Текст книги "Санитарная рубка"

Автор книги: Михаил Щукин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 26 страниц)

25

Хрустели под ногами высохшие угли. Светлана старалась ходить осторожно, но они все равно хрустели. Ходила она кругами по пожарищу своего дома, время от времени наклонялась, разгребала угли и пепел, но найти ничего не могла, да и не знала – что она на самом деле ищет. Ночной пожар, похороны Сергея так ее оглушили, что даже счет суткам потеряла, и время для нее, как будто остановилось и замерло. Утро, вечер, ночь – все смешалось, она их не разделяла, и казалось ей, что длится один долгий-долгий, бесконечный день.

Под горелой головешкой неожиданно что-то блеснуло. Светлана сдвинула головешку в сторону и у видела, что это бусы. Они лежали раньше в железной коробочке, от огня и жара коробочка скукожилась, крышка от нее отскочила, а вот бусы остались целыми и даже поблескивали. Этот блеск посреди сплошной черноты так удивил, что долго стояла в растерянности, смотрела и никак не могла осмелиться, чтобы наклониться и поднять бусы, будто ожидала от них какой-то опасности. Затем, одолевая непонятную боязнь, наклонилась и подняла, обтерла подолом кофточки, и они засияли под полуденным солнцем, как новые. Осторожно повесила бусы на шею, огладила их двумя руками и поняла, что даже заплакать сил у нее не осталось.

– Мама, ты опять здесь?! Мы же договорились с тобой! Не ходи сюда больше! – От громкого голоса дочери Светлана вздрогнула, обернулась и тихо, почти шепотом повинилась:

– Да я, доча, и не знаю… Ноги сами принесли…

Она, действительно, не замечала, как оказывалась то на кладбище у двух свежих могил, то на пожарище.

– Пойдем отсюда, пойдем, ты же не ела еще сегодня. – Катя крепко взяла ее за руку и повела прочь от пожарища. Светлана послушно, как маленький ребенок, шла за ней и не могла понять – куда и зачем они идут.

В глубине узкого переулка ютилась старенькая избенка с просевшей шиферной крышей и провалившимся крыльцом. Проживала здесь когда-то одинокая старушка, три года назад она тихо скончалась, дальние родственники хотели избенку продать, но не смогли собрать нужные бумаги, чтобы доказать, что они родственники, да и покупателей не нашлось. Кому нужна гнилушка, которая вот-вот сама развалится, как развалилась старая банька посреди огорода, буйно заросшего высокой, в человеческий рост, крапивой. Вот в эту избенку по решению поселкового начальства Светлану и определили как погорелицу на временное проживание. Соседи притащили кровать, постельное бельишко, электроплитку и разномастную посуду. Катя выгребла из избенки старый хлам, вымыла полы и даже повесила занавески. Хоть и неказисто было, но все-таки – жилой вид. Светлана дочери не помогала, сидела на табуретке в углу, смотрела, как Катя хлопочет, и теребила подол кофточки.

– Времени третий час, а ты голодная, – выговаривала дочь, наливая ей суп в тарелку и усаживая за стол. Светлана послушно хлебала суп, не чувствуя вкуса, смотрела на нее и думала о том, что Катя совсем взрослая. Все девчонка, девчонка была, а теперь раз и – взрослая. И очень похожая на Сергея – папина дочка.

– Спасибо, Катюша, наелась. – Отодвинула тарелку, тряпочкой собрала хлебные крошки со стола и спросила: – Ты когда в город едешь?

– Завтра, мама, еду. У меня же последний экзамен. А сегодня в школе была, в нашей, с директором говорила. Им как раз математик нужен. Вот экзамен сдам, диплом в сумочку – и домой приеду. Ты здесь маленько подержись без меня, я же быстро… – Катя вскочила порывисто, подбежала к Светлане, обняла, прижала к себе. Светлана гладила ее руки, хотела что-то сказать, но подходящих слов не находилось. Да они, наверное, и не нужны были.

Утром она проводила Катю на автовокзал, пообещала, что на кладбище и на пожарище больше не пойдет, а сразу отправится домой и будет заниматься домашними делами, хотя бы крапиву выдернет возле крыльца.

