Текст книги "Санитарная рубка"

Автор книги: Михаил Щукин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 26 страниц)

15

Высокий серый забор, составленный из бетонных плит, тянулся километра на три, скрывая за своей толщиной большущий машиностроительный завод, нынче умерший. Вдоль забора настелен был узкий деревянный, тротуар, от давности полусгнивший и шаткий, по атому тротуару опасливо, как по наледи, шли редкие прохожие, добираясь с автобусной и трамвайной остановки до своих двухэтажных домов, построенных еще после войны пленными немцами. Дома за долгие годы обшарпались, обветшали, поблекли до серо-унылого цвета и только свежая, еще не запыленная зелень самосевом вымахнувших и разросшихся кленов скрашивала эту картину городской окраины, именуемой 3-м Индустриальным переулком. Второй дом в этом переулке Богатырев отыскал без труда, вошел в подъезд, поднялся на второй этаж и нажал кнопку звонка. Но в пятой квартире никто на звонок не отозвался. Подождал, позвонил еще раз, прислушался. За дверью не прозвучало даже малого шороха.

«Как в домино – пусто-пусто». – Богатырев, выйдя на улицу, остановился и поднял голову, пытаясь сориентироваться и определить окно пятой квартиры. Вычислил.

Под окном, выходившим как раз во двор, виднелся маленький, почти игрушечный балкончик, рядом с которым тянулась по углу дома водосточная труба. «Рамы деревянные, наверняка щели, защелку открыть на форточке и залезай. А чего там делать?» – Спросив самого себя, Богатырев в ответ лишь пожал плечами. Действительно, а что ему делать в пустой квартире? Искать какие-то неведомые бумаги, о которых понятия не имеет? Но и уходить от дома он не хотел. Это ведь была его единственная зацепка в поисках Анны. Правда, оставалась еще возможность пойти и заявить в милицию, но Богатырев, вспомнив следователя, отмахнулся – только время зря терять? Огляделся, увидел лавочку, стоявшую в глубине кустов, и решил подождать темноты. А вдруг в квартире найдется какая-то подсказка? Случаются же в жизни чудеса…

Присел на лавочку, и перед ним сразу же, будто из-под земли вылупился, возник невысокий мужичок помятого и явно неопохмеленного вида. Грязное залоснившееся трико пузырилось на коленях, криво застегнутая клетчатая рубаха тоже, казалось, пузырилась на худом теле, а тонкие ножки, обутые в старинные плетенки, которым место только на помойке, все время находились в движении, будто их хозяин исполнял неведомый танец, известный лишь ему самому.

– Ну, пошли, – сказал мужичок, сказал, как старому знакомому. – Давай поскорей, а то у меня клапана горят…

– Погоди, – остановил его Богатырев. – Куда ты меня зовешь?

– Как – куда? – удивился мужичок и развел руками, даже пританцовывать перестал. – Плотские наслаждения получать!

– Говори яснее! Какие еще наслаждения?

– Па-а-рдон, мусью, я, кажется, ошибся… Вы раньше были здесь? Знаете назначение сей лавочки?

– Да ничего я не знаю, в первый раз оказался.

– Все ясно, господин хороший, извините, я, действительно, ошибся, и во избежание последующих ошибок вы бы переместились в другое место, а лавочку освободили…

– И почему я ее освободить должен? – не сдержался и полюбопытствовал Богатырев.

– Да потому, что на эту лавочку садятся люди, жаждущие телесных утех, а я их Сопровождаю в то место, где они эти утехи и получают. Вы, кстати, не желаете провести время в обществе девушек, приятных во всех отношениях? За сопровождение я прошу совсем скромную денежку, для лечения организма, не более…

– Ясно, маленький публичный дом, значит. А если я из милиции?

– He смешите меня, уважаемый! Я такой юмор не понимаю. Какая милиция?! Эта лавочка находится в личном пользовании нашего участкового! И будет находиться до тех пор, пока стоит этот мир! Ну, так вы надумали?

