Текст книги "Санитарная рубка"

Автор книги: Михаил Щукин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 26 страниц)

11

С военной службы Илья Богатырев привез два, платка, для матери и для Надежды, а еще немецкие ножницы из крупповской стали и машинку для подстрижки волос. В армии, уже после фронта, он дослужился до старшины роты и, как сам рассказывал, от нужды научился парикмахерскому мастерству, потому что однажды некому оказалось подстричь новобранцев, а прибывшее начальство устроило нагоняй. Вот и взял старшина в руки ножницы и машинку, чтобы содержать своих подчиненных в аккуратном виде.

Соседские мужики, услышав этот рассказ, быстренько сообразили, какую они могут поиметь выгоду, и установили следующий порядок: раз в месяц, в последнее воскресенье, все желающие, у кого была надобность, собирались у Богатыревых на подстрижку. Бокс, полубокс – и готов красавчик. Илья никому не отказывал, стриг всех подряд и платы со своих клиентов не брал. Но клиенты сами дружно выворачивали карманы и сообща скидывались на пару бутылочек беленькой с сургучной головкой. За водкой, досадливо крякнув, безропотно отправлялся Гриша Воскобойников, по уличному прозвищу – Черный. Прозвище свое он получил вполне заслуженно, потому что волос имел необыкновенно черного цвета, да еще с вороньим отливом, блестел, будто каждый день маслом мазался. И был этот волос необыкновенной крепости – не волос, а тонкая проволока. Даже крупповская сталь скрипела. Понимая, что возни с ним больше, чем с другими богатыревскими клиентами, Гриша добровольно вносил отдельный взнос – покупал целую бутылку и, вернувшись из магазина, последним садился на табуретку.

Весело покрикивал, подзадоривая парикмахера:

– Гони, Илюха! Шире, дале, боле, выше!

Богатыревские и соседские ребятишки тут же толкутся, глазеют на веселое действо и путаются под ногами у Надежды, которая сердито собирает на стол – не шибко ей глянется эта воскресная парикмахерская. Но вслух ничего не говорит, помалкивает.

Гриша подмигивает ребятишкам и спрашивает:

– Кошка-то у вас окотилась?

Оказывается, окотилась, четыре штуки принесла, вон, в углу на старом половике ползают, слепые еще.

– Ага, тогда постановляем… – Гриша на минутку задумывается и сообщает: – Как подрастут, мяса накопят, мы их зажарим и в Индию поедем. Кто со мной?

Согласны все, кроме Алексея. Тому котят жалко.

– Господи, и чего буровит, чего буровит, – сердится Надежда и прикрикивает на ребятишек: Да не верьте вы ему! Врет он все!

Верят. Всякой выдумке. А Гриша может и не такое отчебучить. Может прийти и прямо с порога объявить:

– Народы! А вы чего тут сидите?! Там у чайной двух верблюдов привезли и обезьянку. Бесплатно показывают!

И-эх! Пимишки на босу ногу, шапчонки на головы, пальтишки в охапку – несутся к чайной. Там, конечно, никого нет – ни верблюдов, ни обезьянки. Гриша, когда ребятишки возвращаются, не моргнув глазом сетует:

– Значит, увели. Долго собирались, народы.

В начале зимы, как только стукали первые морозы, Гриша становился незаменимым человеком в округе. Он колол скотину. Конечно, при нужде и необходимости любой мужик с парой помощников мог управиться со своим бычком, выросшим за лето, но соседи обычно обращались к Грише, и вот по какой причине: не нужны веревки, не надо бычка к столбу привязывать, на землю валить. У Гриши своя, особая манера имелась. Он спокойно подходил к быку и начинал ему чесать за ухом, бормотал что-то непонятное, и животина, будто завороженная, стояла и не шевелилась. Под мышкой у Гриши, завернутый в тряпицу, покоился кинжал, принесенный с фронта, длинный немецкий кинжал со свастикой на рукоятке. Гриша внезапно стряхивал с него тряпку, вскидывал неуловимым движением и точно бил стальным острием быка в шею. В лен, как говорили мужики. Бык падал на передние ноги, словно подрубленный. И тогда еще одно неуловимое движение – кинжалом по горлу. Алая кровь – на белый снег. Дымится. Хозяйка, как того всегда требовал Гриша, стояла рядом, наготове, и держала в руке пустую кружку. Гриша подставлял эту кружку под красную струю, дожидался, когда она до краев наполнится, и крупными глотками пил дымящуюся на морозе кровь, запрокидывая голову. Две тонкие струйки стекали по уголкам губ. Хозяйки отворачивались, убегали и Гришу недолюбливали, сторонились. А ему хоть бы хны:

