Текст книги "Санитарная рубка"

Автор книги: Михаил Щукин

На площади было еще пусто, и Ветров первым делом провел рекогносцировку на местности: оглядел тракторы, лебедки, тросы, прикинул на глазок траекторию падающей колокольни и пришел к выводу, что бревна или доски могут долететь до тракторов. А это уже техника безопасности – ее надо соблюдать. Сел за рычаги и отогнал тракторы в сторону. «Ротозейство элементарное, а после слухи всякие поползут…» – думал он, довольный своей предусмотрительностью.

После этого зашел в церковь и сразу же наткнулся на Федю-Пешехода. Тот безмятежно спал у стены. Под головой – мешок с веревочными лямками, а под рукой – балалайка. Во сне перебирал ногами, словно куда-то торопился, боясь опоздать. Ветров растормошил его, поднял и стал выталкивать на улицу. Но Федя заупрямился, упирался и выходить не желал. Моргал заспанными глазами и тыкал указательным пальцем вверх:

– Нельзя уходить! Упадет она! Падет и придавит! Всех придавит!

– Давай шевелись! – торопил его Ветров, цепко ухватив за пиджачишко. – Свободен! Руби строевым на оправку!

Вытолкал Федю на крыльцо и дальше, продолжая держать рукой за пиджачишко, дотолкал до самого переулка. Напоследок дал напутствие:

– Сделай так, чтобы я тебя долго искал. И не вздумай народ баламутить – в КПЗ[6]6
  КПЗ – камера предварительного заключения.


[Закрыть] посажу!

К этому времени один за другим стали подтягиваться шабашники. Ветров оставил Федю и прямым ходом двинулся к Шептуну, сразу же начал отчитывать:

– Вы что, до ноябрьских праздников ковыряться здесь будете?! Знаете, какие слухи по райцентру идут?! Официально, товарищ Шептун, предупреждаю, это – политическое дело. К обеду чтоб все закончили!

Красивое, молодое лицо Ветрова было суровым, как на плакатах в коридоре райкома. Шептун, наученный в свое время долгими допросами, людей с такими лицами опасался. Не боялся, нет, а именно опасался. Слушал и не возражал. Про себя думал: «Сопляк! Показал бы я тебе в другом месте небо с тряпочку!» Вслух же сказал:

– К обеду свернем – не беспокойтесь.

Ветров кивнул, принимая заверение, а Шептун заторопился к трактору.

К церкви снова собирались старухи, снова переговаривались, ахали, охали, ругали начальников и шабашников. Оставленный без надзора, к старухам тут же прибился Федя. Уселся прямо на землю, пристроил на коленях балалайку и добыл из нее плачущий голос.

Но в этот раз Федя играл недолго.

Ветров добежал до магазина, позвонил в райотдел, и скоро на «газике» примчались два милиционера. Растолкали старух, подхватили Федю под тонкие руки, впихнули его вместе с балалайкой в кабину и увезли.

– И вам советую помалкивать, предупредил Ветров старух. – Развели тут, понимаешь, поминки… Помалкивать! Ясно?

Старухи испуганно смолкли.

Тракторы взревели разом. В помощь им заскрипела лебедка, и провисшие тросы стали медленно натягиваться. Скоро они натянулись до упора и затрепетали, будто под ветром. На колокольне родился глухой треск.

Недалеко от тракторов сбились в стайку ребятишки и отчаянно спорили; один из них, кудрявый, с густой россыпью веснушек на носу, указывал рукой на колокольню и запальчиво кричал:

– Да вон же он, вон, наверху сидит! Белый!

– Где? Где? – перебивали его дружки. – Где твой голубь?!

– Глаза разуйте!

– Да нету его!

Конопатый тянулся на цыпочках, смотрел на колокольню и твердил:

– Вон сидит, белый!

Треск на колокольне нарастал, будто сухую палку ломали через колено. Тросы врезались в дерево, разрывали его, крошили в рваные щепки, и они, оторвавшись, долго кружились в воздухе, прежде чем упасть на землю. Казалось, что трещит и разламывается вся церковь – до основания.

– Да-вай! Го-о-ни! – размахивал обеими руками Шептун.

