Текст книги "Санитарная рубка"

Автор книги: Михаил Щукин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 26 страниц)

5

Все это вспоминалось Богатыреву, скользило в сознании, как цветные картинки со звуком, но он никак не мог сложить их в одно целое и найти потаенный смысл. За трое последних суток, прошедших в суете и муторных хождениях в милицию, в больницу, в морг, он будто отупел, а весь мир сейчас сузился до размеров кузова, посредине которого лежала истертая ковровая дорожка, а на ней стоял гроб.

Богатырев вез хоронить Алексея в родной Первомайск.

Под вечер, когда миновали пост ГАИ на выезде из города и когда новый, еще не разбитый ГАЗ-66, накрытый брезентовым тентом, набрал скорость на трассе, стал накрапывать редкий несмелый дождик. За дальними колками лениво, будто спросонья, рокотнул гром. Притих на короткое время и заворочался снова. По темно-синему небесному склону искристыми трещинами зазмеились молнии.

«Хоть бы гроза шарахнула, – думал Богатырев. – Чтоб земля вздрогнула…» Ему хотелось разрядки и выхода из отупелого состояния, в которое он впал, словно после контузии, все зыбко, неустойчиво и нет никакой крепи.

Следователь в райотделе милиции торопливо глотал чай, курил беспрерывно, то и дело хватал телефон, отвечая на звонки, и одновременно успевал еще втолковывать: факта насильственной смерти нет, вскрытие показало, что Богатырев А. И. умер от острой сердечной недостаточности, пребывания посторонних лиц в квартире не обнаружено, а на оторванной вешалке и на других вещах отпечатки пальцев самого хозяина, следов взлома на дверном замке также не обнаружено. По всем статьям выходит – сердечко не выдержало. Вот и справка имеется от патологоанатома.

Но Богатырев, терпеливо выслушав следователя, не поверил ему. Не верил и сейчас. В последние годы он досыта насмотрелся самых разных смертей, начинал уже привыкать к ним, но эта – смерть Алексея, казалась ему неестественной и дикой.

Молнии по темно-синему пологу змеились все чаще, забираясь в саму серединную высоту. Следом за ними, раскалывая все еще сухой воздух, карабкался гром. Скоро он оглушительно стал лопаться прямо над головой. И, наконец, дождавшись своего мига, упруго встал стеной дождь-проливень. Даже через брезент, найдя щелку, густо прорывались крупные капли.

ГАЗ-66 остановился, до Богатырева донесся голос водителя:

– Николай, гляди, тут черт ногу сломит! Ехать?

Откинув брезент, Богатырев выглянул из кузова. Трасса, которая вела до райцентра Первомайска, была закрыта. Терриконами высились на ней огромные кучи щебенки, неизвестно когда завезенной и, похоже, позабытой. Старый, разбитый асфальт расковыряли, нагромоздили из черных обломков целый бруствер и тоже бросили. Пусто. Одиноко мокнул под дождем дощатый вагончик со спущенными колесами. Справа – объездная проселочная дорога, усеянная непросохшими лужами и закисавшая грязью прямо на глазах.

– Давай по объездной! – скомандовал Богатырев.

– А сколько до Первомайска осталось?

– Километров десять!

– Тогда терпи! Не успеем проскочить, без трактора не добраться! Автострада, едрит-твою в кочерыжку!

Мотор взревел, и ГАЗ-66, пробивая тупым носом поток дождя, рванулся вперед, по-заячьи петляя между глубоких ухабов и луж.

Тряхнуло раз, другой, гроб потащило сначала вперед, затем к правому борту, к левому, на очередном подскоке он едва не встал на ребро и, если бы не железные застежки, крышка бы соскочила. «Держись, братка, держись!» – Богатырев навалился сверху на гроб, придавливал его к днищу кузова изо всех сил и чувствовал сквозь дерево, как под ним глухо билось охолодевшее тело Алексея, словно просилось выпустить его в этот грохочущий мир, заливаемый небесной водой.

6

Проскочить до Первомайска не успели.

Километра за три до райцентра водитель зевнул, и ГАЗ-66 по раскисшему суглинку юзом ушел в низину, где и сел. Плотно, на самое брюхо. Быстро наползли сумерки, сгустилась ночь, а гроза и не думала прекращаться. В темноте она буйствовала совсем остервенело, разрывая на куски небо и бросая вниз такой грохот, что вздрагивала земля.