– Жизнь – она без крови не бывает! От крови жила крепче становится! Шире, дале, боле, выше!

…Воскресная парикмахерская между тем закрывалась. Надежда подметала волосы, бросала их в печку, и они там, на не потухших еще углях, весело и коротко вспыхивали. Теперь за стол, за неторопкий разговор под водочку. А когда мужики разомлеют, они еще и споют. Сначала уломают Надежду, чтобы она завела, та будет долго отнекиваться, отказываться, но в конце концов согласится и затянет:

 
– На горке богатого замка
Зеленая липа стоит.
 

Мужики с серьезными, отрешенными лицами подхватят:

 
– Под этой зеленою липой
Тяжелый там камень лежит…
 

И потянется, как веревочка, жалостливая песня о девице, заснувшей утомительным сном от несчастной любви.

В тот год приехали на заготовку леса вербованные. Народ – оторви да брось. Хулиганистый, задиристый, легкий на кулак и на воровство. У Гриши Черного пропала бензопила, которая всегда стояла в сарайке за легкой тесовой дверцей. Вечером, обнаружив пропажу, Гриша пошел разбираться в барак к вербованным. Разобрались… Избили его, измочалили, как тряпку, а после оттащили в дальний переулок и бросили в лужу. Стоял уже октябрь, лужа к утру взялась толстым льдом, и Гриша вмерз, лежа на спине с раскинутыми руками. Мужики, когда узнали, сразу кинулись в барак к вербованным, но тех и след простыл.

После их нашла милиция, был суд, вербованным «нарезали новые лесные деляны» кому по пять, кому по шесть лет, но Грише от этого легче не стало: беспомощный, он едва вставал с кровати по нужде, скрипел зубами от боли и наотрез отказывался ехать в больницу, говорил, что там непременно помрет. Фельдшерица ходила на дом и ставила ему уколы, жена втихомолку плакала, а Гриша время от времени повторял:

– Жилу порвали, суки… Ничего, я на узел ее завяжу!

И завязал – по весне выбрался на крыльцо, опираясь на костыль. Худой, черный, как обгорелая жердь, стоял на верхней ступеньке, придерживаясь за перила, и запрокидывал голову, глядя в небо. Надежда в тот день, сварив облепихового киселя, отправила ребятишек, чтобы они отнесли кастрюльку для больного. Они вошли в ограду, испуганно примолкли, не узнавая дядю Гришу, но он, увидев их, подбодрил:

– Народы, чего припухли?! Страшный снаружи стал? Не бойтесь, скоро обыгаюсь, как раньше буду, как новенький. Тогда котят нажарим и в Индию поедем. Кровь из носа – поедем!

В Индию вместе с ребятишками Гриша Черный не уехал, но зато окончательно оклемался, вошел в прежнюю силу и в прежнюю жизнь, за одним лишь исключением – он перестал колоть скотину. Когда его просили по старой памяти, честно отвечал:

– Не могу, рука вздрагивать стала. Да и скотину теперь жалею, живая она, как мы, живая…

Работал Гриша Черный до самой пенсии на пилораме рамщиком. Схоронив жену, во второй раз жениться не стал и жил один – сам себе хозяин. Годы шли, а он оставался прежним, худым и смуглым на лицо, будто время не имело над ним никакой власти. Только цвет густых волос на голове поменялся – с аспидно-черного на ослепительно-белый.

