Текст книги "Санитарная рубка"

Автор книги: Михаил Щукин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 26 страниц)

Богатырев взглянул на часы, и снова показалось, что стрелки почти не двигаются. «Выходи, Караваев, выходи, все равно я тебя достану».

И Караваев, будто услышав его, вышел на крыльцо. Направился прямо к машине, шагал широко и твердо. Он не был трусом, умел драться, случалось, на зоне, что и на нож ходил, как шел и сейчас, даже мысли не допуская о том, чтобы убежать или укрыться, тем более здесь, в своих владениях, где был полноправным хозяином. А настоящий хозяин в своем доме ни перед кем не прогибается.

Остановился, не дойдя нескольких шагов до машины, и развел руки, показывая, что в них ничего нет. Богатырев опустил тонированное стекло, и они встретились взглядами.

– Что, земляк, убивать меня приехал, за брата мстить?

– Ты что думал – с рук сойдет?

– Я убивать не хотел и не убивал, сердце у него, действительно, слабое оказалось. Он сам выбор сделал, мог бы и жить, если бы героя из себя не корчил.

– А дом сожгли – кто тебе там помешал?

– С домом косяк получился, не отказываюсь. Готов компенсировать.

Не так все происходило, как представлялось Богатыреву. Какой-то глупый и ненужный разговор складывался вместо короткого и ясного действа. А Караваев продолжал:

– Думаешь, я все придумал? Нет, бери выше. До самых верхов бери, только патронов у тебя не хватит, чтобы всех перестрелять. Хочешь знать, откуда эта идея с иконой спустилась? Выходи, расскажу. Не бойся, я без ствола.

Богатырев открыл дверцу, вышел из машины и в ту же секунду услышал, как из-за угла гаража загремела автоматная очередь, жесткий удар отбросил его в сторону, ноги подкосились, он повалился на рубчатую плитку, но успел, не глядя, нажать на курок, почувствовал еще от выстрела отдачу пистолета и выронил его из ослабевшей ладони. Не видел, как наотмашь, на спину, рухнул Караваев, широко раскинув руки, как бежал из-за угла охранник с автоматом, а с крыльца, прыгая сразу через три ступеньки, неслись еще двое.

Он уже больше ничего не видел и не слышал.

Не видел, как охранники подхватили Караваева, оттащили к крыльцу, разорвали на нем легкий свитерок, раздернули рубаху и принялись стаскивать бронежилет. Караваев захрипел, втягивая раскрытым ртом воздух, дотянул руку до груди и сморщился от боли. Охранники снова подхватили его на руки, потащили ко входу; и Богатырев не слышал, как они быстро, на бегу, переговаривались:

– Ну, шеф дает, выманил все-таки из машины…

– А я промазать боялся…

– Живучий, гад, оказался, успел пальнуть…

– Куда его теперь?

– Куда, куда… Закопать на три метра!

В тот же день тело Богатырева закопали далеко за городом в глухом логу, землю прихлопали лопатами, притоптали и завалили старым гнилым валежником.

Бекишев, когда его вытащили из багажника и развязали, долго чихал, в коротких промежутках между чиханьями глупо, счастливо улыбался, а Караваев, еще не полностью оклемавшийся, шепотом матерился и грозился порвать ему задницу.

46

Перед воротами бывшего пионерского лагеря «Орленок» снова маячило объявление, извещавшее о том, что войнушки и стрельбы шариками с краской в нынешний день по техническим причинам не будет. Артемьев, не очень-то надеясь на это объявление, стоял за воротами, как на посту, и зорко следил, чтобы никто случайно не заглянул в его хозяйство.

Гости у него в домике сидели сегодня особые.

Сначала приехал Марк Маркович Горелик, а следом за ним – Артемьев даже растерялся от неожиданности, когда увидел – пожаловал заместитель губернатора Сергей Сергеевич Астахов. Приехали они без предупреждения, обед был не приготовлен, но он, как оказалось, и не требовался. Даже от кофе-чая гости отказались, а Горелик нетерпеливо махнул рукой, давая Артемьеву безмолвный знак – исчезни, не маячь. Артьемьев исчез, встал в караул за воротами и службу свою правил сегодня по-особому бдительно. Понимал, что не ради чая-кофе и не выпить-закусить пожаловали столь уважаемые люди.