– Нет, дружок, ничего я не надумал. На тебе деньги, купи себе опохмелиться, а мне сигарет. Договорились? Я подожду. А с лавочки, если кто появится, обязуюсь съехать.

– Как приятно иметь дело с умными и понимающими людьми! – Мужичок ухватил деньги тонкой сухой ручкой, мгновенно исчез, а вскоре вновь появился, будто вынырнув из ниоткуда. В руках он держал уже откупоренную бутылку с какой-то мутной жидкостью, полторашку пива и сигареты, которые сразу почтительно передал Богатыреву, не преминув сказать:

– Табакокурение есть грех и задымление души, вы бы о здоровье своем подумали, уважаемый…

– А пойло твое не грех? Печень-то после него растворится или нет?

– Не исключено, что и растворится. Но пока этого не случилось… – Мужичок маленькими глотками отхлебнул из бутылки, запил пивом и блаженно выдохнул: – Жизнь-то налаживается! Премного благодарен, премного… Может, чем услужить могу? Вы по какой надобности здесь оказались?

– Да к родственнице приехал, она в этом доме, в пятой квартире, живет, а заранее не созвонились, где работает – не выяснял, вот сижу, жду, когда появится.

– К Анечке? Так я ее знаю! Святая девушка! Среди нашей мрачной похабени, как луч света. Помните, в сочинениях раньше писали? Как там? Луч света в темном царстве! Во! Не единожды получал от нее субсидии на опохмеление, но всегда возвращал. В последние дни не видел, но мне точно известно, что работает в областном архиве. Могу рассказать, как доехать.

– Да нет, – отмахнулся Богатырев. – Вечер скоро, подожду, когда с работы придет.

– Смотрите, уважаемый, если понадоблюсь, рукой махните, я подойду, у меня же пост возле окна, сижу и наблюдаю. Еще раз благодарствую…

Странный мужичок поклонился, прижимая к груди посуду с пивом и неизвестным пойлом, и мгновенно исчез, точно так же, как появился.

«Артист! – усмехнулся Богатырев. – Говорит, как будто со сцены вещает… Луч света в темном царстве! Где же ты, Анечка? Если до ночи не появишься, пойду к тебе в гости».

Он твердо решил побывать у Анны в квартире. Дожидаясь, когда стемнеет, прошелся по кустам, нашел узкую и тонкую полоску жести, которая могла пройти в самую малую щель, сунул ее в карман. Больше ему ничего не требовалось, до балкончика на втором этаже он решил добраться по водосточной трубе, а там видно будет…

Но залезать по водосточной трубе на балкончик не потребовалось, и полоска жести оказалась совсем не нужной. Черная иномарка, вкрадчиво шурша шинами, осторожно подкатила к дому, щелкнули замки дверей, и два парня в тренировочных костюмах и в кроссовках неспешно вышли из машины, огляделись и направились в подъезд. Что-то необычным было в их поведении, Богатырев толком и не смог бы сказать – что, но вошел, чуть выждав время, следом за ними в подъезд. Придержал и тихонько прикрыл за собой дверь, чтобы не стукнула, отодвинулся в темный угол, к железной батарее, прислушался. Парни были на втором этаже, у кого-то в руках звякали ключи. Хорошо слышались негромкие, спокойные голоса:

– А как их брать, эти бумаги, все подряд?

– Ты их еще читать будешь? Тоже мне, доцент! Вот мешок у меня – и вали все, какие есть, а там разберутся. Сказано – до единой бумажки… Открыл?

– Ключ заедает… Подожди… Есть! Заходи…

Дверь чуть слышно скрипнула, изнутри лязгнул замок.

Богатырев перекинул лямку своей спортивной сумки через плечо, сдвинул ее на живот и, раздернув молнию, нашарил на дне пистолет. Дело, похоже, закручивалось совсем нешуточное, чего он никак не ожидал. К Анне эти парни не могли иметь никакого отношения, и ясно, как день, что она их сюда не посылала. Значит…

«Значит, значит… – приговаривал Богатырев, вжимаясь спиной в холодную батарею. – Значит, отдавать им эти бумаги нельзя. Попробуем изъять».