Теперь Гриша сидел на лавочке возле богатыревской ограды, зорко поглядывал на дорогу и не торопился вставать или идти навстречу Сергею и Богатыреву. Ждал, когда они сами подойдут. Кивнул головой, отвечая на приветствие, и сразу же, без всяких предисловий, огорошил:

– Поехали ко мне, народы, разговор есть. Я седни только узнал, что Алеху схоронили, узнал бы раньше – хоть на похороны бы пришел… Ладно, теперь чего, поехали, поехали…

И первым, не дожидаясь, что ему ответят, направился к «жигулям», опираясь на длинную суковатую палку.

Маленький бревенчатый домик с аккуратным палисадником смотрелся, как картинка, все вокруг прибрано, почищено, где надо – подкрашено. И в самом домике также было чисто и опрятно. Никогда не подумаешь, что старик здесь один живет и своими руками порядок наводит, какой не каждая баба может соблюсти. У порога, на цветном половичке, Богатырев и Сергей разулись, прошли к столу. Гриша Черный поставил свою палку в угол, тоже разулся и присел на низкую табуретку, стоявшую у стены, вытянул ноги, словно после долгой ходьбы, и принялся разглядывать своих гостей. Молчал и разглядывал.

– Дядь Гриш, зачем призвал-то? – первым не выдержал Сергей. – В гляделки поиграть?

– В гляделки с девками играют, а я думаю. Ладно, томить не стану. Думай, не думай, а супчик сам не сварится. Шире, дале, боле, выше… Значит, так, народы, слушай меня. Попал я в особую милость к господину Караваеву. С год назад, наверно, решил себя водочкой побаловать, прихожу в магазин, а там Караваев собственной персоной, видно, ревизию наводить приехал своему хозяйству. Признал, кинулся, как к родному, обнимать начал. Помнит, оказывается, как я ему задницу прикрыл, когда он грузчиком еще в райпо обретался.

– Как это тебя угораздило? Ни разу не слышал! – Сергей от удивления даже со стула привстал – никак он не мог связать дядю Гришу и Караваева: что между ними может быть общего?

– Я ж не баба, чтоб по всему околотку бегать и пересказывать, да и Караваев не болтуша, лишнего слова не брякнет. А прикрыл просто – ножик спрятал, пожалел молодого дурака. Они тут разодрались ночью, как раз напротив меня, всерьез разодрались, до ножей дошло. Караваев одного порезал, а ножик, когда милиция подъезжала, ко мне в ограду кинул. Ну а я тот ножик прибрал, спрятал. Не нашла его милиция, а раз доказательств нет, и кто кого порезал – неизвестно, суда не было, да и порезанный не в претензии оказался, одним словом, по пятнадцать суток все отсидели, на том и закончилось. Он, конечно, знал, что ножик я спрятал, но даже вида раньше не подавал, а тут, в магазине, как увидел, так сразу и признал. В хоромы к себе повез, угощать стал, спрашивает – чего тебе, дед, нужно, ты только скажи, я сделаю. Ничего, говорю, мне от тебя да надо. Я сам себя обихаживаю и сам себя кормлю…

– Дядь Гриш, я не пойму, мы-то здесь при чем? – да вытерпел Богатырев.