Богатырев выбрался из кузова, дошел, черпая туфлями холодную грязь, до кабины и влез в нее мокрый, словно его окатили из ведра. Водитель, положив голову на баранку, сидел с закрытыми глазами и шумно дышал. Отдышавшись, достал сигареты, угостил Богатырева и нервно хохотнул:

– Автострада, я вам доложу, явно не цивилизованная. Думал, что кувыркнемся, вот было бы приключенье… Чего дальше делать, Николай? Ночевать?

– Погоди, покурю, пойду за трактором. А ты здесь подожди. Совсем немного осталось, недалеко, я мигом.

– Не, мы с твоей хозяйкой так не договаривались. За привоз оплачено, а сторожем к покойнику я не нанимался. Да и не в башлях дело, боюсь, если честно…

– Живых надо бояться, – усмехнулся Богатырев. А мертвые люди тихие, смирные…

– Может, и так, – замялся водитель. – Только… Не могу, Николай, уволь. До утра переждем, рассветет, тогда иди.

– Ладно, на нет, как говорится, и суда нет. Отдыхай. – Богатырев открыл дверцу и спрыгнул из кабины прямо в грязь.

– Ты куда? Сиди здесь!

– Нельзя. Нельзя покойного одного оставлять.

– Я и не знал. Приключенье…

В кузове Богатырев разулся, выгреб из туфель грязь, стащил носки и вытер босые ноги о ковровую дорожку. Было зябко, он плотнее запахивал мокрую куртку, но она почти не грела. Передергивал плечами, чувствовал, как по телу рассыпаются гусиные пупырышки, прислушивался к грохоту грома и шуму дождя, гадал – когда они закончатся?

Гроза оборвалась внезапно. В последний раз рокотнул гром и – стихло. Только шумел дождь, но уже без прежнего напора. Скоро и он пошел на убыль, почти прекратился, лишь редкие капли смачно шлепали по влажному брезенту. Близко, уже на подступах, был рассвет. Раздергивались тучи, прорезались, выступая из темноты, макушки близких колков. Несмело, на пробу, подала голос неведомая птичка. Чирикнула и замолчала, словно хотела понять – как прозвучал ее голос? Хорошо прозвучал, звонко. И тогда она уже уверенно завела предутреннюю песню.

Богатырев встряхнулся и принялся натягивать сырые носки, влезать в разбухшие туфли. Он торопился. Ему казалось обидным, что гроб с Алексеем находится в кузове машины, утонувшей в непролазной грязище. Растолкал сладко храпящего водителя, и тот спросонья долго не мог понять, чего от него требуется? Наконец очухался:

– А, идти решил? Ну, давай, я жду.

Слушай, перелезь в кузов.

Водитель поморщился, почесал пальцем приплюснутый нос и нехотя стал вылезать из кабины – не хотелось ему сидеть рядом с гробом.

– Не бойся, Татьяна тебе доплатит. – Богатырев начинал злиться.

– Хозяйка твоя?

– Да какая она мне хозяйка, черт возьми?! Жена брата она! Моего брата! Вот его и везу, чтобы дома похоронить! Понял?

Водитель окончательно проснулся и от удивления даже кепку на затылок сдвинул:

– Не понял, доложу я вам. У нее же мужик – шкаф этот, Славик, который возит…

– Она что, живет с ним?

– Ну, я не знаю, живет или не живет… Свечку не держал. Только у нас в конторе все говорят, что Славик ее мужик. Мы по договору с магазином работаем, с Татьяной, значит… Да ладно, не мое дело! Раз надо, иди, Николай, иди… Я посижу.

Богатырев сразу поверил, что водитель его не обманет, и пошел по обочине расхлюстанной дороги, не оглядываясь на машину. Скоро выбрался на взгорок и дальше двинулся напрямик, по высокой и мокрой траве, на ходу отмывая туфли от липучего суглинка. Оглядывался по сторонам, узнавая в наступающем свете знакомые места: сосновый бор, луг с двумя озерами– блюдцами, березовые колки, за которыми скоро должна была блеснуть Обь.

«Значит, со Славиком живет… Ну, что, пусть живет, баба еще в соку, не одной же куковать…» Думал так, и все равно не верилось ему, что Татьяна променяла Алексея на жующего качка. А не верилось потому, что Татьяна, когда он сказал о смерти Алексея, тихо опустилась на кожаный диван, побелела и едва-едва вышептала:

– Теперь и меня нет…

Пришлось вызывать «скорую», и с Татьяной отваживались часа два. Назавтра она поднялась серой и постаревшей. Но сумела переломить себя и быстро, не отходя от телефона, помогла все организовать, в том числе и эту машину, которая теперь сидела в грязи. Однако, ехать в Первомайск на похороны наотрез отказалась:

– Нельзя мне туда, Коля, – внушала она Богатыреву. – Нельзя, понимаешь? Дороги нет. Алексей бы не захотел, чтобы я там была.