Стоял, терпеливо ждал, опасаясь лишь одного – только бы на лестнице не появился кто-нибудь из жильцов. Но в подъезде, на его счастье, было тихо, как в гробу, ни стука, ни грюка, и даже музыка нигде не орала. Только все ощутимей проявлялся запах кошачьей мочи.

Парни, собирая бумаги, возились долго. Наконец, снова лязгнул замок, звякнул ключ, и быстрые шаги едва слышно просыпались вниз по лестнице – торопливо уходили от Анны незваные гости. Первый из них нес в руках крафтовый мешок из-под сахара, набитый до половины, второй, наклонив голову, перебирал в руках ключи, пытаясь один из них вставить в колечко. Раздумывать было некогда. Первого Богатырев оглушил рукояткой пистолета, впечатав ее прямо в широкий лоб. Выхватил мешок и выскочил в двери, не закрывая, держал их за ручку и, когда в проеме появился второй парень, он со всего размаха вбухал в него дверь, тяжелую, обитую изнутри деревянной рейкой.

А теперь – бежать. Но не в сторону бетонного забора, где все на три километра видно, а в кусты, там и затеряться можно, и переждать. Парни, похоже, крепкие, очухаются быстро.

Расстояние до лавочки Богатырев одолел, так ему показалось, в один мах. И будто о преграду ударился – перед ним стоял мужичок, уже без посуды в руках, но по-прежнему говорливый:

– За мной следуйте, если не желаете, чтобы они догнали. Я знаю, куда. Бегим?

И, не дожидаясь ответа, легко сорвался с места, заскользил, на удивление, стремительным бегом, ловко лавируя между диких кленовых зарослей. Богатырев кинулся за ним следом, стараясь не отставать. Кусты, кусты, большая поляна с остывшим кострищем, старые погреба с приподнятыми крышками, снова кусты с рассыпанным под ними разнокалиберным мусором, и вдруг – ровная, утоптанная дорожка, подъезд, железная дверь, исписанная вдоль и поперек матерными словами. Мужичок бесшумно нырнул в подъезд, как поплавок под воду, и Богатырев, не задерживаясь, забежал следом за ним.

Звонок в квартире на первом этаже прозвенел, как нетрудно было догадаться, условным знаком: сначала – длинный, затем короткий, затем снова длинный.

– Здесь спокойно можете переждать, ленинские сюда не сунутся.

– Какие ленинские? – не понял Богатырев.

– После скажу. А сейчас молчите, я буду говорить. Проходите за мной.

Дверь перед ними широко распахнулась, и мужичок первым шагнул через порожек в узкий и длинный коридор, оклеенный обоями, на которых были изображены красные кирпичи с темными обводами. Открыла им девушка с рыжими длинными волосами, одетая, как школьница, в короткое платьице с тонкими лямками на голых плечах. Не удивилась, не обрадовалась, смотрела на гостей спокойно и скучно.

– Доброго здоровья и удачного вечера, обворожительная Зиночка, вот этому господину требуется небольшой отдых, чтобы побыть у вас.

– Арлекино, х. рню свою не гони! Цену твой господин знает?

– Еще не объявлял. Ему, Зиночка, пойми правильно, просто надо посидеть, отдохнуть, чаю попить…

– Импотент, что ли? Я с такими не работаю!

– Да ты пойми, просто посидеть! Нехорошие люди ограбить его хотели, он убежал. Вот посидит здесь и уйдет.

– Вечно у тебя, Арлекино, финты какие-то. Ладно, проходите на кухню, чай там сами найдете, хлебайте сколько влезет. Я спать пойду. Но деньги по полной и вперед, сейчас давай.

– Сколько? – спросил Богатырев.

– Сто баксов!