– Ты погоди, не ерзай, – сурово обрезал Гриша Черный. – Я еще в уме и ширинку вовремя застегиваю. Я не язык почесать, а рассказываю, чтобы вам ясно было – откуда у меня новость для вас. Есть прислужник у Караваева, ну, охранник, или кто там, черт поймет. Он меня домой отвозил и после приезжал, подарки от хозяина доставлял, балует тот меня, то колбасу посылает, то рыбу красную, водку непременно, а я не отказываюсь… Ладно… Вот этот охранник, или кто он там, в последний раз приехал с телефоном, здоровый такой телефон, и антенна при нем, без провода, значит, и телефон зазвонил. Охранник на крыльцо вышел, разговаривает, а дверь открытой осталась, я слышу… Может, и значенья бы не придал, мало ли о чем он толкует. Да только вдруг слышу, он говорит – Алексей Богатырев, и адрес называет – проспект Дзержинского, а дом какой и квартиру – я не запомнил, а после еще говорил, что и бабу его надо непременно разыскать, вот ее запомнил – Анна Аксенова. После он только слушал и головой кивал, а в конце сказал: если не сделаете, Каравай вам яйца обрежет. Недавно это было. А тут узнаю, что Алеха умер и что на похороны к нему не жена приезжала, а бабенка какая-то, никому незнакомая. Теперь уж вы сами, народы, думайте – к чему весь этот разговор? Я не знаю, и сказать мне больше нечего.

Гриша поднялся и пошел к столу, включил электроплитку, поставил чайник, из навесного шкафчика начал доставать чашки, ложки, сахарницу. Все это он проделывал молча, не оглядываясь на своих гостей, словно их здесь даже и не маячило. Сергей с Богатыревым переглядывались, не зная, что дальше делать и что говорить. Удивил их дядя Гриша. До крайности удивил.

– Чай-то будете пить, народы? Чего примолкли? К столу садитесь. Вот сахар, вот заварка, сами управляйтесь. В свою чашку дядя Гриша налил голого кипятка, отхлебнул несколько глотков и лишь после этого добавил заварки и насыпал сахара.

Богатырев с Сергеем от чая отказались и, попрощавшись, растерянно вышли на крыльцо.

Дядя Гриша их не провожал.

12

Вернувшись домой, они застали Светлану в слезах. Сидела за столом, по-старушечьи сгорбившись, сжимала в руках черный платок, уткнувшись в него лицом, всхлипывала, переходя навзрыд, и голос рвался, как рвется тонкая ленточка от самого малого усилия:

– Лешенька, да как же так получилось, да почему ты один остался, без догляда, без призора… Такой молодой, жил бы да жил… Господи?

И крепче сжимала платок, наклоняясь все ниже к столу.

Вдвоем едва успокоили. Сергей, осторожно обнимая жену за плечи, увел ее в спальню, уложил и долго сидел на кровати рядом, пока она не заснула. Осторожно, на цыпочках, пробрался на кухню, прихватил там недопитую бутылку с водкой, два стакана, хлеб и так же осторожно, на цыпочках, направился на крыльцо, поманив за собой Богатырева:

– Пойдем подальше, вон в садик, пусть поспит… А то брякнем чем-нибудь – разбудим: – Да и поговорить нам наедине надо. Ну, давай, не чокаясь, за помин души Алексея… А теперь, Коля, послушай меня. Светлане – ни слова. А что касается Гриши Черного, чего он говорил – одно скажу: не надо это дело трогать. Алексея все равно не вернешь, а тягаться с Караваевым… Все равно что с трактором бодаться. Если что – он меня с земли сотрет, вместе с пилорамой. Столько со Светланой горбатились – и теперь прахом? Нет, я не желаю, сразу говорю, на берегу. Без обиды…

– Да какая обида, нет у меня никакой обиды. Задача поставлена ясно, будем выполнять. Как завтра пораньше в город добраться?

– Первый рейсовый автобус в семь утра отходит. До автовокзала я тебя подброшу.

– Ну и договорились. Если кто спрашивать будет про меня, отвечайте, что уехал в город на работу устраиваться, а где жить будет – не сказал. Как стемнеет, я отлучусь ненадолго, а ты сделай вид, что я прогуляться пошел по родным местам.

– Не советовал бы я тебе, Николай. Чего задумал?

– По одной еще наливай. Задумать я ничего не задумал, огляжусь для начала…

Сергей недовольно покачал головой и разлил оставшуюся водку по стаканам, выпил и пошел к пилораме. Скоро оттуда донеслись удары молотка по железу, взвизгнула бензопила. Сначала Богатырев хотел пойти следом за Сергеем, помочь ему, но лавочка, на которой они сидели в садике, так манила прилечь, и он прилег, подтянув ноги и сунув ладонь под голову, будто в детстве. И сразу уснул, как в яму провалился.