Тракторы взревели еще громче. Треск ослаб, а из основания колокольни вывернулось бревно, повисло, застряв одним концом в пазу, сама колокольня накренилась, подламываясь у основания, и медленно повалилась вниз, страшно задирая разломленные концы бревен, сверкающие желтизной. Все разом встало, как с ног на голову, и с тяжким утробным звуком грохнулось в землю. Земля вздрогнула. Черный гриб пыли вздыбился под самое небо.

– Летит! Летит! – отчаянно закричал конопатый мальчишка. – Летит!

Но дружки его ничего не видели и верить ему не хотели. А мальчишка не обманывал, он говорил правду, потому что, действительно, видел: из самой середины пыльного гриба взмыл голубь. Он быстро-быстро взмахивал крыльями и отвесно, белой тающей точкой уходил в небо. Оставался за ним ровный, чистый след – будто одинокая капля дождя скатывалась по грязному стеклу. Но вот след исчез, а пыль медленно начала оседать на груду переломанного дерева.

Больше смотреть было нечего.

Пошабашили.

* * *

За церковью щетинилось скобоченными крестами старое кладбище, затянутое высокой крапивой и белесыми метелками приторно пахнущей полыни. Здесь, прячась в бурьяне от начальства и жен, частенько собирались мужики, чтобы выпить. Между могильными холмиками валялись разбитые бутылки, вспоротые консервные банки, принесенные и забытые стаканы, и на всем лежала цепкая пыль, не смываемая даже дождями. Тут же, между могилок, бродили беспризорные телята. Один из них нечаянно наткнулся на шабашников, подпрыгнул, вскидывая задние ноги, мекнул и бросился в сторону, торчком поставив пестрый хвост.

– Эх, свеженинки бы! Колька, лови, жаркое сделаем! – Шептун сунул два пальца в рот, пронзительно свистнул, и телок, еще раз взбрыкнув, наддал ходу, скрылся за высокими тополями.

Колька на крик и свист Шептуна не отозвался. Сидел, спиной привалившись к старому кресту, и, казалось, дремал. Его худые, жилистые руки, безвольно лежавшие на коленях, чуть заметно вздрагивали. Остальные мужики тоже помалкивали, неторопливо закусывая и покуривая. Не было у них радости, какая бывает обычно после удачно сделанной и денежной работы. Не ладился разговор, не вспыхивало веселое настроение. Шептун пытался расшевелить: ободрить мужиков, но не получалось. Уж на что Колька – оторва, и тот припух. Неужели испугались, что колокольню свернули? «Сидят, как дерьма наелись…» – подумал Шептун и скомандовал:

– Наливай, Афоня!

Афоня потянул руку к бутылке, но тут же отдернул ее, словно обжегся, вскинул глаза и растерянно, с перерывом, выговорил:

– Ты… откуда?

Прямо перед шабашниками стоял столбиком конопатый мальчишка, неизвестно откуда явившийся – до того тихо, что никто и не слышал. Поддергивал на животе сатиновые шаровары и швыркал разбухшим носом, под которым запеклась кровь.

– Здорово, земляк! – Шептун с прищуром глядел на мальчишку. – Откуда свалился? С неба? А нос кто расквасил?

– Я от церкви пришел, а нос… с нашими подрался. Дяденьки, вы голубя на церкви видели? Белого… Я своими глазами, а мне никто не верит, вот и подрались…

– Какой голубь? – быстро переспросил Колька, разом встряхиваясь от дремоты; отлепился от креста и даже на ноги поднялся.

– Ну, белый! – досадуя на непонятливость, заторопился мальчишка. – Он на самом верху сидел, а когда бревна упали – полетел.

– М-м-м… – Шептун потер щеку, и на скулах у него каменно выступили желваки. – То звон, то голуби… Вы что, мужики, белены натрескались? И ты, мелкий, туда же! Значит так, больше про это ни слова! Услышу – сам пасть запечатаю! – Сжал сухой, костистый кулак, ткнул им перед собой в пространство и сразу разжал. Никиту по радио слушайте, он обещал последнего попа показать, специально для вас покажет. Не было никакого звона и голубя не было! Понятно? И ты, парень, забудь! Конфет хочешь? Тебя как зовут? Да ты садись ближе. Как, говоришь, зовут?

– Алексеем меня зовут, Богатырев я.