– У меня только рубли.

– Ну, тогда пересчитывай по курсу, считать-то умеешь, яхонтовый ты мой… – И девушка Зина, запрокинув рыжую голову, громко захохотала – клиентом Богатырев оказался здесь, похоже, и впрямь необычным, просмеявшись, деловито сказала: – Ладно, давай рублями, – и хоть до утра тут чай пей, унитаз работает.

Взяла деньги, быстро пересчитала и, снова захохотав, ушла.

На кухне, половину которой занимал широкий стол, имелись в наличии и чай, и сахар, и даже тонко нарезанный лимон на тарелочке.

– Зина – девушка не подзаборная, – пояснил мужичок по прозвищу Арлекино. У нее культурно, в холодильнике всегда закуска имеется, а вот огненной воды, к сожалению, не держит. И сама ни капли не пьет…

– Подожди, – перебил его Богатырев. – Кто такие ленинские? Что за кликуха? При чем тут Ленин?

– Вождь мирового пролетариата, доложу я вам, уважаемый, абсолютно ни при делах, как нынче говорят. Просто-напросто сбились бандюганы в стаю и оказалось, что все они из Ленинского района нашего богоспасаемого Сибирска. Вот так и получилось – ленинские. Суровые ребята, ими скоро детей пугать будут. Еще разъяснения нужны?

– Пока хватит. Чаю наливай. А почему она тебя Арлекино зовет, имени, что ли, нет?

А Имя есть, отчество есть, и даже фамилия имеется. Просто я раньше, в прошлой жизни, служил в нашей филармонии артистом разговорного жанра, известных людей умею пародировать, ну и кое-что показал, когда в этом благословенном месте оказался. Вызвал восторг у невзыскательной публики, они меня пристроили к нынешнему ремеслу, а заодно и нарекли новым именем. Теперь я Арлекино. Сахару сколько сыпать?

– Чего? Сахару? Нет, не надо, так попью. Как думаешь, когда мне отсюда лучше выбраться?

– Не знаю, такси сюда ночью не ходит, только утром можно заказать. Так что, наверное, до утра, уважаемый. Но мешок свой на виду не тащите, очень уж он приметный. А я пошел, провожать не нужно, дверь захлопну.

– Слушай, а почему ты мне помогать решил?

– Из человеколюбия, – усмехнулся мужичок Арлекино. – Исключительно из человеколюбия. Не задавайте много вопросов, уважаемый. Приятных снов!

Богатырев, оставшись один на кухне, развязал мешок и все бумаги, какие в нем были, не разбирая, затрамбовал в свою сумку. Получилось под самую завязку, едва застегнул молнию. Пустой мешок сунул в мусорное ведро под раковиной и принялся допивать свой остывший чай без сахара.

Во второй половине ночи он решил вздремнуть и уснул прямо за столом, положив голову на руки. Спал чутко, легкие шаги расслышал сразу, вскинулся и увидел в дверном проеме рыжую Зину. Она стояла все в том же коротком платьице с узкими лямками на плечах, помаргивала чуть припухшими глазами, глядя на яркий свет, и широко, сладко зевала, забыв прикрыть рот ладошкой. Равнодушно смотрела на Богатырева, как смотрят на примелькавшийся в квартире предмет – без всякого интереса. Лишь спросила, пересилив очередной зевок:

– Время сколько?

Времени оказалось почти пять утра, и за окном уже светало. Пора было уходить. Богатырев поднялся из-за стола.

– Чаю не предлагаю, а то водянка будет. – Зина перестала зевать и коротко хохотнула: – Такого клиента тут еще не видела, тебя хоть как зовут-то, поночевщик?

– Какая тебе разница, зови как хочешь.

– Да никак я не хочу, так, из любопытства спросила. Давай я тебе такси закажу. Сейчас светло, они приедут, прямо к подъезду, нырнешь со своей сумкой, только тебя и видели

– Заказывай.