Пробудился так же внезапно. Над землей уже сгустились сумерки, тянуло прохладой, в окнах горел свет. Тихо, благостно было в округе и ничто не нарушало покой быстро наступающей ночи, которая так же сулила тишину и спокойствие. Ничего не менялось в природном круге и человеческие страсти, булькавшие, как вода в котелке, и выплескивавшиеся через края, власти в этом вечном круге не имели.

И так не хотелось выбираться из него, такого мирного и уютною, так не хотелось идти куда-то и что-то делать. Будто на шею, которая в волдырях и мозолях, натягивали шершавый и жесткий хомут. Но деваться, однако, некуда, и никто этот хомут, кроме тебя, не потащит.

В доме, стараясь, чтобы его не увидела Светлана, быстро и бесшумно Богатырев проскользнул к своей сумке, достал пистолет и сунул его в карман. Так же бесшумно и быстро выскользнул за ограду, замедлился у лавочки, туже перетянув и заново завязав шнурки на туфлях, подпрыгнул, проверяя по привычке – не звякнет ли чего? Тихо. Вот и ладно. Вытащил пистолет из кармана, засунул его за ремень и упругим шагом двинулся по краю улицы.

«Шире, дале, боле, выше… Вот тебе и милая родина… Отдохнуть душой и телом собирался, товарищ капитан? Не повезло… Тебе всегда не везет, Богатырев. Не везет и не едет… Ладно, не канючь, сопли вытер и вперед – на рекогносцировку».

В свете редких фонарей на первомайских улицах он точно сориентировался, не заплутал и скоро, миновав улицу Советскую, уже спускался к Оби, где на взгорке высился трехэтажный особняк, обнесенный высоким кирпичным забором. Одолеть его без лестницы – дело дохлое. Богатырев двинулся вдоль забора и вскоре увидел коряжистую сосну с обломленной верхушкой и с толстыми длинными сучьями. Подпрыгнул, ухватился за нижний сук, залез наверх и, прижимаясь к стволу, огляделся. Весь двор и сам особняк освещались фонарями и виделось, что изнутри, по краю каменной кладки забора, тянется колючая проволока, бросает на землю увеличенную тень, и кажется, что земля тоже огорожена и охраняется от посторонних. Нижние окна в особняке были раскрыты и слышались невнятные голоса, неясный шум, иногда начинала звучать музыка и сразу же обрывалась. От высокого крыльца тянулись дорожки, выложенные плиткой и обсаженные по краям крохотными елочками, тянулись они к бане, к гаражу, к летней беседке и к маленькому прудику, в середине которого пульсировал цветной фонтанчик – вспыхивал, как маячок, и переливался то красным, то зеленым, то синим цветом, поочередно меняя окраску травы.

«Как там раньше в газетах писали? Контрасты капитализма? Блеск богатых и нищета бедных? – совсем некстати подумал Богатырев, вспомнив увиденные сегодня улицу Ленина с торговцами и разоренный ДОК – Осталось только золотые унитазы поставить, хотя, наверное, и такие уже есть… Не отвлекайся. Чего дальше делаем?»

Четкого плана у него не имелось, и он сам не знал толком – зачем ему нужно попасть на территорию особняка. Глупо, конечно, было надеяться, что услышит или увидит нечто важное и нужное. Скорее всего, ничего не услышит и не увидит ничего, кроме того, что освещено фонарями. Но непонятное упрямство не давало покоя и толкало вперед. Он уже начал примериваться: если по толстому суку пройти чуть дальше, то, хорошенько оттолкнувшись, можно и перепрыгнуть через забор, не зацепившись за колючую проволоку. И даже ногу на сук поставил, но в этот момент дверь особняка распахнулась, и на крыльцо, на свет, вывалились две девицы в ночных пеньюарах, таких прозрачных, что показалось сначала, что девицы голые. Они прикурили от одной зажигалки и, помигивая сигаретными огоньками, спустились на дорожку. Прошли, приближаясь к забору, к тому месту, где на сосне сидел Богатырев, и замешкались.