Но крапива в тот день осталась нетронутой. Едва лишь Светлана вошла в избенку, как одолел ее сон – даже голову до подушки донести не успела. Провалилась, будто в яму. И там, во сне, явились ей бусы, которые нашла на пожарище. Перебирала их, примеривала и видела саму себя со стороны: вот стоит она на обочине улицы и ждет, когда подъедет Сергей. Он подъехал на своем мотоцикле «Урал» с коляской, в военной форме, в какой пришел из армии, и закричал бесшабашно-весело:

 
Поедем, Светаха, кататься,
Давно я тебя не катал…
 

Он любил катать ее на «Урале». Подъезжал вечером, усаживал в коляску и – успевали только мелькнуть дома по обеим сторонам улицы. Выскакивали за край Первомайска и стелилась перед ними дорога, по которой прыгал длинный луч фары. Летело по бокам невидное в ночи поле, летело высокое звездное небо, сама земля летела! И вдруг Светлана оказалась на дороге одна, а мотоцикл на той же бешеной скорости несся по пустой дороге, но за рулем уже никого не было. Где Сергей? Кинулась, чтобы отыскать его, и вскочила с кровати. Тревога и страх подняли ее, потому что кто-то безудержно барабанил в окно. Из рамы сыпалась на подоконник старая замазка. Светлана бросилась к окну. Стук прекратился. Долго вглядывалась поверх занавески в ночь – никого. Но едва отошла, как снова забарабанили. Тогда она боязливо выглянула на крыльцо. И снова – никого, пусто. Чутко сторожа каждый свой шаг, выставив вперед руки, пошла по узкой тропинке, натоптанной в крапиве, и свет из избенки отбрасывал перед ней, как крест, тень оконной рамы. Вышла на улицу – темнота кромешная. Середина ночи покоилась над землей. И вдруг услышала в звенящей тишине надсадный крик – это кричал Сергей. Кричал и без слов, одним криком, звал ее на помощь. Она заторопилась, почти побежала, запинаясь и едва не падая, прямо по улице и дальше, за окраину Первомайска. Миновала березовый колок, миновала озерко, но дорога по-прежнему оставалась пустынной. А крик звучал и не прерывался.

Дорога неожиданно закончилась обрывом, и Светлана кубарем полетела вниз. Больно ударилась о жесткую землю и покатилась, ломая сухие кусты, в кровь обдирая лицо и руки.

Очнулась днем, при солнечном свете, на дне глубокого оврага, где от высохшего ручья осталось на песке узкое и гладкое русло, испятнанное птичьими лапками. Одолевая ломоту в теле, она тяжело поднялась, побрела по пустому руслу. Наткнулась на махонький бочажек, напилась из него затхлой воды и долго стояла на коленях, пытаясь понять, как она здесь оказалась и что с ней случилось. Но вспомнить ничего не могла. Только звучал в памяти, не прерываясь, долгий крик.

Снова пошла на этот крик, уже по бездорожью, напрямик, продираясь через кусты и высокую траву. Шла до тех пор, пока не упала и не смогла подняться.

Нашли ее совершенно случайно соседи Ковровы, которые приехали в тот день к березовому колку резать ветки на веники. Подняли, усадили в «жигули» и доставили прямо к избенке, которая стояла с настежь открытой дверью…

26

Старенький ЗИЛ, поставленный наискосок, упирался бампером в деревянное ограждение моста и закрывал кабиной и кузовом весь проезд. Оставалась лишь узкая щель, в которую можно было протиснуться только одному человеку, но и эта щель была запечатана – за ЗИЛом, впритирку, стоял допотопный «москвич», а за ним – трактор «Беларусь». Дальше, за этой техникой, толпились угрюмые люди, и от них накатывал неясный, глухой шум. На спуске к мосту замер длинный рефрижератор, а рядом с ним – раскрашенная зелеными полосами «Нива». Надпись на ее бортах извещала, что принадлежит она службе судебных приставов. Возле «Нивы» тоже стояли люди, переговаривались между собой, торопливо курили и поглядывали на мост, куда им дороги не было. Впрочем, не только им, никому теперь не было дороги в деревню Томилово, где бывший колхоз имени Кирова, а ныне просто сельскохозяйственное предприятие, разорился в прах. Кредиты возвращать было нечем, банк подал в суд, тот вынес решение, и теперь, согласно этому решению, дойное стадо предстояло пустить под нож в счет погашения долгов.