Такси, на удивление, подъехало довольно быстро. Богатырев, успев еще коротко оглядеться, никого не заметил, быстро уселся на заднее сиденье, и старая «Волга» скоро уже оставила позади 3-й Индустриальный переулок, странного мужичка Арлекино и рыжеволосую проститутку Зину, которая, перед тем как закрыть дверь, послала ему воздушный поцелуй.

16

«Ну, братчик, оставил ты после себя наследство – одна головная боль. Вот уж никогда бы не подумал, что какие-то бумаги столько шума наделают, да еще, похоже, шум этот предварительный. А вот дальше что будет? – Богатырев стоял посреди комнаты, в которой перед поездкой в Первомайск навел относительный порядок, заново ее осматривал, пытаясь понять – не было ли здесь чужих? Кажется, не было. Опустил сумку на пол, наклонился, чтобы раскрыть ее, но в последний момент передумал: – Успею еще, погляжу. Теперь помыться, пожевать, а уж после…»

И тут он споткнулся. Потому что абсолютно не знал, что делать дальше. Знал лишь одно – надо найти Анну. Но где ее искать, ведь нет теперь ни одной, даже маломальской зацепки, кроме этих бумаг, плотно набитых в сумку. Решил, что с бумаг и начнет, вот только помоется, передохнет, чтобы голова была ясной, а там как получится. Снова наклонился, чтобы поднять сумку и поставить ее в угол, и в тот же момент мощный удар по затылку вышиб у него пол из-под ног, а горло перехлестнула тонкая жесткая удавка, так сильно перехлестнула, что хрустнули шейные позвонки. Царапал руками по горлу, пытаясь просунуть пальцы под удавку и ослабить удушье, но пальцы лишь беспомощно скользили. Богатырев захрипел, лишаясь дыхания, руки ослабли, и лишь вспыхнула короткая мысль, что он теряет сознание, уплывает куда-то, не имея власти над своим телом.

Удавка ослабла, когда он уже сидел в углу и руки, завернутые за спину, были скованы наручниками. Хватал на полную грудь воздух раскрытым ртом, лоб покрывался испариной, в глазах переставали мелькать цветные кругляши, и все вокруг начинало принимать правильные очертания. Трое парней чернявого вида спокойно стояли и ждали, когда он очухается и полностью придет в себя. Стояли грамотно, будто расставленные по номерам: один у окна, второй – ближе к двери, а третий нависал над Богатыревым, и ясно было, что ни одно движение не укроется от его цепкого взгляда. Вот этот третий и заговорил:

– Если живым быть желаешь – кричать не надо, ничего делать не надо. Я скажу – тогда делай. Встаешь спокойно и едешь с нами. Вставай.

Подтягивая под себя ноги, упираясь плечом в стену, Богатырев кое-как поднялся. Полностью еще не придя в себя, он покачивался из стороны в сторону, как выпивший, но голова теперь уже была ясной, и думал он четко: «Вошли неслышно, значит, у них ключ был. Откуда? Сумку забрали или нет?» Скосил глаза и увидел, что сумка стояла на прежнем месте, никто ее не трогал. С двух сторон его цепко ухватили за локти, быстро, почти бегом, вывели из подъезда и засунули в машину. Ловко натянули на голову матерчатый мешок и заставили согнуться. Сухо щелкнула скорость, машина гулко взревела и лихо сорвалась с места. Согнувшийся, будто напополам переломленный, крепко зажатый с двух сторон, Богатырев тоскливо понимал, что вырваться ему навряд ли удастся.

Ехали довольно долго на большой скорости, закладывая крутые виражи, – видимо, человек, сидевший за рулем, любил быструю езду и ездить умел. Наконец, машина остановилась. Богатырева вытащили из нее и повели, не снимая мешка с головы, по каким-то ступеням вверх. Снова цепко держали с двух сторон за локти. Куда-то привели, прислонили спиной к стене, и за все это время не было сказано ни одного слова. Молчаливые попались ребята и очень серьезные, взяли Богатырева, можно сказать, тепленьким, до сих полностью очухаться не успел. Стоял, упираясь в стену и широко расставив ноги, чтобы не качаться, чутко вслушивался – должен ведь кто-то заговорить! Дождался:

– Мешок снимите. Наручники тоже. И уходыте.