– Погоди, погоди, – вмешался в разговор Афоня. – Ильи Богатырева?

– Ну, – отозвался мальчишка.

– Ясно. – Шептун потер щеку и спросил: – Водку– то пьешь, Алексей?

– Не, раз попробовал, блевал, блевал – не хочу.

– Значит, и наливать тебе не будем, конфеты жуй, Галька-продавщица как знала, что ты придешь, на сдачу всучила. Жуй, весь кулек себе забирай. Афоня, уснул?

Афоня спохватился и набухал полные стаканы. Колька первым схватил долю, остальные, не отставая от него, пили так же торопливо и жадно, как в последний раз. Все, кроме Шептуна, быстро хмелели. Алешке сунули кулек из серой пористой бумаги, в котором конфеты-подушечки слиплись в один комок, он их отрывал кусочками, жевал и не чувствовал во рту сладости. Думал: «Неужели они голубя не видели? Наверно, видели, только говорить не хотят. Может, боятся? А кого им бояться? Вон какие большие… Еще раз спросить?» Но спросить не насмеливался и продолжал сидеть возле шабашников, слушая их пьяные разговоры.

– Война скоро будет! К тому все идет! – перекрикивая остальных, надсажался Афоня. Переродился он прямо на глазах: шумел, размахивал руками, во взгляде его, всегда растерянном и виноватом, засветился злой огонек. – Американцы, как пить дать, полезут! Вот и война!

– Тебе, Афоня, с бабой спать надоело? – поддел его Шептун. – Желаешь с винтовкой в обнимку лежать?

– Все равно начнется! – Афоня поднялся на ноги, его мотнуло, и он уцепился за крест, под которым сидел Колька. – Начнется – я первым пойду! Пойду! Я наводчиком, на фронте… Слышите? Сто пятый истребительно-противотанковый полк! Я на прямую наводку выскакивал! Я – Афанасий Бородкин! Командир полка лично награждал! Я на фронте человеком был! Я Афанасием Бородкиным был! А здесь – Афоня… Война случится – пойду! И опять Афанасием Бородкиным стану. Я от природы наводчик!

– Да сядь ты, наводчик! Если охота – иди, воюй! Кто держит?! Не навоевался он… Да сядь ты! – Шептун ухватил Афоню за штанину, усадил на землю, но тот вскочил, дернул воротник рубахи, с такой силой дернул, что посыпались разнокалиберные пуговицы, и неожиданно запел сразу окрепшим и ничуть не пьяным голосом:

 
– Артиллеристы! Сталин дал приказ!
Вперед, вперед зовет Отчизна нас,
Из сотен тысяч батарей,
За слезы наших матерей,
Огонь! Огонь! Огонь!
 

– Огонь! – кричал Афоня и притопывал ногами, будто ему жгло пятки. – По танкам противника! Бронебойным! Огонь! |

Его опять сдернули на землю, сунули стакан с водкой – лишь бы умолк…

– Мужики, на фронт хочу, я там человеком был… Афоня затряс головой, расплескал водку себе на колени, и лицо его с жесткой, давно не бритой щетиной, кривилось, как от сильной боли.

Колька сдернул с себя пиджак, свернул и положил в изголовье могильного холмика. Афоню повалили головой на пиджак, удобней выпрямили ему ноги, и он сразу уснул.

Спьяну никто не заметил, что на Первомайск наползла громадная туча в фиолетово-белесых завивах. Подсвеченная снизу закатным солнцем, она громоздилась до самой верхушки небесного купола и не оставляла светлых зазоров. Темная, будто по линейке отчеркнутая, полоса, так же стремительно, как и туча, понеслась по земле, стирая солнечный луч. Докатилась до шабашников, замерла на миг перед старым крестом и устремилась дальше. Лица мужиков, накрытые тенью, сразу стали старей и пьянее, чем были на самом деле. Алешка заметил эту скорую перемену и остро, до незнаемой раньше боли, пожалел их всех. Ему захотелось сказать им что-нибудь ласковое, утешительное, но он не знал – что. И просто жалел. Шептун заметил его взгляд, спросил:

– Что, парень, невесело?

Алешка вопроса не понял и пожал плечами.