Когда гроб поставили в кузов, отъехали от морга и выехали за ворота больницы, Богатырев увидел у поворота знакомую «Волгу». Возле нее горбилась Татьяна и опиралась на раскрытую дверцу, словно уже не могла стоять без подпорки. Но все-таки собралась с силами и медленно, словно двигалась на ощупь, подошла к машине.

– А ребята где? – первым делом спросил Богатырев. – Прилетели?

– Нет. Рейс отложили, непогода. Коля, подсади меня… Теперь гроб открой и оставь нас…

Она просидела в кузове минут пятнадцать, сама неловко спрыгнула на землю и бросилась к «Волге», ничего не сказав Богатыреву и даже не кивнув ему. Хлопнула дверца, мигнули габариты на повороте и – словно не было.

Только остался в кузове нежный запах дорогих духов…

Ну, вот, кажется и добрался. Увидел крайние дома с блестящими непросохшими крышами и остановился, будто после марш-броска, который отнял последние силы. Нашел взглядом родной дом и вспомнил, словно неожиданная вспышка сверкнула и высветила: сидят они вдвоем с Алешкой на взгорке и держат перед собой раскрытые ладошки. Забавно получается: один глаз прищуришь – дом видно, а другой глаз прищуришь – дом исчез, только собственная ладошка светится, розовая от солнца…

«Вот так и получается нынче, что, кроме своей ладошки, ничего не видно… Куда идти, где голову прислонить, кому пожаловаться? Хотя и жаловаться бесполезно. Кто слушать будет? В каждой избушке свои игрушки – поломанные… Ладно, пошли!»

И он пошел к дому, почему-то очень осторожно пошел, старательно глядя себе под ноги, словно опасался, что в траве хитро замаскирована смертельная растяжка.

7

Хоронили Алексея после полудня.

Солнце пригрело, и высыхающая земля, отдавая влагу, подернулась светлой, колеблющейся дымкой. Когда стали закапывать могилу и сырой, тяжелый песок зашлепал по крышке гроба, распелась-расчирикалась в старых березах веселая птичка, и все спрашивала: «Витювидел, витювидел?»

– Ишь, певунья какая, – зашуршал за спиной Богатырева старушечий голос. – Душа, видно, светлой у Алексея-то была, вон какой оркестр божья птаха устроила…

– Смерть-то, она таких и любит, – отозвался другой старушечий голос. – Ей абы кого не надо, ей добрых людей подавай…

– Да главно-то, молодые, молодые мрут, скоро только старье и останется.

– Нам не привыкать, одне будем маяться.

Мелькали лопаты, шуршал сырой песок, громко, с надрывом и причетами выла Светлана, а невидимая птичка, не зная перерыва, продолжала спрашивать: «Витювидел?»

Мужики вкопали тяжелый сосновый крест, стали насыпать и выравнивать под ним аккуратный холмик.

Вот и все.

Замолчала веселая птичка и больше уже ни о чем не спрашивала.

Богатырев приобнял Светлану, отвел от могилы и передал старухам – сил не было слышать ее причитания. Светлану отпоили водой, она перестала рыдать, и в это время, в установившейся тишине, прорезался тонкий женский голос. Он срывался и снова взлетал над тихим кладбищем:

– Подождите! Подождите! Будьте добры, подождите!

Мужики замерли, опустив лопаты. Люди недоуменно оглядывались. Богатырев тоже обернулся на голос, увидел неподалеку девушку в голубенькой куртке и в черном платке, концы которого то взметывались вверх, то опадали. Она торопливо, запинаясь, пробиралась между могильными оградками, переходила на мелкий, неуверенный бег, но все равно двигалась медленно, как будто невидимая сила сдерживала ее и не дозволяла ускорить движение. Когда осталось одолеть до могилы всего несколько метров, девушка сбилась с торопливого шага и побрела тихо-тихо, не поднимая головы и не глядя на расступающихся людей. Увидев вкопанный крест, она близоруко прищурилась, замерла у края холмика и вдруг медленно стала опускаться на колени. А когда опустилась, вскрикнула, ткнулась головой в разрытый песок и раскинула руки, словно хотела обхватить всю могилу. Под голубенькой курточкой ходуном заходили острые, худенькие плечи.

