Текст книги "Санитарная рубка"

Автор книги: Михаил Щукин

40

Тогда, в безвозвратно минувшем времени, в новой крыше только что отстроенного богатыревского дома имелись две сосновые доски, прибитые рядышком, и в каждой из них – крупные смолевые сучки. Когда солнце попадало на них, они ярко светились, как фонарики. Кругом на чердаке темнота, ничего не видно, а они светятся, и даже тоненькие лучики от них вниз тянутся. Руки протянул, и ладошки под этими лучиками тоже светятся, розовыми становятся.

За-бав-но!

Николка вместе с Алексеем специально на чердак лазили, чтобы на эти сучки посмотреть.

А еще там же, на чердаке, расстилали глубокой осенью широкий лоскут брезента и высыпали на него собранную уже по первому морозу облепиху. Зимой она замерзала до костяного стука и долго оттаивала в тарелке, но, когда оттаивала, была уже не такой вкусной, поэтому братья сразу посыпали ее сахаром и торопились побыстрее съесть, пока мерзлая. Вкус этой ледяной, чуть кислой сладости помнится до сих пор.

Нет и не будет больше чердака.

И дома нет.

Обгоревшие головешки, когда Богатырев к ним наклонялся, еще пахли дымом. Он ходил по краю пожарища, слушал сухой хруст под ногами и вдруг вспомнил странный, путаный сон, который приснился ему в поезде, когда он ехал в Сибирск. Точнее, даже не сам сон, а горькое понимание, что дома нет.

Вот и сбылось, как говорится, года не прошло.

– Николай, пора, – негромко окликнул его Фомич. – Видишь, светает…

Богатырев вышагнул из света фар, поднял голову. Сизые потемки редели, на востоке вытягивалась чуть зеленоватая полоска, обещая скорый восход, в ожидании которого где-то неподалеку закричал петух, хлопая крыльями.

Действительно, пора. Даже погоревать на пепелище не имелось теперь возможности. Круто развернулся, почти побежал к машине, за рулем которой уже сидел Фомич.

– Надо к Светлане еще заехать, увидеть я ее должен. Слышишь меня, Фомич?

– Да слышу! Но заезжать не буду – без обиды. У нас одна задача – убраться отсюда поскорее. Понимаешь? Куда здесь сворачивать на выезд?

– Вот, до конца улицы и направо.

«Волга» проскочила по улице, Фомич сбавил скорость и начал уже поворачивать направо, но вдруг резко ударил по тормозам, и Богатырев едва не улетел головой в лобовое стекло.

– Ты чего?

– Нас, похоже, ждут. Видишь?

На выезде стояли, чуть в отдалении друг от друга, два уазика, занимая по половине дороге и проскочить между ними, даже на большой скорости, не было никакой возможности, разве что на таран. За уазиками, на обочине, маячила еще иномарка. Если и удастся проскочить, на «Волге», пока ее разгонишь, от иномарки не уйти. Богатырев не раздумывал:

– Я за руль! На заднее сиденье! Быстро!

Фомич, задирая ноги, протиснулся на заднее сиденье, Богатырев плюхнулся за руль и тихо, стараясь не газовать, стал разворачивать машину, слабо надеясь на везение – может, не заметят.

Зря надеялся. Заметили.

Уазики уже тронулись с места и сорвалась, обгоняя их по обочине, иномарка.

«Если местные, то каюк, – успел подумать Богатырев. – Если городские, можно еще попробовать…»

А вслух, чуть приподнявшись на сиденье, сказал:

– Сзади, за поясом, ствол у меня. Бери.

Фомич выдернул пистолет, и слышно было, как сразу же передернул затвор.

С улицы – в переулок, заросший по краям высоченной крапивой. И через эту крапиву – в другой переулок, а там – на окраину, где был еще один выезд из Первомайска, прямиком уводивший в бор. Не подвела давняя память, только бы успеть оторваться. Но оторваться не удалось. Скоро Богатырев увидел в зеркале, что следом снова замаячила иномарка. Уазики, видно, отстали, а она яростно пылила, сокращая расстояние.

– Сейчас здесь крюк будет – выскакивай. По колесам не промахнешься? А я обогну и ждать буду. Прямиком потом беги через сосны. Понял?

– Понял, понял, чем дед бабку дОнял, – спокойно, даже чуть весело отозвался Фомич. – Не тормози, скорость сбавь, я на ходу катапультируюсь…

И ловко, спружинив ногами, выкинулся из машины, перевернулся несколько раз, закатываясь на обочину, вскочил и укрылся за ближней сосной. Богатырев вдавил педаль газа в пол. Стрелка спидометра скачком перелетела на сто десять, и старенькая «Волга», будто вспомнив былые времена, лихо понеслась, одолевая длинный дорожный крюк. Там, где он заканчивался, выходя на прямую дорогу, Богатырев остановился. Вглядывался в просветы между сосен, ждал, когда появится Фомич. Тот выскочил неожиданно, сзади, нырнул в машину и задышливо, хрипло выдохнул:

– Гони!