Но деревня взбунтовалась. Перекрыла мост техникой и судебных приставов не пускала. Какой-то мужик, видно, самый отчаянный, кричал, что, если сунутся, он стрелять будет. Правда, в руках у него ничего не имелось, кроме окурка, зажатого меж пальцев, но кто его знает, может, ружье и впрямь где-нибудь неподалеку в траве лежит. Приставы топтались возле своей машины, на штурм благоразумно не лезли и ждали приказа от начальства, тайно надеясь, что столь мутное дело как-нибудь само собой рассосется. Знали по опыту, что шум и крики рано или поздно утихнут, бывшие колхозники обреченно поймут, что ничего они сделать не смогут, никому они не нужны, и в конце концов втихомолку матерясь, займутся собственным выживанием: кто-то уныло запьет горькую, кто-то отправится в город искать работу, кто-то будет пластаться на собственном подворье, надеясь только на своих свиней, бычков и телочек – больше-то надеяться не на кого.

Одним словом, привычная и порядком надоевшая картина. Поэтому приставы не спешили. Покуривали и переговаривались.

Не знали они и, похоже, не догадывались, что в привычной и надоевшей картине появились сегодня новые краски. Раньше, в советское время, это называлось так – политический момент. Вот он и наступил. Местные коммунисты, как незамедлительно доложили заместителю главы областной администрации Астахову, уже собираются посылать своих агитаторов в Томилово с речами об антинародном режиме и даже сочиняют специальные листовки, чтобы раздуть из этого маломощного бунта что-то более серьезное и существенное. И это в самый канун президентских выборов! Астахов, получив от доверенного человека эту информацию, сразу же пошел к Сосновскому – бросай все дела, поехали в Томилово! Тот, поначалу не разобравшись, хотел отмахнуться, но Астахов из кабинета не ушел и терпеливо, еще раз, изложил ситуацию. Сосновский выслушал, понял, выругался и поднялся из-за стола.

Тушить костер требовалось прямо сейчас, пока не разгорелся.

К полудню Сосновский и Астахов подъехали к мосту. Там к этому времени появились телевизионщики с телекамерами; Сосновский, еще не выходя из машины, показал на них пальцем и приказал:

– Разберись с этими му…ами, пусть языки не распускают.

Подождал, когда Астахов подойдет к телевизионщикам, и лишь после этого вышел из машины. Прямиком, даже не глянув в сторону приставов, направился быстрым шагом к мосту, выражая всем своим видом уверенность и спокойствие. Понимал, что именно таким он должен выглядеть, иначе просто заклюют.

Всякий раз, когда приходилось попадать в подобные переплеты, Сосновский испытывал странное чувство: ему казалось, что он босиком заходит в непролазную грязь, она обдает ноги холодом, засасывает в себя и чавкает, чавкает, вызывая тошноту, и нет никакого иного желания, кроме одного – поскорее из нее выбраться, убежать как можно дальше и назад не оглядываться.

На ходу передернул плечами, как от озноба, и упруго, помня, что за ним наблюдают десятки глаз, вскочил на подножку ЗИЛа, дальше – в кузов, из кузова спрыгнул па землю и все это проделал легко, быстро, как опытный спортсмен, одолевающий барьеры. Не замедлив, подошел к людям, которые разом зашумели в один голос, иные даже закричали, а мужик, грозившийся открыть стрельбу, далеко отщелкнул окурок и хлопнул в ладоши, словно хотел сказать: ну, вот, наконец-то, поймали тебя, дружок, теперь отвечать будешь.

Но отвечать и говорить что-то, стоя посреди шумящей толпы, Сосновский не собирался. Знал, что это бесполезно. Глянул на часы, коротко спросил:

– Где Завьялов?

Оказалось, что Завьялов, начальник нынешнего сельхозпредприятия, бывшего колхоза имени Кирова, сидит в конторе и куда-то звонит, а в кабинет к себе никого не пускает.