Приказание было мгновенно исполнено, и Богатырев, растирая затекшие запястья, прищурился от режущего света, который после темноты непроницаемого мешка показался по-особенному ярким. В большой комнате, озаренной этим светом до последнего уголка, имелся только миниатюрный столик, на котором лежали яркие рубиновые четки, и просторное кожаное кресло ядовито-зеленого цвета. В кресле сидел немолодой горбоносый мужик, одетый в дорогой костюм и ослепительно-белую рубашку без галстука. В упор смотрел на Богатырева, пытаясь поймать его взгляд, и молчал. Протянул руку, взял четки со столика, стал их медленно перебирать. Внимательный, абсолютно холодный взгляд из-под седых бровей ничего хорошего не предвещал.

Наконец, мужик заговорил:

– Слушай, харашо слушай, от этого двэ жызны завысысят, твоя и дэвушки. Вы нам нэ нужны. Но нужны другым людам. Оны и дэвушку твою дэржат. Ты хочэшь освободит? Хочэшь?

«Магомедов! – догадался Богатырев, вспомнив, кому принадлежит этот гортанный голос, услышанный в Первомайске из окна особняка Караваева. – Похоже, между ним и Караваем чего-то случилось, раз так говорит…» Напрягся, стараясь не качнуться и понимая прекрасно, что любое неверное движение или слово может быть для него последним, даже если он и не нужен этим кавказцам, то и лишний свидетель тоже не представляет никакой ценности.

– Хочэшь? – повторил, уже требовательно, Магомедов.

– Да… Хочу… – в два приема, осиплым от удавки голосом, выговорил Богатырев.

– Харашо. Тэбя отвэзут, гдэ дэвушка находытся. Но освобождать ее ты будэшь сам. Если получытся. А нэ получытся… – Магомедов развел руками. Глухо, едва слышно, стукнули четки.

Богатырев едва не спросил – за что такая милость? Но вовремя сдержался и прикусил язык, сообразив, что вопросы здесь задавать в прямом смысле опасно для жизни.

Повелительно и коротко Магомедов что-то сказал на родном языке, и Богатырева, по-прежнему цепко придерживая за локти, вывели из комнаты, сразу же, за порогом, надели на голову мешок и защелкнули на запястьях наручники.

Снова ехали, на этот раз уже без лихости, осторожно, будто подкрадывались. И снова никто не произнес ни одного слова. Остановились, но из машины не выходили, видно, осматривались. Затем неслышно открыли дверцы, вывели Богатырева на волю и сняли с него мешок. Яркий день набирал силу, вовсю жарило солнце, и от соснового бора, который высился рядом с гравийной дорогой, наносило густым смолевым запахом. Яростно зеленела и лезла из теплой земли на свет молодая трава – все напоминало о живой жизни, которая течет сама по себе, не зная ни остановок, ни перерывов.

«Третий номер», не давая Богатыреву толком оглядеться, подтолкнул в спину, и они спустились в маленькую ложбину, которая начиналась за крайними соснами. Там конвоир снял наручники с Богатырева, сунул их в карман, раздернул замок своей длинной кожаной куртки и ловко, перекинув ремень через голову, вытащил короткоствольный автомат без магазина. Протянул Богатыреву Тот, уже ничему не удивляясь, взял автомат.

– Прямо пойдешь, там пень. Магазин на пне. Девушка вот здесь. – И он показал пальцем на двухэтажный особняк из красного кирпича, ясно видневшийся сквозь ближние сосны, – В доме три человека, три. – И растопырил пальцы, словно боялся, что Богатырев его не поймет. Круто развернулся, быстрым шагом двинулся к машине. Взревел мотор, сухо щелкнула скорость, и на дороге осталась после шипованных колес жиденькая полоска пыли.