– Мужики! Колокольни-то нет! ошалело вскинулся Колька. – Нет колокольни! Гляжу, гляжу – чего не хватает? Ее не хватает! Пацанами в бору заблудимся, р-раз на сосну, вон она – колокольня. И подались к деревне. Всегда выручала…

– Заткнись! – не поднимаясь, Шептун ухватил Кольку за плечо и так тряхнул, что голова у того болтанулась из стороны в сторону. Сказал же – хватит! Все! По домам разбегаемся! Дождь вон…

Антон Бахарев словно этих слов и ждал. Поднялся, подумал, глухо уронил:

– Хреново.

И зашагал, широко раскидывая крепкие, литые ноги.

Оставались еще Шептун, Колька и Афоня, спавший у могильного холмика. Алешка тоже не уходил. Он все надеялся дождаться ответа на свой вопрос о голубе. После липких, приторно-сладких конфет его подташнивало, хотелось пить, но он терпел.

Шептун и Колька растормошили Афоню, закинули его руки себе на плечи и потащили, покачиваясь и спотыкаясь на каждом шагу. Носки афониных сапог бороздили по пыльному чертополоху и оставляли за собой две примятых извилистых полосы. Алешка брел следом, старался не наступать на эти полосы, и ему по– прежнему было жаль мужиков, а еще он жалел каких-то других людей, далеких от него и неизвестных ему. Совсем близко, на подступе, стояли слезы.

Первые капли дождя шлепнулись на листья лопухов, и на старом кладбище стал вызревать прерывистый шорох. Телята разбежались, ни одной живой души вокруг не маячило, только шарашились три мужика, да брел за ними, не отставая, мальчишка.

Церковь без колокольни присела, стала похожа на большой и заброшенный сарай, будто расплющилась. Груда переломанных, покореженных досок и бревен все еще ощутимо пахла многолетней пылью. На крайнем, далеко отлетевшем бревне сидел Федя-Пешеход, полой пиджака прикрывал балалайку и молча, не шевелясь, смотрел на мужиков. Шептун заметил его, дернулся и потащил Афоню, а вместе с ним и Кольку, как трактор. Федя проводил их долгим взглядом, сдвинулся с насиженного места и направился в церковь. В милиции ему строго-настрого запретили здесь появляться, но Федя, согласно кивнув головой, сразу же забыл суровый наказ и шел теперь туда, где, ему хотелось быть.

* * *

Афоня жил на самой окраине Первомайска. Пришлось долго петлять по кривым переулкам, пока не выбрались к старому домику с прогнувшейся крышей.

Навстречу выскочила худая, простоволосая баба. Ноги у нее бугрились синими шишками взбухших вен, а на ногах были глубокие резиновые калоши. Не останавливаясь, баба на ходу скинула одну из них, цепко ухватила в правую руку, и не успели мужики моргнуть, как калоша загуляла по Афониной голове. Отскакивали от подошвы засохшие куски грязи и куриного помета, Афоня что-то испуганно бормотал, а баба молчала и продолжала лупить мужа, плотно поджав блеклые, выцветшие губы.

– Ша! – первым опомнился Шептун и выбил ребром ладони калошу. – Размахалась, каракатица!

Баба задохнулась, сжимая и разжимая пальцы, в которых только что была калоша, поняла, что больше ей бить Афоню не дозволят, и тогда плюнула ему в лицо. Крутнулась, и только подол старой юбки мелькнул в дверном проеме. Дверь хлопнула, звякнул изнутри крючок.

Стучаться, чтобы завести Афоню в дом, не стали, понятно было, что сердитая баба не отзовется и дверь не откроет. Завели Афоню в летнюю кухню, сколоченную из неошкуренного горбыля, усадили на лавку, подолом рубахи вытерли лицо. Он сидел, прислонившись к неровной стене, закрыв глаза, и казалось, что спит. Но – нет. Поднял голову, испытующе взглянул на Шептуна и заговорил не пьяным, а совершенно трезвым голосом:

– Она не потому, что я загулял. Она молится. С войны еще, когда девкой меня ждала. А я вот… Нам что, Шептун, жрать нечего? Калымить можно и в другом месте. Скажешь, раньше, до нас, стали рушить… Но то не считается, то – другие, а мы…

Шептун молчал, поставив на колени сухие, сжатые кулаки. Ожидалось, что он властно прикрикнет, заставит замолчать, но он даже не шелохнулся, лишь кулаки на коленях вдрагивали. Колька курил, надсадно кашлял, колесом выгибая худую спину, и старался не смотреть на парнишку Всякий раз, когда он взглядывал на него, начинал чудиться белый голубь, и возвращался страх, пережитый на колокольне.