Он не ошибался.

Разговор, действительно, шел серьезный,

Астахов надеялся, что Сосновский хотя бы расскажет о визите Черкасова, но тот молчал, и это был нехороший знак: отодвинули в сторону старого соратника, только что рукой не махнули, как Артемьеву – исчезни и не маячь. Догадывался Астахов, что теперь у Сосновского своя игра с Черкасовым, и ему эта игра ничего хорошего не сулит. Вот по этой причине он и позвонил Горелику, потому что иного выхода не видел.

На встречу Астахов приехал не с пустыми руками. Он привез с собой злополучную дискету, точнее, не саму дискету, а распечатку на бумажных листах. Приготовился терпеливо ждать, пока Горелик прочитает или хотя бы просмотрит эти листы, но Марк Маркович осилил лишь две страницы. Отодвинул бумаги от себя и присвистнул:

– Толково! Сразу ясно, что не профаны писали.

– Может, все-таки дочитаете?

– А зачем? – искренне удивился Горелик. – Я про вас, Сергей Сергеевич, и про себя все знаю. Амнезией, как в нынешних сериалах, не хвораю. Давайте лучше думать, как выпутаться. Есть предложения?

– Предложение только одно – найти икону. Тогда мы в победителях, а победителей, как известно, не судят. Когда мы ее явим народу?

– Думаю, что скоро, очень скоро. Утром мне был звонок из Первомайска. Всех нашли, никто не убежит. Таким образом я свои обязательства выполню, а все остальное, Сергей Сергеевич, в ваших руках. Я чужую работу делать не умею. Что-то еще хотите мне сказать?

– Сосновский встречался с Черкасовым. И, похоже, нашли общий язык. Меня отодвинули, поэтому информации не имею.

– Значит, Сергей Сергеевич, все на вас свалят.

– И на вас тоже.

– Понимаю, понимаю. Только вы раньше времени в гроб не ложитесь. Подождем чуть-чуть. Будет у меня икона в руках, возникнут и конкретные предложения.

На этом и расстались. Разъехались в разные стороны, и каждый из них думал по-своему. «Если икона у него в руках будет, не захочет ли он сам ей распоряжаться? – размышлял Астахов. – Нет, такого допустить никак нельзя». А Горелик ничего не загадывал, он во всем надеялся на Димашу Горохова, уверен был, что не подведет: «Давай, родной, на тебя вся планета смотрит, добивай скорее!»

И Димаша добивал, будто на ринге загонял противника в угол.

Отыскал он все-таки со своими бойцами дом посреди бора, к которому подъехали на двух уазиках и сразу, чтобы нагнать страха, пальнули по окнам. Посыпались стекла вместе со щепками от рам, с крыши испуганно вспорхнула пара синиц и, отчаянно взмахивая крыльями, мгновенно исчезла в верхушках сосен. Не желали невинные птички быть свидетелями людской междоусобицы.

Чуть выждав, чтобы люди в доме поняли, что шутить с ними никто не собирается, Димаша, не таясь, вышел на край поляны и закричал:

– Эй! Слушай меня! Выносите икону и кладете ее вот здесь! Вот здесь, куда я показываю! Мы ее заберем и уедем! А вы целые останетесь, и никто вас не тронет! Слышите?!

– Да слышим, слышим! – отозвался Фомич. – Только никакой иконы у нас нет! Безбожники мы! Дом – частная собственность! При попытке проникновения будем защищаться!

– Это кто там такой грамотный?! Вылезай, пока я не разозлился! Могу и передумать, тогда целыми не выпущу! – Уже привыкший, что за ним всегда сила, что его все боятся и благоразумно подчиняются, Димаша и предположить не мог, что окруженные в доме люди смогут противопоставить ему что-то серьезное. Не знал, даже не догадывался, что Фомича с Малышом на голый крик и на испуг трудно взять, они и не в таких передрягах побывали. И поэтому, не зная, снова стал кричать, чтобы вынесли икону и положили там, куда он показывает.

Из дома больше не отзывались. И с иконой никто не выходил.