«Значит, сумку они не взяли и пистолет не нашли. Иначе зачем бы автомат мне всучили, могли бы пистолет отдать… Ладно, гадать будешь, когда старым станешь, если позволят до старости дотянуть… Пошли!»

И он пошел по направлению, которое указал «третий номер». Метров через двадцать увидел потрескавшийся пень, обросший понизу мхом, а в выгнившей сердцевине этого пня торчал полностью снаряженный магазин. Привычным жестом Богатырев вставил магазин в автомат, передернул затвор, загоняя патрон в патронник, защелкнул предохранитель. И эти звуки, привычные для слуха, словно отсекли все вопросы, ни на один из которых не имелось ответа: кто эти люди, как они оказались связаны с Алексеем, что за бумаги лежат в сумке и почему так быстро и ловко кавказцы взяли именно его – он ведь появился в Сибирске, ни о чем не ведая, всего лишь несколько дней назад? Сейчас это не имело для него значения, кроме одного – найти и вытащить Анну из чужих рук.

Двухэтажный особняк, когда Богатырев подошел к нему ближе и разглядел, стоял первым в длинном ряду таких же каменных строений, поражавших аляповатым размахом, словно хозяева и строители желали перещеголять друг друга – в размерах, в высоте, в толщине кирпичных заборов, в количестве окон и балконов. Общее же впечатление от этого каменного изобилия отдавало чем-то тюремным, будто не элитное жилье для себя построили, а некую особую зону. Кирпичный забор возле первого особняка еще не закончили, в большом прогале, ведущем во двор, виднелись штабели кирпича, две бетономешалки, горками были насыпаны мелкий щебень и песок. Но работы никакой не наблюдалось, ни одного человека во дворе не маячило. Возле крыльца стояла черная иномарка и отражала стеклами и зеркалами блескучее солнце.

Мирная картинка…

Если не считать, что иномарка была один в один похожа на ту, которая подъезжала к дому в 3-м Индустриальном переулке.

Богатырев понимал, что лучше бы дождаться темноты, но до вечера, до темноты, оставалась еще уйма времени, и поэтому он не мог просто сидеть где-то под сосной и дожидаться. Лучше уж так – сразу в лоб, без обходных маневров, без тылов и флангов. Кнопки звонка возле железных дверей не было, и он, поднявшись на крыльцо, постучал кулаком не слишком громко, но настойчиво. Дверь открыли довольно быстро, в проеме возник мордатый парень с короткой стрижкой, сердито открыл рот, желая, видимо, послать незваного гостя куда подальше, но Богатырев не дал ему заговорить, упер автоматный: ствол в живот, коротко, шепотом, приказал:

– Ложись, руки за голову.

Парень быстро, прямо на глазах бледнея, отшагнул от порога, послушно растянулся на полу и завел руки за голову.

– Где еще двое? Девушка где? Тихо отвечай.

– Наверху, на втором этаже. – Парень сглотнул слюну и дошептал: – Все там, дверь напротив лестницы.

– Молодец. – Ребром ладони Богатырев рубанул парня по шее и сразу же, не давая опомниться, добавил прикладом автомата по голове. Парень икнул и обмяк. Связывать его было некогда. По лестнице – вверх. И тут, когда он уже был на последних ступеньках, на него безмолвно, без лая, ринулась собака, оскалив клыки, чтобы сомкнуть их в железной хватке. Короткая очередь срезала ее в прыжке и отбросила назад. Тонкий, почти щенячий визг, прозвучал так, словно собака хотела кому-то пожаловаться. Богатырев перепрыгнул через нее, пинком открыл двери и влетел в комнату.