По крыше летней кухни с шелестом выстилался упругий, обложной дождь. Лампочка под потолком светила вполнакала, готовая вот-вот потухнуть, и лица мужиков были темны, как и в тот момент, когда густая тень стерла солнечный свет на кладбище.

– Я пойду, – сказал Алешка. – Пойду, а то дома ругаться будут.

Мужики на его голос не отозвались, и он вышел под дождь. Прикрыл за собой легонькую фанерную дверку, на ощупь нашел калитку и побрел по переулку, ничего не различая в темноте. Но скоро глаза обвыклись, стали различимы дома, ограды из штакетника и старые, высокие тополя, густую листву которых дождь пробивал слабо, и под ними было почти сухо.

«Не захотели они правду сказать, видели они голубя, а не говорят… Они… – Алешка замер, пораженный своей догадкой. – Они боятся сказать, что видели… Почему боятся? Жалко мне их…»

Сзади затопали быстрые шаги, Алешка обернулся, и его тут же схватили за плечи твердые руки.

– Стой, парень. Сказать хочу – если голубя видел, значит, он был. Значит, так надо. Мне уже не увидеть. Не обижайся на нас, парень, слышишь?

Если бы не голос – лицо в темноте едва маячило – Алешка и не поверил бы, что его догнал Шептун. Но это был именно он. Мокрый, и жесткий, будто свитый из твердых веревок. Он прижал Алешку к себе, наклонился над ним и еще раз спросил:

Ты меня, парень, слышишь?

– Слышу, – отозвался Алешка. – Я и не обижаюсь, мне жалко…

В груди у Шептуна булькнуло, он еще крепче притиснул к себе Алешку, наклонился к нему совсем близко:

– Не обижайся, парень…

Оттолкнул его от себя и исчез в темноте.

Алешка постоял, прислушиваясь к затухающим шагам, передернул продрогшими плечами и быстро побежал к дому, пытаясь на ходу согреться.

29

Все бумаги оказались перепутаны, перемешаны, и Богатырев с Фомичом, тупо перекладывая ксерокопии, машинописные и рукописные страницы, пытались читать, но ничего из прочитанного не понимали: какие-то архивные справки, копии документов, непонятные подписи к ним, сделанные рукой Алексея – одним словом, пусто.

– Пойдемте чаю попьем, – предложил Фомич. – Может, мозги прояснятся…

– Я не хочу, – не поднимая головы, отозвалась Анна, она сидела над бумагами, не разгибаясь. – А вы идите…

Николай с Фомичом выбрались из-за стола и перебрались на кухоньку. Пили чай, после вышли на крыльцо и оба, понимая, что толку от них мало, не знали, что дальше делать и чем заняться.

– Давай так, Николай. – Фомич постучал ладонями по перилам, потер руки, словно они у него замерзли, и сообщил: – Я тут, как седьмое колесо в телеге, толку от меня нуль, поэтому время терять не буду, поеду в город. Наведаюсь к старым знакомым, может, чего и разузнаю. А вы тут хозяйствуйте, берите, что в холодильнике найдете. Пойдем…

Фомич пошел в дом. Николай, не спрашивая – зачем, последовал за ним. В маленькой боковушке, служившей хозяину спальней, Фомич приподнял диван без ножек и коротко сказал:

– К днищу прицеплен, проверь.

Нагнувшись, Николай нашарил под днищем автомат, прицепленный к веревочным петлям.

– Думаю, что не понадобится, но – на всякий случай… Я надолго не задержусь, быстро постараюсь.

На автобусную остановку Фомич направился пешком, натянув на голову большую белую панаму – обычный дачник, уставший от праведных трудов и подавшийся в город за холодным пивом. Николай проводил его до калитки, запер ворота на засов и вернулся в дом. Отодвинув занавеску, заглянул в комнату. Анна по-прежнему, не разгибаясь, сидела за столом, заваленным бумагами, на скрип тонких половиц обернулась:

– Николай Ильич, подойдите сюда. Вот эту тетрадь возьмите, почитайте, думаю, что вам интересно будет.