Тогда Димаша решил, что базар пора завязывать, и дал команду еще раз пальнуть по разбитым окнам. Затрещали выстрелы. И вдруг ахнул глухой хлопок, один из уазиков подпрыгнул, и яркий пучок пламени, выбив крышку бензобака, выплеснулся на несколько метров. Малыш, сидевший на чердаке, довольно хмыкнул и погладил карабин по теплому стволу, продолжая зорко следить за Димашей, который скачками бежал по поляне, чтобы укрыться за ближними соснами. Добежать ему он не дал, выстрелил в ногу и еще раз погладил ствол карабина. Димаша с визгом катался по траве, зажимая ляжку обеими руками. «Прикончить бы тебя, козла, да командира не могу ослушаться, по конечностям, по конечностям…» – Малыш переполз по чердаку на другое место, где заранее оторвал и сдвинул в сторону доску, огляделся. Димашу с поляны уже утащили, никого из бойцов на виду не маячило, уазик продолжал гореть, взметывая поверх пламени крутящийся клубок густо-черного дыма.

Похоже, наступила передышка. Фомич, не выпуская из рук автомат, из которого ни разу не выстрелил, осторожно выглянул за край окна и отпрянул от неожиданности, затем снова выглянул – нет, не почудилось, картина в натуральном виде: на поляну, тяжело покачиваясь, выкатывались два омоновских автобуса, а из них сыпались, как черные семечки, его бывшие подчиненные. Фомич метнулся к противоположной стене, всунул автомат под скамейку на прибитые изнутри и загнутые гвозди. Отошел, проверил – не видно. И со спокойной душой направился к дверям. С чердака, далеко на поляну выбросив карабин, спускался Малыш и сердито бормотал себе под нос, неразборчиво и непонятно.

Упаковали ленинских быстро и сноровисто, даже ускользнуть никто не успел. Димаше жгутом перетянули ногу и забинтовали рану. Идти он не мог, и в автобус его пришлось заносить. Последним, вытащив из уазика, забрали избитого Мансура, который все порывался что-то сказать, но его никто не слушал.

Фомича и Малыша не трогали, но и не подходили к ним, видимо, не знали, что в такой ситуации предпринять, а они стояли рядом и молча дожидались, когда до них дойдет очередь. Наконец, командир взвода, старлей Ерохин, приблизился, опустив голову, и, набравшись решимости, громко известил:

Мы вас должны задержать.

– Вяжи! – усмехнулся Малыш и послушно протянул свои ручищи. – Только учти – все бумаги на карабин у меня оформлены, в кармане лежат. Командир вообще без оружия, он в гостях у меня. А откуда эти бандюганы налетели, мы понятия не имеем. Буду требовать адвоката!

Про адвоката Малыш, конечно, загнул. Хоть и не подходящий момент был для веселья, но кто-то из омоновцев даже хохотнул. Ерохин сердито обернулся, и хохоток смолк.

– Ерохин, выполняй приказ. – Фомич тоже протянул руки. – А после будем разбираться – кто, куда и зачем… Где у тебя наручники?

– Геннадий Викторович, давайте отойдем… – Ерохин говорил и по-прежнему не поднимал головы.

– Пошли. – Фомич заложил руки за спину и отошел в сторону. Встал, широко расставил ноги и с жалостью смотрел на Ерохина, испытывая неподдельную горечь за взводного, славного, боевого парня, которому отдали приказ делать грязную работу.

– Где икона, Геннадий Викторович? Скажите сразу, все равно мы найдем. Перероем, перекопаем, но найдем.

– Нет, Ерохин, не найдешь, только время зря потратишь. И эти придурки тоже бы не нашли. Нет ее здесь, понимаешь, нет! Вообще нет! Так и доложи. Если не поверят, пусть приезжают и сами ищут.

– Вы меня не обманываете, Геннадий Викторович?

– А там, в Чечне, я тебя обманывал, Ерохин? Я что, переродился? Я хоть раз перед вами душой кривил, хоть раз за ваши спины спрятался? И теперь честно говорю – нет ее здесь!

– А она существует? В натуральном виде существует?