– А свет в бане кто включит? – спросила одна из девиц, и по голосу стало ясно, что она крепко пьяна.

– Откуда я знаю! Слышь, а горшок тут есть летний? – Вторая была ничуть не трезвее.

– Там-то есть, в бане, я помню.

– Да ну! Давай под заборчиком. На пленэре… – Девицы хихикнули, свернули с дорожки и раскорячились под забором. Зажурчали.

– Слушай, а чего это Каравай такой хурал сегодня собрал? Даже чурки магомедовские приехали, я их боюсь до жути, как будто с дерева вчера слезли…

– А я на прошлой неделе Каравая встретила. Возле «Центрального» с какими-то хмырями стоял – в рубашке, в галстучке, костюмчик искрится, глянул на меня, как на пустое место, будто и не видел ни разу. Крендель ему что ли откусить, козлу вонючему…

– Подавишься, там не крендель, а оглобля…

– Какие-то они все надрюченные сегодня, как будто шухер случился. Ты ничего не слышала? |

– Оно мне надо?! Голову забивать! Пошли в баню, подмоемся. Должен же где-то выключатель там быть…

– Зажигалкой посветим, найдем.

Девицы вырулили на дорожку и, покачиваясь, уплыли в баню. Скоро в ней загорелся свет – нашли страдалицы выключатель.

Богатырев дождался, когда девицы выбрались из бани и прошествовали обратно – в особняк. Осторожно ступил на сук, продвинулся по нему, проверяя на прочность. Сук держал крепко. Слегка спружинил ногами, оттолкнулся и прыгнул через забор в ограду. Приземлился удачно и сразу нырнул под стену особняка, в тень. Прижался спиной к прохладному кирпичу и замер. Совсем рядом, на вытянутую руку, ярко светилось узкое и высокое окно с распахнутой створкой, задернутое изнутри ярко-зелеными шторами, которые вдруг шевельнулись, разъехались, выпуская на волю еще более яркий свет, и веселый, крепкий голос известил:

– Ночь-то какая сегодня, а! Пойдем в беседку, Магомедыч, подышим…

– Нэт, подожды, – гортанно отозвался другой голос, – мнэ и здэсь воздуху хватает. Хочу твердо знат – чего получу, эсли найду эту дэвку? Мы про нэе скоро всо знат будэм.

– Да хорошо получишь, Магомедыч. Барахолка точно твоя будет. У нас же две барахолки, вот вторую тебе и выделят, через областной фонд имущества. За такие услуги не золотом платят, а зонами влияния. Они дороже золота.

– Нэ обманут?

– Не волнуйся, никто не обманет, люди серьезные, серьезней некуда. Да и абреки твои еще не раз понадобятся. А я, ты знаешь, слово своё всегда держу. Теперь все от тебя зависит. Ну, пошли в беседку…

Голоса от окна отдалились, зазвучали неразборчиво, а вскоре и вовсе растворились в общем гаме, который послышался в особняке, видно, гуляющий народ собирался перебираться в беседку.

«Сейчас все вывалят, а я тут, как карась на сковородке… Пора, брат, пора… Не засиживайся!»

Дальше рисковать было уже совсем опасно, да и глупо. Богатырев пересилил свое упрямство, обогнул особняк, рывком добежал до гаража, поднялся на его плоскую крышу и уже с нее одолел в прыжке каменный забор с колючей проволокой. Шел, не оглядываясь, поднимаясь по улице Советской, старался не попадать в свет редких фонарей и думал: «Одно ясно, что ничего не ясно. Но девку ищут – вот это точно и наверняка. Все-таки не зря через забор прыгал, хоть какая-то польза, пусть и хилая».