Все произошло так внезапно и так быстро, что Богатырев растерялся, смотрел на девушку и не знал, что делать. За спиной у него зашуршали шепотки, а кто-то, не таясь, в полный голос, с любопытством спрашивал: «Чья девка-то? Чья?» Это неприкрытое любопытство, совсем неуместное здесь, у могилы, разозлило Богатырева, и он громко, не оборачиваясь, оповестил:

– Наша!

Вышагнул к могиле, осторожно поднял девушку с земли. Тоненькую, легкую, прижал к себе, и острые плечи под его рукой перестали вздрагивать.

8

– Меня Аня зовут, Анна Аксенова. – Девушка несмело, лодочкой, протянула Богатыреву узкую прохладную ладошку, и щеки у нее слабо зарозовели. – Я знала Алексея Ильича. А вы – Николай. Я сразу догадалась, он много о вас рассказывал. Мне очень нужно поговорить с вами, очень…

– Подожди, – остановил ее Богатырев. – Вот отведем поминки и поговорим. Пойдем, там уже люди сидят.

– Обратно надо успеть, в город, грязь же…

– Завтра поедешь, переночуешь и поедешь. Загоняй свою таратайку в ограду.

Он подождал, пока Анна загнала в ограду и приткнула к забору заляпанный грязью по самую макушку «запорожец», взял ее за руку и повел в дом, где были уже накрыты столы и где ждали только его. Не отпуская, вел за собой Анну, еще недавно совершенно неведомую ему, и был благодарен, что она приехала, смогла добраться по распутице на своем допотопном транспортном средстве. Вот ведь как получается: ни жены, пусть и бывшей, ни детей на похоронах Алексея не оказалось, а явился совсем другой человек, которого не ждали и который благодаря этому появлению стал родным.

Особенно остро почувствовал это – родные! – когда поднялся из-за стола, оглядел всех и понял, что ничего не сможет сейчас сказать такого, что положено говорить на поминках. Горло перехватывало, слов не было, и он смог лишь выдавить из себя сиплым, сразу осевшим голосом одно, короткое:

– Помянем.

Просидели до самой темноты, говорили негромко, вполголоса, словно в доме кто-то спал и его боялись разбудить. Все устали, все еще не отошли от длинного и горького дня и говорить старались о малозначащем, пустяковом, но и на такие разговоры уже не оставалось сил. Скоро соседи и родственники разошлись. Светлана принялась убирать посуду, муж ее, Сергей, и Анна вызвались помогать, а Богатырев, отодвинув недопитую рюмку, выбрался на крыльцо, спустился в ограду. Долго стоял, прислушиваясь к сумеречной тишине. В садиках вовсю цвела черемуха, воздух становился ощутимо прохладней и в нем явственней прорезался волнующий запах. На западе, там, где недавно закатилось солнце, маячил, поднимаясь из глубины дальних колков, нежный розовый свет, истончался и на склоне небесного полога становился почти белым – приближались летние ночи, короткие, как нечаянный вздох.

Глядя на небесный склон, где так причудливо играл свет, Богатырев снова, точно так же, как на вокзале, всем своим существом почуял: жить хотелось! Он застыдился этого чувства, подступившего так внезапно, но поделать с собой ничего не мог – да, хотелось жить. Дышать, слушать тишину, ходить по земле и никого больше в нее не закапывать.

– Николай Ильич, извините, я бы все-таки хотела поговорить с вами…

Задумавшись, он даже и не заметил, как вышла из дома Анна. Обернулся и предложил:

– Пойдем, на лавочку сядем, там и поговорим.

Перед домом у Богатыревых стояла лавочка – толстая, строганая доска, прибитая к двум березовым чуркам. От старости чурки давно вросли в землю, доска потрескалась от дождей и солнца, но лавочка для Богатырева, как и раньше, показалась удобней самого мягкого кресла. Он сел, навалился спиной на штакетник и вытянул ноги. Даже захотелось глаза закрыть и сидеть, ни о чем не думая.

– Будьте добры, дайте мне сигарету, Николай Ильич, а то не по себе…

Он молча подал ей сигарету, чиркнул зажигалку и увидел – губы у Анны вздрагивали, словно она собиралась вот-вот расплакаться. Неумело затянувшись, закашлялась и отбросила сигарету в сторону, усмехнулась:

– Современной дамы из меня явно не получится. Алексей Ильич говорил, что я опоздала родиться. Времена тургеневских барышень, увы, прошли, и для нынешней жизни я представляю сплошное недоразумение.