– В натуральном виде… Где-то, думаю, существует. Все, Ерохин, закрываем дебаты. Тащи наручники и отправляй меня, куда приказано. Не буду я больше с тобой воздух сотрясать!

Ерохин развернулся и направился к автобусу. Видно было, что долго говорил с кем-то по рации, очевидно, докладывал, затем слушал новые указания и вот наконец выпрыгнул из автобуса и коротко, почти радостно приказал:

– Грузимся!

После этого подошел к Фомичу и так же коротко, уже не опуская головы, сказал:

– Оставайтесь здесь, Геннадий Викторович, и обязательно дождитесь следственную группу. Они уже едут.

Поляна опустела. Пронеслась над ней пара синиц и вернулась на прежнее место на крыше. Притихла там и начала чистить крылышки. Догорал «уазик», воняя черным удушливым дымом, а в высоком небе неслышный, но хорошо различимый самолет чертил прямую белесую линию.

– Э-э-эх! – выдохнул Малыш и лег на спину, раскинул руки и закричал в небо: – Маменька родимая! Забери меня обратно, надоело тута жить!

Фомич покачал головой и пошел в дом – надо было перепрятать автомат в более надежное место, чтобы никакая следственная группа не смогла найти. И еще одна забота его тревожила: «Как бы мою девочку не раскурочили…» Девочкой он называл иногда свою старую бежевую «Волгу».

47

Одолевая головную боль и беспрестанно сморкаясь, Астахов пил крутой чай с лимоном, глотал таблетки и сердито досадовал – угораздило же простудиться почти в тридцатиградусную жару! Вот уж точно – где тонко, там и рвется. Сейчас, когда требовалось быть свежим, как огурчик, и крутиться, как молодой, он раскис, тоскливо смотрел покрасневшими глазами на бумаги, разложенные на столе, и менял уже третий платок – из носа текло, как из неисправного крана.

Вызывать врача не хотел, знал заранее, что скажут: постельный режим, обильное питье и те же самые таблетки. Вспомнил старую студенческую шутку, что все болезни возникают по причине хронического недопивания, и махнул рукой – лечиться, так лечиться. Налил почти стакан коньяка, махнул, словно воду, и запил горячим чаем. Скоро почуял, что его пробил пот и в голове, как ни странно, прояснило. В этот самый момент позвонила Наталья:

– Борис Юльевич просит, чтобы вы зашли.

На ходу, впопыхах, Астахов засунул в рот жвачку и направился в кабинет Сосновского. Перед тем как войти, жвачку вытащил и спрятал в карман. Все видящая Наталья протянула ему салфетку:

– Заверните, Сергей Сергеевич, а то слипнется.

Астахов послушно вытащил уже прилипшую жвачку, старательно запаковал ее в салфетку и с дурашливым поклоном вернул Наталье:

– Благодарствую, заботливая вы наша!

В ответ Наталья даже не улыбнулась. И это сразу насторожило Астахова. Он знал, что по верной секретарше, как время по точным часам, можно сверять настроение начальника. Не кивнула приветливо, как обычно, на шутку не отозвалась, значит, начальник не в духе.

В кабинете Сосновский сидел не один. Напротив, за приставным столиком, громоздился Черкасов. В мундире, застегнутом на все пуговицы, и даже при фуражке, которая сейчас лежала перед ним. Вид начальник УВД имел строгий, официальный, и рыжие кудри, старательно причесанные, не торчали во все стороны.

– Присаживайся. – Сосновский хмуро кивнул и показал на свободный стул, будто обозначил место, где должен находиться Астахов. И это тоже был знак: не на равных, а ниже, куда прикажут. – Вот, послушай, думаю, тебе интересно будет, да и мне любопытно.

Черкасов ворохнулся на стуле, будто собирался привстать, и стул чуть слышно скрипнул ножками по полу – грузен был полковник и крепок, как каменная глыба. Такого с места руками не сдвинуть, только трактором.

– Вчера в Первомайском районе произошла перестрелка. Один человек ранен. Вооруженная группа в количестве семи человек напала на отдельно стоящий дом в лесу и потребовала от живущего там хозяина какую-то икону, о которой этот хозяин не имеет понятия. Перестрелка была пресечена силами ОМОНа, нападавшие задержаны, сейчас идет выяснение их личностей. На месте со вчерашнего дня работает следственная группа, и сегодня к вечеру мне будут доложены результаты.

