите двух пареньков в видеосалон: Димаша, когда его дослушал, сразу же предложил:

– А ты меня бы позвал, я ребят свистну. Наваляем кому хочешь.

Сидел он на своей маленькой кухне, на шатком стульчике, мощный, здоровый, в безрукавой тельняшке и прямо-таки жаждал дела, любого, какое подвернется. Выбитый из прежней накатанной колеи жизни, где все было просто и ясно, оказавшийся без денег и с ненужными наградами, он искренне хотел хоть куда-нибудь приткнуться, но только не знал – куда. Марк ему подсказал.

И Димаша, не раздумывая, сразу ухватился за его подсказку обеими руками.

Так зародилась ленинская группировка, или, по-другому, гороховские. Уже через год они обложили данью не только свой район, но и больше половины Сибирска. Их боялись. К Горохову ходили на поклон, как к большому начальнику. И лишь немногие знали, что сам он серьезные решения никогда не принимает без совета с Марком Гореликом, который благоразумно оставался в тени, в конфликты и в разборки не влезал, лишний раз не светился; у него, внешне, свои заботы– хлопоты имелись: несколько магазинов по продаже компьютеров и оргтехники, станция техобслуживания, ресторан в гостинице «Сибирская», ну и по мелочи, ларьки и магазинчики на автовокзале, в аэропорту, на автобусных остановках и даже в переходах метро. А еще он был депутатом областного Совета и членом попечительского совета клуба боевых искусств «Успех».

Разве можно было столь уважаемого человека связывать с какой-то бандой, состоявшей из бывших спортсменов? Да ни в коем случае!

С Димашей теперь они встречались по понедельникам, наедине и без посторонних глаз. Встречались в очень удобном месте, где им никто не мог помешать – за городом, в бывшем пионерском лагере «Орленок», где с недавнего времени расположился со своим небогатым хозяйством шустрый мужичок Артемьев, бывший чиновник от областного спорта. Бизнес свой Артемьев построил в прямом смысле на голом месте: накидал пустых бочек возле разваливающихся корпусов пионерского лагеря, завез ржавые металлические опоры от разобранной линии электропередачи, несколько разбитых ЗИЛов со снятыми двигателями, но с кузовом, и купил для начала два десятка игрушечных ружей, правильнее сказать – маркеров, для игры в пейнтбол. Ничего подобного в Сибирске раньше не было и вот – появилось. Молодые парни, и даже серьезные мужики с азартом играли посреди развалин в войнушку, пуляя друг в друга шариками с краской. От желающих отбоя не было, записывались за неделю. А в понедельник Артемьев установил выходной и никого, кроме Горохова и Горелика, не пускал. Сам их встречал у ворот, сам провожал в небольшой, но аккуратно отделанный домик, где уже был накрыт стол, и уходил, плотно притворив за собой дверь. Никто за это время, пока Марк с Димашей беседовали, не смел в эту дверь даже постучаться, не говоря уже о том, чтобы зайти.

Стол, как всегда, ломился от разносолов: на массивном куске льда лежала строганина из нельмы, исходили паром крохотные, как на подбор, пельмени, зазывно обещали похрустеть на зубах свежие огурчики, присыпанные укропом, лежали, плотно прижимаясь друг к другу, треугольные, пирожки из брусники и клюквы, а отдельно, четырехугольные – из мяса дикого кабана. Всяческие соусы и подливки – не пересчитать. Никто за столом не прислуживал, и Димаша собственноручно отвинтил пробку на бутылке «Абсолюта», разлил и поднял рюмку со своей обычной и никогда не менявшейся присказкой:

– Ну, за то, чтобы у нас все было, а нам за это ничего не было.

Марк кивнул, пригубил водки и, не закусив, сразу огорошил:

– Тучи над городом встали. Слышишь меня? Посмотри в окно. Тучи видишь?

– А чего мне в окно смотреть, я и так знаю, что никаких туч нету. Погода ясная, солнце светит. Где ты тучи увидел?

– Нет у тебя, Димаша, воображения. Ладно, проехали. Теперь слушай меня и усваивай. Имел встречу с Астаховым – сам позвонил, сам приехал и сам просил. Вибрируют наши областные цари, вибрируют по полной. Никак не могут найти этого мужика с девкой, того самого, которого твои бойцы прозевали. Сам же говорил, что Караваеву двух бойцов выделял, вот они и отличились. Кстати сказать, ты их наказал?

– Огребли по полной.

– Хорошо. Значит, злее будут. Расклад на сегодняшний день следующий: Магомедов знает, где эта парочка находится. Знает, но молчит, только пожелания через Караваева передает. Догадайся с трех раз, какие это пожелания?

– Нашел гадалку! Скажешь – буду знать.

– Скажу. Требует он, чтобы ему барахолку отстегнули.

– Ни хрена себе! Там же мы! Оборзел, изо рта наш кусок хочет выдернуть?!

– Верно мыслишь. Именно изо рта, именно наш кусок. Теперь задача: надо взять кого-то из приближенных Магомедова, но тихо взять, без шума, чтобы ни одна душа не узнала. Вытряхнуть – где эта парочка прячется, а после и саму парочку взять и доставить, но там уже видно будет – как действовать. Дело серьезное. Ты все обдумай, порешай и сразу звони. Но учти – провернуть надо в считанные дни. Если затянем, тогда вся эта фигня никому не нужной будет. Не исключаю, что Сосновскому с Астаховым по головам настучать могут, а могут из кабинетов попросить, как говорится, с вещами на выход. Кто им на смену явится – неизвестно. И придется нам по-новой новых царей обхаживать. Тебе такой расклад нравится?

– Да в гробу я такой расклад видел! Чего ты спрашиваешь, если знаешь?! Все я понял, из-под земли достанем.

Вот за что Марк всегда ценил Димашу, так это за понимание, не любил тот, да и не умел долго раздумывать, действовал, как на ринге. Там, если долго будешь думать, на полу окажешься, в нокдауне. А валяться на полу он не желал, тем более сейчас, когда был уверен, что скользкую, изменчивую нынче жизнь ухватил обеими руками. И держать ее так, крепко и надежно, собирался еще долго-долго.

Плеснул себе водки, выпил, не торопясь и обстоятельно принялся закусывать, словно исполнял обязательную работу, а затем, резко поднявшись из-за стола, коротко спросил:

– Все?

– Все, Димаша.

– Тогда я погнал. Если что – позвоню.

И первым вышел из домика. В окно Марк видел, как он уходил к воротам, где стояла машина, уходил быстрой, уверенной походкой, наклонив лобастую, коротко стриженую голову, словно готовился принять боевую стоику. «Действуй, Димаша, действуй, – думал он, глядя ему вслед, – теперь нам всех обскакать надо».