– Сообщите всем, чтобы через час в доме культуры собрались. Там будем разговаривать.

Больше ничего не сказал, боясь увязнуть в пустой перепалке; рассек толпу ровно посередине и направился в деревню. В Томилово он раньше никогда не был, но, как пройти к конторе, спрашивать не стал, чтобы не замешкаться. Дошел быстро, не заблудился. Контора оказалась в самом центре, напротив продуктового магазина, на крыльце которого сидели два мужичка и опохмелялись пивом, поочередно прикладываясь к пластмассовой полторашке. Увидев главного областного начальника, мужички стыдливо опустили тару в траву и привстали, будто бы приветствуя высокого гостя. Один из них даже кепку приподнял. Сосновский, не взглянув на них, поднялся в контору.

Завьялов, крепкий еще мужик лет пятидесяти, с загорелым до кирпичного цвета лицом, нисколько не удивился, не вскочил, как сидел, широко расставив локти и опираясь подбородком на сжатые кулаки, так и продолжил сидеть. Только сказал:

– Здравствуйте, Борис Юльевич.

Сосновский кивнул, не протянув руки, сел напротив и подвинул к себе телефон. Первым делом позвонил в службу судебных приставов, договорился, что дойное стадо на время оставят в покое.

– И машину свою с рефрижератором пусть уберут, сейчас же. Что значит – связи нет! Я же звоню из Томилово!

Дальше позвонил в банк, попытался уломать, чтобы на время отозвали иск, но банкир уперся – не могу же я решение суда изменить!

– А ты подумай, подумай! И телевизор вечером включи, там тебе расскажут, что выборы президента идут и всякие митинги, как в Томилово, коммунистам только на руку, вот придут к власти, они тебя без всякого суда разденут. Думай!

И трубку – клац! Чтобы воздух не сотрясать без пользы.

– Ну, что, Завьялов, пойдем, предстанем перед народным трибуналом. Как думаешь, лоб зеленкой помазать? Или рано еще?

– Придет время – всем намажут.

– Ты считаешь, что такое время придет?

– Должен же кто-то за весь этот бедлам ответить!

– Вот мы с тобой и будем отвечать. Пошли.

Завьялов тяжело, как загнанный мерин, вздохнул и засопел, отодвигая стул. Но ослушаться не посмел, покорно пошел рядом с Сосновским к дому культуры.

Народу набилось – как сельдей в бочке.

И с этим кричащим, голосящим, шикающим народом нужно было справиться. Снова Сосновский передернул плечами, будто вошел в тягучую грязь. «Народный губернатор – это наш слоган будет на выборах!» – вспомнились совсем некстати слова Астахова, который, не поленившись, даже целую, стратегию разработал: появляться как можно чаще среди простого народа, выслушивать просьбы, обещать, что все будет исправлено и делать это желательно под телекамеры, чтобы все знали, что губернатор не спит, не ест, а думает о народном благе. «Стратег хренов! Поставить бы тебя сейчас на сцену…» – Дальше Сосновский, чтобы отвести душу, грязно выматерил своего заместителя и поднял руку, требуя тишины.

Тишина наступила не сразу. Но он терпеливо дождался, когда зал стихнет, и лишь после этого начал говорить. Говорил о том, что решение суда удалось приостановить, что коров никто резать не будет и что в самое ближайшее время состоятся переговоры с банком о том, чтобы получить отсрочку по кредитам. Говорил, прекрасно понимая, что ничего из сказанного не осуществится, но стыда не испытывал. Эти шумные бабы, одинаково одетые в застиранные кофты и майки, все в мятых китайских штанах, выдавленных на коленках, эти беззубые мужики с испитыми лицами, напялившие на себя купленный по дешевке камуфляж и поэтому похожие друг на друга, как пластмассовые стаканчики, все они, вместе взятые, не вызывали у него никаких чувств, кроме досады и брезгливости, будто он брел по непролазной грязи.

Но картину, как любил говорить Астахов, надо было крутить качественно.

И он крутил.