Говорил Черкасов, будто милицейский протокол писал. И говорил Астахову, потому что Сосновскому он рассказал раньше и совсем другими словами, о чем нетрудно было догадаться по двум пустым кофейным чашкам, стоявшим на краешке стола. Значит, давно уже здесь сидят, даже кофейку успели попить. Астахов слушал, стараясь держать себя в руках, и чувствовал, как по спине, по ложбинке, медленно текут капли пота. Или это коньяк с горячим чаем так действовали, или по какой другой причине, но капли текли и щекотали кожу. «Облом, – лихорадочно думал Астахов, полный облом. Накрыли медным тазом, теперь еще и по днищу стукать будут…» Он прекрасно понимал, что его уже сделали козлом отпущения. Что теперь докладывать в Администрацию Президента? Как теперь объяснить, что иконы нет и весь план, уже вписанный в федеральную повестку, летит кувырком к чертовой матери?

– Я посчитал своим долгом поставить вас в известность, чтобы вы были в курсе. Более подробно, в деталях, смогу доложить завтра утром. – Черкасов поднялся, ловким жестом сдернул со стола фуражку и вышел из кабинета.

– Слышал? – Сосновский в упор смотрел на Астахова.

– Конечно, слышал, не глухой же.

– И что скажешь?

– Одно могу сказать, Борис Юльевич, рано вы меня вычеркнули. И рано с Черкасовым подружились. Жизнь, она штука длинная, и неизвестно еще, каким боком завтра повернется.

– Когда повернется, тогда и смотреть будем. – Сосновский подвинул к себе зеленую папку, в которой Наталья приносила ему важные бумаги на подпись, и постучал по ней указательным пальцем. – Здесь приказ о твоем увольнении, но я его пока не подписал. Если разгребешь все дерьмо, какое заварил, выброшу в корзину. Если не разгребешь – подпишу. Ясно излагаю?

Отвечать на вопрос Астахов не стал. Что же тут неясного? Все предельно ясно. Конечно, можно было вспомнить прошлые годы и даже подвал в ЖЭУ вспомнить, из которого он вытаскивал будущего главу администрации Сибирской области в буквальном смысле за ручку, но Астахов промолчал, понимая, что прошлое перечеркнуто жирным крестом и каждый сегодня из дерьма выбирается в одиночку. Теперь оставалось только уйти – без лишних слов.

В коридоре его неожиданно остановил голос из-за спины:

– Сергей Сергеевич, извините, что беспокою, я на минутку…

Обернулся. Перед ним радостно улыбался Ленечка Кравкин. Сиял голубыми глазами и почтительно тянул руку, чуть наклоняясь вперед.

«Только тебя здесь не хватало!» – чертыхнулся Астахов, а вслух спросил:

– По какой надобности?

– Сергей Сергеевич, так текст-то сделан, сами говорили, что хороший, за занавеску бы заглянуть…

И тут Астахова прорвало, будто невидимая пробка из него вылетела, освобождая широкий проем для яростного крика:

– Какая занавеска?! Чмо ты недоделанное, кусок говна! Пошел вон отсюда! В домжуре твое место, у туалета, а ты сюда приперся!

Кричал и не мог остановиться. Видел, как Ленечка перестал улыбаться, как он попятился и сник, будто в росте уменьшился, как забегали голубые глаза, сразу потеряв блеск, но от увиденного становился только еще злее и уже не владел собой. Ленечка исчез, как растворился в конце коридора. Астахов оборвал крик на полуслове и медленно поплелся к своему кабинету.

Снова навалилась головная боль, снова потекло из носа, но лечение коньяком он продолжать не стал. Высморкался, прокашлялся и придвинул к себе телефон. Еще раз прокашлялся и стал набирать московский номер. Звонил он Пахро. Тот сразу взял трубку, узнал и четко поприветствовал по имени-отчеству – не забыл.

– Олег Николаевич, у нас тут проблемы возникли с иконой, – начал говорить Астахов, старательно подбирая слова, чтобы сразу, случайно, не озвучить главного: вся задуманная идея просто-напросто ахнулась.