На краю стола лежала общая тетрадь в коленкоровом переплете, слегка замусоленная, с загнувшимися уголками, лежала отдельно от других бумаг, и казалось, что она попала сюда случайно.

– Берите, берите. – Анна протянула ему тетрадь. – Я, когда читала, будто с Алексеем Ильичом разговаривала…

Голос у нее дрогнул, и она еще ниже наклонилась нал столом. Успокаивать ее Богатырев не стал, молча взял тетрадь и вышел на крыльцо.

«Ну, что, братчик, поговорим? – И он перевернул коленкоровую обложку. – Хоть так поговорим, если вживую не довелось…»

Первые страницы в тетради были вырваны с мясом, торчали лишь лохмы, дальше, без всякого начала, с полуслова, было написано твердым и четким почерком:

«…ать, да, именно так – тяжело дышать. Во всех смыслах – прямых и переносных. И зачем только я согласился поехать, лучше бы дома остался. Как только поднялись из Мокрого лога, так Сергей со Светланой сразу уперлись – не пойдем дальше, чего ноги зря бить, там горельник один остался…

Но я все-таки пошел.

Поднялся на увал и будто всю нашу нынешнюю жизнь увидел, хотя вокруг ни одного человека не маячило. Но это была именно она, нынешняя. Черный, напрочь сгоревший подрост попАдал, деревья покрупнее еще стояли, иные из них клонились к земле и готовились рухнуть. Выжженная земля чуть слышно поскрипывала под ногами. Дунул ветерок и сверху посыпалась сажа, возник странный звук, будто кто-то неторопливо шоркал наждачкой.

Мертвое, все мертвое лежало вокруг. И аспидная чернота без единого просвета.

Показалось, что и глаза наполнились чернотой, что не увидят они больше зеленого живого цвета, простроченного алыми россыпями брусники. Еще недавно ее собирали здесь ведрами. Теперь ягоды не будет здесь долго. Не вырастет и не поспеет. Когда зарастут черные раны? Кто даст ответ? Никто не даст.

Все здесь уничтожено на корню и под корень. Кромсают бор под видом санитарной рубки, которая существует по правилам для того, чтобы удалить больные деревья. В реальности превращается санитарная рубка в сплошной лесоповал. Пилят и пилят, вывозят и вывозят. А когда выпилят и вывезут, устраивается пожар; по сухой траве пускают пал, чтобы скрыть следы рубки. Горит бор, уходит черным дымом в небо, потому что пожар тушить некому, да и нечем, а виноватых никто не ищет.

Санитарная рубка…

А после нее – гарь. И черная пустыня.

Весь народ горит. Чернеет, обугливается и страшно, по-мертвецки скрипит, не в силах породить что-то живое. Он может лишь источать сажу, легко разносимую даже слабым ветром.

Пытаюсь убедить себя, что слишком мрачно, слишком уж безнадежно, пытаюсь найти надежду.

 
Убедить не могу и надежды не вижу.
Я забыл, что со мною случилось.
За минувшие несколько лет.
Отчего так душа омрачилась,
Кто убавил в ней ласковый свет.
Этой вежливой жизни изжога,
Выжигая свой жадный узор,
Ничего не жалела живого,
Вынуждая на стыд и позор.
Ветер гонит пьянящие волны,
Голова полукружится в дым,
Все быстрей бечева колокольни,
Все блаженней поет серафим.
По высоким сугробам лабазника
Разливается ласковый цвет.
Никакого сегодня нет праздника,
Потому что любви больше нет».
 

Дальше в тетради были только чистые страницы. Богатырев их перелистал, закрыл тетрадь и положил ее на колени:

– Поговорили…

– Что вы сказали, Николай Ильич? – отозвалась ему Анна. – Я не расслышала. Что сказали?