Битых полтора часа понадобилось, чтобы народ успокоился и начал расходиться. Приставы уехали, технику с моста отогнали, и теперь здесь ни одного человека не маячило, только в речушке под мостом весело бултыхались ребятишки. Завьялов проводил высокого гостя до выезда из деревни. На прощанье скупо и коротко обронил:

– Всего хорошего.

А глаза отвел в сторону. Сосновский, пожимая ему тяжелую, сильную руку, промолчал. Да и что он мог сказать? Признаться, что в доме культуры наврал? Завьялов, неглупый же мужик, знал это и без подсказки. Поэтому и отводил глаза в сторону. Сосновский торопливо шмыгнул в машину и с облегчением захлопнул дверцу. Кажется, обошлось. На какое-то время костер удалось притушить, а дальше, глядишь, оставшиеся угли сами собой дошают и останется лишь серая зола.

– С телевидением я все порешал, – сообщил Астахов. – Информацию дадут, но разумную. Они хотели еще интервью с тобой записать, но, думаю, это лишнее. Может, завтра? В кабинете? Хотя нет, завтрашний день вычеркиваем.

– Почему вычеркиваем?

– Забыл в суете сообщить. Завтра первым московским рейсом прибывает представитель из Администрации Президента. По выборам. А точнее, по наши души. Короче, икона нужна, хоть тресни! Все уже в план вписано, в федеральный план, понимаешь?

– Да на какого хрена она нужна?! Сказать, что нет ее, не нашли, и вопрос закрыть!

– Вопрос можно закрыть, только последствия для нас аховыми будут. Мне уже и так клизму вставили, что у нас красный пояс и что мы мышей не ловим. Так что на утро завтра ничего не планируй, я его прямо из аэропорта в администрацию привезу.

– А что там с этой иконой?

– Если честно – полный абзац. Пока. Думаю, в ближайшие дни прояснится.

– Смотри, пролетим, как фанера над Парижем.

– Не пролетим, Борис Юльевич, из фанеры, как известно, раньше самолеты делали, а мы с тобой предвыборную конфетку изготовим. Пальчики оближешь!

– Не пришлось бы нам эти пальцы кусать.

– Кусать не придется, не бойся.

Звучала в словах Астахова абсолютная уверенность.

27

Гонец из Администрации Президента оказался, на удивление, совсем молодым, лет тридцати, не больше, симпатичным и простецким парнем с кургузой и странной фамилией Пахро. Олег Николаевич. Улыбчивый, без всякой московской важности, он весело рассказывал по дороге из аэропорта матерные анекдоты, и Астахов неподдельно хохотал – мастерским рассказчиком был столичный гость. От завтрака наотрез отказался:

– Вы же сразу угощать начнете, знаю я провинциальное гостеприимство, к вечеру мозги растекутся, и забудешь, зачем приехал. Давайте до вечера отложим, до ужина. А утром завтра – в Первопрестольную. На все про все у меня только одни сутки имеются.

В кабинете у Сосновского московский гость на глазах переменился, будто и не он полчаса назад травил анекдоты. Достал из черного портфельчика толстый ежедневник с цветными закладками, рядом положил диктофон и сразу, без всяких предисловий, начал задавать вопросы. Не улыбался. Глаза прищурены и смотрят цепко, будто охотник выслеживает добычу. Ответы слушал, не перебивая, быстро делал пометки в ежедневнике, и время от времени чуть заметно покачивал головой, будто слегка удивлялся. Закончилась недолгая беседа совершенно неожиданно: Пахро убрал со стола диктофон, щелкнул кнопкой, выключив его, сунул хитрый аппарат в портфельчик и сообщил:

– Это для официального отчета, А теперь по сути. Формально все делается правильно, и картинка складывается почти благостная. А если поглубже копнуть – эффект от такой картинки почти нулевой. Не надо никому и ничего, повторяю, никому и ничего рассказывать о том, как вы собираетесь улучшить жизнь под руководством президента. Никто ее в ближайшем будущем не улучшит, и никто про это не думает. Наша масса народная дурная, конечно, но глаза у нее имеются и видит она, что вокруг делается. Похвалиться нечем. И рассказывать о том, как будет положение исправляться – дело глупое и безнадежное. Экономика, политика, идеология – все в сторону! В сторону! Поймите, в большинстве своем мы имеем дело с быдлом, вчерашним советским быдлом. Речами о будущем его уже накормили, в настоящем, как я уже сказал, похвалиться нечем. Какой выход? Надо обращаться к эмоциям, а если еще правильней – к инстинктам. Тот, кто поверит своему сердцу, других доводов слушать не будет. Мозг у быдла должен быть отключен. Президент – это хорошо, а коммунист – это страшно. Все! Больше ничего не надо, только дудеть и дудеть в эту дудку. «Не дай бог, не дай бог!»[5]5
  «Не дай бог!» – бесплатная газета, созданная для поддержки действующего президента и издававшаяся гигантскими тиражами.


[Закрыть] Масса будет спрашивать про пенсии, про дороги, про цены, ответ один – обещать, хоть золотые горы, хоть шведский социализм. Это одна сторона. Вторая. Нынешний российский истеблишмент принял общее решение – поддержать президента всеми имеющимися средствами и на поддержку растрясти свои кошельки. Поэтому в самое ближайшее время собрать свой, региональный, истеблишмент и доходчиво всем объяснить – ребята, за каждым из вас тянется мутная дорожка. Денежки, на которые вы сейчас жируете, очень и очень попахивают криминалом. Вы хотите, чтобы вас массово проверили на вшивость, если победят коммунисты? Ах, не желаете?! Тогда скидывайтесь, помогайте и помните: этот президент – ваш отец родной! Только благодаря ему вы свои капиталы сколотили, поэтому защищайте их и самих себя защищайте. Вот, в общих чертах, направление, по которому следует работать. Ну, а более конкретно, по пунктам, мы с Сергеем Сергеевичем поговорим, вас уж загружать не будем, Борис Юльевич. Одно только вам скажу – идея найденной иконы, над которой большевики надругались, идея классная. Одобрена всеми. Планируется даже отдельный приезд президента в Сибирск. Вот об этом мы с Сергеем Сергеевичем сейчас и поговорим. Думаю, что все должно получиться и можно будет рассчитывать на благодарные выводы.

«На благодарные выводы, – усмехался про себя Астахов, сопровождая Пахро до своего кабинета, – А если какой-нибудь форс-мажор случится, тогда какие выводы? Секир-башка?»

И ощутил, физически, как пересохло горло, словно вцепился в него кто-то невидимый сильными и жесткими пальцами – крепко и надолго. Уверенность, с какой он успокаивал вчера Сосновского, будто ветром выдуло. А вдруг что-то не так пойдет, тогда…

– Сама икона где теперь? Нашли? – первым делом спросил Пахро, когда они вошли в кабинет Астахова.

Еще сильнее сжались на горле невидимые пальцы, но ответ прозвучал спокойно, уверенно:

– Все под контролем, дело ближайших дней, даже интриги добавит, как в хорошем детективе.

– Обязательно надо подготовить хороший пресс-релиз. Заранее. Подготовьте и мне отправьте. История, злоключения с этой иконой, неслучайность, что она обнаружена именно в это время. Надеюсь, хорошее перо у вас имеется, пусть «рыбу» сделает, а подачей в народ уже наши мэтры займутся.

– Хорошее перо имеется, тем более человек в теме.

– Теперь давайте по деталям.

И еще раз удивился за короткое время Астахов – у москвича, несмотря на его молодость, можно было многому поучиться: вникал во все мелочи, требовал назвать должности и фамилии тех, кто будет высказываться во время приезда президента, о каждом расспрашивал подробно, будто собирался принимать к себе на работу в администрацию… Одним словом, потрошил Астахова, как подстреленную утку, и тот в конце концов «поплыл»: на некоторые вопросы не оказалось ответов и он честно сказал – не знаю, еще не думал.

– Ну, ладно. – Пахро захлопнул свой ежедневник. – Уважаю, когда честно отвечают. Все, что мы проговорили, оформляете отдельной бумагой и отсылаете мне. Срок – два дня. Пробелы «не знаю, не думал» должны быть заполнены. Может, вопросы ко мне есть?

– По данной теме вопросов нет. – Четко ответил Астахов.

– Тогда пора и пообедать. Или уже и поужинать?