Но Пахро его не дослушал:

– Сергей Сергеевич, на сегодняшний день это уже неактуально, от вашей идеи решено отказаться. Как говорят военные – скоро поступит новая вводная. Возможно, график поездки президента будет сокращен и, соответственно, будут сокращены мероприятия. Но это, сами понимаете, уже не мой уровень. Вас поставят в известность. А пока работайте по тому плану, который мы с вами наметили. Желаю успехов!

Слушал Астахов короткие гудки, держал в потной ладони трубку и мелко-мелко хихикал, швыркал носом и снова хихикал, не в силах остановиться.

«Это надо же! Столько наворочать, столько горшков расколотить и в итоге по уши в дерьме оказаться!»

Бросил трубку, достал платок, вытер руки и высморкался. Вызвал машину и поехал домой – долечиваться. Уже из дома позвонил Наталье и сказал, что уходит на больничный.

48

События между тем катились сами собой, уже без присутствия заместителя главы администрации Сибирской области, и движения своего по извилистой и непредсказуемой колее не замедляли, наоборот – быстрей, быстрей, еще быстрее. Через два дня из Moсквы последовало указание – готовиться к приезду президента. Прислали подробный план трех встреч с народом: выступление на стадионе вместе с известной рок-группой, поездка в метро и отдельное общение с ветеранами на набережной Оби. Об иконе, слава богу, в Москве никто не вспомнил.

Сломя головы кинулись готовиться. Но уже на следующий день поступила иная вводная: метро и набережная отменяются, остается только стадион. Президент между тем находился уже в соседней республике, красовался на экране телевизоров в национальном халате, пробовал местный кумыс и палкой колотил глиняные горшки с завязанными глазами. На следующий день ожидалось его прибытие в Сибирск.

Сосновский даже домой не поехал, остался ночевать в кабинете. И правильно сделал. Поздним вечером затрещал телефон прямой связи. Новое указание было следующим: в связи с тем, что аэродром в республике принять президентский борт не сможет, взлетная полоса мала, борт прибудет в Сибирск, туда же прилетит и президент на военном самолете, совершит пересадку и проследует в Москву. Никакой информации об этом не распространять, никакой прессы даже близко быть не должно, на встрече обязаны присутствовать только глава администрации области, председатель областного Совета, командующий военным округом и представитель президента. Разговор состоится короткий, «на ногах», доклады о положении дел, если будут заданы вопросы, также должны звучать кратко и по существу. С просьбами не обращаться – протоколом и графиком этого не предусмотрено.

И вот наступил ответственный момент. Подали трап, у края широкой ковровой дорожки, как новобранцы на плацу, выстроились Сосновский, седовласый и представительный председатель облсовета Харламов, хмурый командующий военным округом Копытов, сердито натянувший фуражку по самые брови, и низкорослый, худенький представитель президента Терехин, странно угодивший на свой нынешний пост прямо из завлабов. Повернулись, как по команде «равняйсь», направо, и уперлись взглядами в дверь самолета, которая вот-вот должна была открыться.

Она открылась. И все, стоявшие у края ковровой дорожки, невольно ахнули – молча, конечно, каждый про себя.

Президент был пьян. В хлам.

Однако очень желал выглядеть величаво, по-царски. Высоко вскинул голову, решительно шагнул на трап, но нога предательски выписала крендель и столь же предательски подсеклась в колене. Грузно, тяжело президент качнулся, пытаясь ухватиться за перила трапа, но не дотянулся. Вперед вынырнул помощник, маячивший за спиной, цепко подхватил его под руку, и они медленно стали спускаться, одолевая одну ступеньку за другой. Оказавшись на ковровой дорожке, президент еще раз качнулся, уже в другую сторону, но помощник снова его удержал, за что удостоился сердитого взгляда и недовольно поднятой брови – чего лезешь, я сам могу, без поддержки. Действительно, встряхнулся, шаг стал тверже и он, высоко вздернув правую руку, потянулся к Сосновскому, чтобы поздороваться. Вместо приветствия, обнимая, густо и протяжно пробасил, складывая губы в куриную гузку:

– Я тебя знаю! Молодец!