– На пол! – И для понятливости влепил в люстру одиночный выстрел, который прозвучал в просторной, с высоким потолком, комнате так оглушительно, будто взорвалась граната. На стол, уставленный бутылками и закусками, посыпалось стеклянное крошево. Парень в адидасовской униформе и с перебинтованной головой послушно лег на пол. Немолодой мужик, аккуратно и прилично одетый, сидевший за столом, медленно стал подниматься из кресла, продолжая держать в руке недопитую рюмку. Подняться ему Богатырев не дал – опрокинул стол и вдавил его обратно в кресло. Лишь после этого обернулся – где Аня? Она сидела в углу со связанными руками, и длинные концы матерчатой ленты по-змеиному извивались на полу. На связанных руках лежал противогаз, видимо, недавно с нее снятый, потому что она задыхалась и кашляла.

– Ключи! У кого ключи от машины?

Парень с забинтованной головой медленно дотянулся до кармана, вынул ключи и положил на пол. Схватив ключи, Богатырев кинулся к Анне, подхватил ее одной рукой и вскинул на плечо, как вскидывают драгоценную добычу. Выскочил из комнаты, закрыл за собой дверь и громко предупредил:

– Не вздумайте стучаться, здесь граната привязана!

Теперь – вниз, к машине. Анну – на заднее сиденье, сам – за руль. Только бы эта чертова иномарка не подвела. Но иномарка и не думала подводить, послушно завелась, так же послушно выскочила на гравийную дорогу и сразу взяла хорошую скорость.

– Зачем собаку убили?! Зачем?! – Анна зарыдала и стала биться головой в спинку сиденья. Она одна, одна там была… разумная! А все остальные – звери! Звери! Их надо было убить!

Богатырев цепко смотрел на дорогу и молчал. А что он еще мог сейчас сделать? Остановить машину и успокаивать Анну, у которой случилась истерика? Но для того, чтобы успокоить, нужно много времени, а времени у них было крайне мало. Вполне возможно, что черную иномарку вот-вот начнут искать и любой гаишник, остановив ее, может заглянуть в салон и обнаружить автомат, который Богатырев решительно не желал выбрасывать. С оружием ему было привычней. И еще запоздало догадался, что парни-то в особняке – знакомые, еще вчера познакомились, и одному из них, перевязанному, он на память печать на лбу поставил.

Гравийная дорога вывела на пригородное шоссе, и Богатырев, сразу сориентировавшись, прибавил скорость. Торопился, проскакивая иногда на красный свет, спешил к ободранной хрущевке, где была квартира Алексея. Остановился на пустом дворе, заскочил в подъезд и дальше, в квартиру, облегченно вздохнул – его спортивная сумка спокойно стояла на прежнем месте. Теперь – обратно. Анна перестала рыдать и биться головой в сиденье. Зубами пыталась развязать хитрый узел матерчатой тесьмы, которой были связаны у нее руки. Узел не поддавался.

– Потерпи, развяжем.

Выехал из двора, пересек шумный проспект и дальше, по кривой дороге, по глубоким ухабам и рытвинам, устремился в глухой частный сектор, где узкие переулки путались друг с другом, а неказистые старые домики, спрятанные за изгородями, никак не могли дождаться того времени, когда пойдут на дрова. Теперь, пожалуй, и вовсе не дождутся.

Один из петлястых переулков вывел к оврагу. Здесь, на самом краю, Богатырев остановил машину, вытащил Анну, вытащил сумку, автомат и, поднатужившись, ухватился двумя руками за задний бампер. Иномарка нехотя, чуть-чуть сдвинулась с места, пошла-пошла и тихо, аккуратно съехала по пологому спуску, потревожив молодую черемуху, которая густо росла на дне оврага.

Анна всхлипывала, пыталась что-то сказать, но Богатырев, не слушая, нёс ее, совсем легкую, на руках вместе с сумкой и автоматом, стараясь как можно дальше уйти от оврага. В его руках Анна затихла, перестала всхлипывать и только спрашивала беспрестанно, почти не размыкая разбитых губ:

– Зачем, ну зачем собаку убили? Она же не виновата!