– Все готово, но нужно выехать за город.

– На бывшие обкомовские дачи?! – рассмеялся Пахро и снова превратился в простецкого парня. – Куда ни приедешь, везде на обкомовские дачи селят. Поехали!

По дороге он снова рассказывал анекдоты, за столом с удовольствием прихлебывал коньяк, хвалил строганину из стерлядки и попутно рассказал, между прочим, что в Сибири он в первый раз и жаль, что времени совсем нет и ничего толком посмотреть не успеет.

– Давайте хоть по Оби прокатимся, – предложил Астахов. – Катер у причала.

– С удовольствием!

Прогулочный катер, накрытый на палубе светлым тентом, бойко отошел от причала и, быстро набирая скорость, пошел вниз по течению. Обь, приняв в себя коренную воду, лежала в полном разливе, затопив берега, обдавала прохладой, искрилась отблесками от закатного солнца, и глаза не могли охватить разом всю ширь реки.

– Человек может бесконечно смотреть на воду, на огонь и, как утверждают циники, на руки бухгалтера, выдающего зарплату. – Пахро подошел к борту катера, к самому ограждению, оперся на него и вдруг спросил, не оборачиваясь, совершенно неожиданное: – А вы, Сергей Сергеевич, с шефом своим, Сосновским, давно знакомы?

– С конца восьмидесятых.

– А, понятно, перестройка, свежие ветры, новые веяния, социализм с человеческим лицом – все мэнээсы тогда в трибуны подались. Понятно. Я почему спросил… Телега серьезная, в виде дискеты, прикатилась к нам. И там про Сосновского много интересного сообщается, не только про него, но и про все окружение. Деталей раскрывать не буду, но вы Сосновскому передайте, что судьба этой дискеты теперь у него в собственных руках. Проведет выборы достойно – дискету утилизируют, проведет их плохо – ну, тут я не предсказатель…

«Значит, дискета не в одном экземпляре существует, – сразу же догадался Астахов. – И сколько их нашлепали? И куда еще отправили?»

Невидимые жесткие пальцы сжались на горле. Почему-то захотелось выпить, нестерпимо захотелось.

Астахов запоздало выругал самого себя, что не приказал выпивку и закуску доставить на катер, но не возвращаться же теперь; он сглотнул слюну, но голос все равно дрогнул:

– А что мне теперь делать?

– Да вы не волнуйтесь так, Сергей Сергеевич. Работайте, как работали, и все тип-топ сложится. Все в наших руках! У нас в институте, когда я учился, ректор был, настоящий узурпатор, доктор наук, профессор, научное светило и видом величественный, как государь. К нему на прием, как в Кремль, не каждый мог попасть. А тут один аспирант кандидатскую наваял, защищаться надо, а защиту откладывают и откладывают. Извелся парень, на прием попасть не может, время идет – и вдруг удача: заходит в туалет и видит – светило у писсуара стоит и нужду справляет. Бедолага с одного бока к нему подскочит, с другого, бормочет: вот кандидатская, вот тянут, как-то бы ускорить… А светило предмет свой мужской встряхивает, процедуру закончив, и отвечает этак величественно: уско-о-рим, все в наших руках!

Астахов попытался рассмеяться, но получилось плохо – не смешно ему было, с каким-то двойным смыслом показалась рассказанная история. Извинился, что на минутку оставит гостя, и зашел в рубку. Там, у штурвала, хозяйничал рулевой, одетый в белую рубашку и в белые штаны, на голове красовалась капитанская фуражка с крабом – этакий морской волк, но воспитанный и вымуштрованный: понял с полуслова:

– Сергей Сергеевич, в кубрике, в баре, коньяк есть и водка, в холодильнике, по-моему, колбаса осталась. Хлеб должен быть. Но вы маленько подождите, если можно, сейчас подойдем, там мужики, браконьеры, обычно уху варят, я сбегаю, принесу. Уха у них всегда отличная, с дымком. Как скажете?

– Ну, давай уху, если твои мужики на месте, – согласился Астахов и спустился в кубрик. В баре, действительно, стояли коньяк и водка. Недолго думая, Астахов налил себе водки, выпил, не закусывая, долго смотрел в иллюминатор на волну, которая отбегала от катера, и пытался успокоиться. Получилось. Он повеселел и поднялся на палубу.