– А какая она нынешняя жизнь?

– Страшная! Анна осеклась, замолчала и вдруг неожиданно, без всякого перехода, выпалила: Его убили.

– Его убили. Теперь я точно знаю. Точно и наверняка.

– Кто? – снова спросил Богатырев.

Я не знаю, только догадываюсь, он не хотел подробно рассказывать, но догадываюсь… Подождите, по порядку, а то у меня сумбурно получается… Я в архиве работаю, в областном архиве, Алексей Ильич документы искал по истории церкви. Здесь ведь раньше село было, до того как райцентр организовался, Успенское, это уже райцентр в Первомайск переименовали. Так вот, церковь здесь стояла – Успения Пресвятой Богородицы. И в этой церкви находилась чудотворная икона. При Советской власти церковь, конечно, закрыли, икона куда-то бесследно исчезла. В самой церкви клуб был, склад, потом кафе, потом снова клуб, а несколько лет назад она сгорела окончательно. Вон там пожарище еще сейчас видно…

– Да знаю я это все, бабка Дарья еще рассказывала, а пацаном был, видел, как купол сворачивали. Алексей-то каким боком ко всему этому? Стихи про церковь писал? И за это убили?

– Подождите, я же сказала – по порядку… Алексею Ильичу я помогала искать, и мы нашли…

– Что нашли?

– Документы.

– А дальше что?

– А дальше началось непонятное. Ему сам Караваев звонил, угрожал, подробностей я не знаю, Алексей Ильич не рассказывал… Но после этих звонков он принес мне свои записи, копии всех документов и велел спрятать… А через два дня все и случилось…

– Кто такой Караваев?

– Вам еще не рассказали?

– Нет.

– Если в двух словах – почти хозяин области. Король бензоколонок, как его называют. А раньше торговал пивом, здесь, в Первомайске, ваш земляк. Может, и знали…

– Не помню такого.

– Спросите у Светланы с Сергеем, они вам подробно расскажут.

– Неужели могли убить из-за каких-то бумаг? Может, ты…

– Сочиняешь? Это вы хотели сказать? Нет, я не обижаюсь. Поймите, я слишком далека от таких дел, я даже детективов принципиально не читаю. Давайте я еще раз, с самого начала, а то получается, как всегда у меня, бестолково… Сначала был купец Скворешнев, который построил церковь, а в церкви находилась икона Богородицы. Семистрельная или, по-другому, Умягчение злых сердец. Со временем ее стали считать местной святыней. На первых порах Алексей Ильич искал все, что касается именно этого купца Скворешнева, а затем уже вместе мы стали искать следы иконы, которая при Советской власти исчезла. Алексей Ильич днями у нас в архиве просиживал, выпивать совершенно перестал, он сильно выпивал, когда из издательства с ушел, а тут – как переродился. Мы уйму документов перевернули – ничего, пусто. А недавно Алексей Ильич заходит ко мне в кабинет, кладет на стол папку и сообщает: кажется, я нашел. Папку я ему дала на дом, сама вынесла из архива, хотя это категорически запрещается по нашим правилам» дознаются – уволить могут. Но не в этом дело. Вскоре Алексей Ильич пришел ко мне домой» передал связку бумаг, в том числе и ту самую папку. Попросил спрятать на время и никому ни слова не говорить. Я стала расспрашивать, он молчит. Ну а что было дальше, я уже сказала.

– За что могли убить?

– Надо разбирать бумаги, там дневники Алексея Ильича, я еще ничего не трогала. Там, я уверена, и разгадка.

– Если это все правда, бумаги лучше всего отдать мне и забыть про них. Тебе забыть. Ты меня поняла?

– Об Алексее Ильиче тоже забыть? Тогда уж заодно и подскажите – как это сделать? – Голос у Анны стал резким, срывающимся. – У меня не получится, я забыть… Не смогу! Надеюсь, что поможете мне разыскать тех, кто убил. Если будете помогать, тогда дам бумаги, если нет, будем считать, что разговора этого не было.

– Стоп, стоп, стоп. – Богатырев положил Анне ладонь на плечо, желая ее успокоить. – Подожди, не так резко, как отец у нас говорил – не рви постромки, еще в хозяйстве пригодятся. Давай так договоримся: ты даешь мне свой адрес, а я дня через три приеду, сейчас дома хочу побыть. Хорошо?

– Я не зря надеялась на вас, Николай Ильич. Держите адрес. – Из кармана курточки Анна достала листок бумаги и вложила его в ладонь Богатыреву.