Больше ничего не сказал. Шагнул к Харламову и сообщил:

– И тебя тоже знаю!

Узнал он и Копытова. А вот с Терехиным вышла осечка. Обниматься с ним президент не стал, вздернул бровь, согнув ее скобкой, изумился:

– А тебя не знаю. Ты, панимашь, кто?

На маленьком птичьем личике Терехина загорелись крупные, алые пятна:

– Представитель президента Терехин Анатолий Петрович.

– Значит, тоже знаю.

И обнял его. Отшагнул, поднимая вверх правую руку, будто собирался еще с кем-то здороваться, и, растягивая слова, как тугую резину, обратился ко всем:

– Надо лучше работать! И правильно голосовать! Сердцем голосовать! Тогда у нас будет процветание! Это я вам твердо говорю, за свои слова отвечаю. Молодцы! Работайте!

Еще что-то хотел сказать, даже лоб наморщил, но снова шатнулся в сторону, и помощник, ухватив за руку, плавно стал разворачивать его лицом к другой ковровой дорожке, которая вела к борту № 1. Взобравшись по трапу, президент отодвинул помощника в сторону, обернулся и помахал рукой оставшимся на летном поле.

Заревели турбины, самолет взмыл в небо и скоро бесследно истаял в синеве летнего дня.

В лето, как быть тому,

маленький конопатый мальчик стоял на шатком дощатом навесе, размахивал руками, притопывал ногой от восторга и голосил что есть мочи:

– Летит! Летит! Вон он летит! Видишь?!

Молодой настоятель Успенской церкви отец Николай оторвался от своей работы – он бетон в это время замешивал – взглянул на своего первенца, отшагнул в сторону от шумевшей бетономешалки и улыбнулся:

– Ты о чем кричишь, Алексей?

Мальчик не ответил. Растерянно крутил головой, глядя в небо, и на лице светилась такая обида, что даже веснушки на носу чуть поблекли. Понурился и заморгал глазенками, готовясь вот-вот заплакать.

Отец Николай, продолжая улыбаться, снял сына с навеса, под которым лежали мешки с цементом, подкинул его, поймал и, прижимая к себе, присел на большую чурку, стоявшую рядом с высокой кучей песка. Удобней усадил Алексея на коленях, спросил:

– По какой причине печаль одолела? О чем кричал?

Сын швыркнул носом, подумал и обиженно ответил:

– Я вчера его видел и сегодня видел, а он взял и потерялся.

– Да кто потерялся-то?

– Голубь! Белый! Вот так вот кругами летал, ниже, ниже, а потом раз – и потерялся.

– Не переживай, если видел, значит, он уже не потерялся.

Отцовская ладонь пригладила кудрявые волосы, и Алексей успокоился. Заулыбался, показывая дырку вместо переднего зуба, и сообщил, как о деле решенном:

– Я теперь все время вверх буду смотреть. Как он прилетит, сразу увижу.

– Обязательно. Мы с тобой много чего увидим, вот храм скоро освятим, икону Богородицы, Семистрельную, из монастыря доставим, владыка благословил, чтобы нам передали. Порядок еще наведем, дорожку забетонируем, мусор подметем, баба Аня с мамой цветы посадят – красота будет.

– А вон мама идет! И баба Аня тоже идет! Эй, мы здесь! Здесь! – Алексей соскользнул с отцовских колен, побежал к воротам, в которые уже вошла женщина, одетая в темное платье и в темный платок, а рядом с ней – молодая матушка. Внук подбежал к бабушке, ткнулся ей в колени, поднял вверх голову и снова заголосил, притопывая ногой от восторга:

– Летит! Летит!

Над новым каменным храмом, над золоченым крестом, впечатанным в августовское небо, рисовал широкие, плавные круги белый голубь. Вот он спустился совсем низко и занял место у основания креста, сложив крылья. Смотрел сверху на людей, стоявших на земле, а люди смотрели на него и все видели своими глазами, что над храмом, над старым селом Успенское, нынешним Первомайском, занимается особый свет, какой бывает лишь ранним утром, когда истаивает и уходит с земли ночная темень. Звенел, не умолкая, ребячий крик:

– Я же говорил, что видел! Прилетел! Прилетел!