Солнце почти отвесно шло на закат, и вся речная ширь заливалась мягким розовым светом; вода, еще недавно мутная и серая, как обычно и бывает в половодье, теперь казалась подкрашенной и застывшей, будто река остановилась. И лишь волны, отходившие от катера, показывали, что все оставалось по-прежнему. И река текла, и вода была желто-мутной, просто игра света ненадолго сыграла в обманку и скоро, совсем скоро, иссякнет – вот еще солнце чуть опустится, зацепится за островерхие макушки дальнего бора, скатится, уже невидное, вниз – и картина изменится.

«Как в сермяжной жизни, – невольно подумалось Астахову. – Одна полоса меняет другую, и так быстро меняет, что опомниться не успеваешь». Известие о дискете, услышанное от Пахро, было для него столь неожиданным, что никак не мог прийти в себя. Кроме самого известия имелась еще одна закавыка – он до сих пор не доложил Сосновскому о сюрпризе в поздравительной папке, всякий раз откладывал на следующий день, а Наталья тоже молчала, видимо, посчитала, что, проявив бдительность, она свой долг выполнила, и дальше, как говорится, не ее ума дело. Иначе бы Сосновский обязательно спросил про дискету. Но он не спрашивал. Значит, пока не знает. А вот почему не доложил? Четкого ответа у Астахова не имелось, но что-то подсказывало ему – не торопись. И он не торопился. А сегодня – вот такое известие. И что прикажете делать?

– Сергей Сергеевич, – подал негромкий голос рулевой, выглянув из рубки. – Вон они, сидят у костра. Я причаливаю?

– Причаливай.

Катер сбавил ход и мягко приткнулся носом к песчаному берегу. Рулевой, не спуская трапа, перепрыгнул через борт и быстрым шагом направился к поваленному тополю, на котором сидели перед небольшим костерком два мужика. На перекладине висел объемистый и закопченный котелок.

– Куда это он? – спросил Пахро.

– Да ухи сейчас принесет, с дымком, отведаем. Не против?

– Подождите, Сергей Сергеевич, подождите. Давайте в народ сходим, только инкогнито, скажем, что заезжие коммерсанты. Интересно же… Выпить чего-нибудь на этом корабле найдется? Прихватите. А я…

И, не договорив, Пахро ловко, по-спортивному, перемахнул на берег. Пока Астахов спускался в кубрик, пока поднимался, пока мешковато перелезал через ограждение, Пахро уже сидел на тополе рядом с мужиками и весело что-то им рассказывал, размахивая руками. Наверное, очередной анекдот. Они сыпались из него, как мелкая крупа из порванного мешка. Астахов, подойдя к тополю, поставил на песок бутылку водки и поздоровался. Мужики в ответ кивнули, продолжая слушать Пахро. А тот, как бы между делом, спрашивал:

– Про выборы президента слышали? За кого голосовать будете?

Мужики переглянулись, и один из них, постарше и посмелее, коротко хохотнул, показав редкие, прокуренные зубы, оттопырил грязный указательный палец с черным ногтем и стукнул им по горлышку бутылки:

– Вот за нее и проголосуем, за родимую.

– Ты губу не раскатывай, Петрович, – возразил ему второй. – Один раз прокатило, а в другой раз облом может случиться…

– Не случится, Генаха, давай поспорим!

– А почему прокатило? – встрял Пахро. – Почему облом может случиться?

– Да понравилось Петровичу на халяву водку пить, вот он и ждет подарка.

– Как это – на халяву? – не унимался Пахро.

– Да очень просто, – принялся рассказывать Генаха – Приехали к нам в поселок перед прошлыми выборами ребята из Сибирска и водки привезли каждому мужику по бутылке. Сказали так: если за Жирика проголосуете, а он на этикетке, как живой, мы еще раз приедем и опохмелим. Мы и голоснули, все, как один. Но опохмелять, падлы, не приехали, открытку прислали с благодарностями. А какой толк с открытки? Не выпьешь и не закусишь…