– Да это я так, сам с собою. Привычка у меня дурная – с самим собой разговаривать…

– Почему дурная? Наоборот, хорошая привычка. Алексей Ильич говорил, что надо чаще с самим собой беседовать. Вы знаете, он в последнее время даже телевизор не смотрел, вынес его и в мусорный бак выкинул. Уверял меня, что даже легче дышать стало. Он особенный был, не как все…

Договорить им не дал громкий стук в калитку. Богатырев осторожно вышел на крыльцо, приподнялся на цыпочки, стараясь разглядеть поверх забора кто там пожаловал? Даже хотел спросить – кто? Но Фомич его опередил:

– Николай, открывай!

Торопливо шагнул в распахнутую перед ним калитку, быстро закрыл ее за собой и коротко скомандовал:

– Собираемся, как по тревоге. Скажи Анне, а я сейчас машину выгоню.

Он ничего не объяснял, не рассказывал, а Богатырев и Анна, понимая, что времени нет, вопросов не задавали и собирались, действительно, как по тревоге. Скоро бежевая «Волга» выкатилась за пределы дачного поселка и выскочила на загородное шоссе. Когда миновали пост ГАИ, Фомич переключил скорость, придавил газу на полную катушку и гнал так километров двадцать, рисково обгоняя попутные машины. После сбросил скорость, съехал на пустынный проселок, прокатил еще километра три и лишь после этого остановил свою бежевую «Волгу», прижав ее почти вплотную к крайним березам небольшого колка. Выключил мотор, широко открыл дверцу, нагнулся, сорвал травинку и принялся ее сосредоточенно жевать. Молчал. Богатырев с Анной смотрели на него, ждали, что он скажет. Фомич дожевал травинку до конца, сплюнул зеленую слюну и наконец заговорил:

– Значит так, докладываю… Ищут вас, ребята, по полной программе. И бандюганы ленинские ищут, и кавказцы, и, похоже, милиция. Уже наводили справки о моих встречах с Алексеем Богатыревым. Ну, с меня взятки гладки, я знаю, как разговаривать надо, если понадобится, а вот с вами, ребята, сложнее…

– Ну, если слишком сложно, давай не будем обременять тебя, – перебил Богатырев. – Скажем спасибо за приют, за ласку и расстанемся.

– Да погоди ты, Николай, не лезь в пузырь. Не думай, что я в сторону вильнуть желаю. У меня о другом голова болит – куда вас на время спрятать, так спрятать, чтобы ни одна собака не вынюхала. Поэтому и с трассы скатил, потому что не знаю куда дальше править. Понимаешь?

– Если не знаешь – вези в Первомайск, там что-нибудь придумаем,

– Да ты, Николай, как дите малое! Включи голову! – Фомич нагнулся и сорвал еще одну травинку, но жевать ее не стал. – В Первомайске, будьте любезны, встретят вас обязательно и под белы ручки… Так, так, так… Короче, имеется один выход…

– Какой? – спросил Богатырев.

– Оченно простой, только сейчас стукнуло! Старею, видно, не сразу сообразил, реакцию теряю. Есть хороший домик, не так далеко от вашего Первомайска, там надежный человек, вот он и приютит.

– А домик-то чей? Кому принадлежит? Может, Караваеву? – не удержался и съехидничал Богатырев.

– Нет, Караваев туда не добрался, зачем ему в глухомань залезать – там ни бизнеса, ни прибыли и болото рядом, а в болоте только комары с лягушками да лешие кричат по ночам, на разные голоса кричат. Страшно, аж жуть! – Фомич усмехнулся и закончил: – Ладно, пошутили – и будет. Раньше там, когда еще леспромхоз был, живицу собирали, смолу сосновую, ну, ты, Николай, знаешь, вот для сборщиков живицы этот дом и построили, а когда все рухнуло, дом ненужным оказался, один мой боец бывший за копейки его купил и теперь живет. Вот к Малышу и поедем, прозвище у него такое, парень проверенный, только не пугайтесь, когда увидите… Ему во второй командировке не повезло, граната взорвалась рядом, и осколки по лицу прошли. В общем, не пугайтесь и жалеть не вздумайте, не любит он этого. А теперь поехали, скоро стемнеет, а дорога там убойная… Давайте по местам.

Выехали на трассу. Фомич, набычив голову, словно собирался кого-то боднуть, не мигая смотрел на дорогу и лишь время от времени, будто вспомнив, едва слышно, сквозь зубы, выговаривал:

– Так-так– так…