А когда чуть отдышался, добавил:

– Два ската пробил. Дальше не тронутся. А вот уазики на подходе, не отстанут. Теперь злее будут.

– Сейчас еще один поворот, я тормозну, забирай икону и уходи. Пешком уходи!

– А ты?

– В прятки поиграю. Тут дальше лесовозные дороги старые, вот и покатаемся. Они все равно за машиной будут гнаться.

Фомич все понял. Лишь коротко бросил:

– Держи.

И положил на сиденье пистолет. Вытащил из машины икону, пинком захлопнул дверцу и бегом, пригнувшись, кинулся в бор. Исчез, как растворился, в густой зеленке. Богатырев включил скорость, и «Волга» снова потащила за собой клубящуюся ленту серой пыли.

Скоро сзади замаячили уазики. «Упорные ребята, ну, давайте, поиграемся». Свернул на старую лесовозную дорогу, затянутую густой травой, и она, виляя между деревьев, повела в самую глушь соснового бора. Кружились долго. До тех пор, пока мотор «Волги» не чихнул два раза подряд и не заглох. Богатырев лихорадочно поворачивал ключ зажигания, но железное нутро не отзывалось. Тогда догадался, бросил взгляд на панель: так и есть, стрелка показывала ноль – кончилась горючка, а заправки поблизости не имелось.

Уходил Богатырев, прихватив пистолет, осторожно и без суеты. Спустился в лог и двинулся по нему, не поднимаясь наверх, чтобы лишний раз не маячить. Шел до тех пор, пока лог не закончился. Выбрался из него, а дальше побежал напрямик, целясь в сторону Первомайска. «Начнут по следам искать, пусть думают, что я именно туда побежал». Больше всего он желал сейчас отвести беду от Анны и от Фомича с Малышом.

Добравшись до окраины Первомайска, пластом рухнул на мягкую и прохладную траву под молодой сосной, перевернулся на спину и долго лежал, уставив взгляд в небо, по которому скользили беззвучно легонькие облака, похожие на птичий пух, летящий по ветру. Пахло смолой, цветущим разнотравьем, гудел где-то неподалеку шмель; а от ближнего к бору дома доносился задорный крик петуха, который, видимо, проспал раннее утро и теперь во всю мочь старался наверстать упущенное. Лежать бы вот так, раскинув по траве руки, смотреть в небо, слушать петухов и шмелей… Лежать и лежать… А еще лучше – уснуть. Без тревоги и без чувства опасности, которое стало в последнее время таким же неотъемлемым, как дыхание.

Так и пролежал Богатырев, не поднимаясь, до сумерек. А когда они наступили, пошел в Первомайск. Прошлой ночью Гриша Черный подробно рассказал ему, где сейчас проживает Светлана, и он без труда отыскал избенку с провалившейся крышей и кособоким крыльцом. Не задерживаясь на улице, сразу скользнул в ограду, заросшую крапивой, которая вымахала выше головы. В темноте, не разглядев натоптанной тропинки, обжалился, и руки засвербило, как от нестерпимой чесотки – злая была крапива, ядреная. Подошел к крыльцу и в это время в темных окнах вспыхнул свет. Осторожно, чтобы не напугать, Богатырев постучал в низкую дверь. Она оказалась незапертой и с негромким скрипом открылась, пропуская в темные сени. На ощупь нашарил ручку и вошел в избенку.

За столом, спиной к порогу, сидела Светлана. Стука она, вероятно, не слышала и поэтому даже не обернулась. Только ниже опустила голову, что-то разглядывая на столе.

– Света… тихонько позвал ее Богатырев.

Она вздрогнула, будто ее толкнули в спину, медленно-медленно обернулась и замерла испуганно, сжимая в руках бусы.

– Света, это я… Узнаешь?

– Ко-о-ля… А где ты был, Коля? У нас горе такое… Такое горе… Ты знаешь?

– Знаю, Света, знаю. – Богатырев шагнул к столу и опустился перед ней на колени.

– Вот, Коля, все сгорело, а бусы остались. Я их там, где дом был, нашла. Сережа мне их дарил, как из армии пришел. Красивый пришел, в форме, и значками вся грудь увешана, он же выше меня, как прижал к себе, я щеку расцарапала, прощенье его просить заставила, глупая была, молодая… А ты где, Коля, был? Я ведь одна здесь, совсем одна, пока Катюша не приедет… Не молчи, скажи чего-нибудь.

– Ты потерпи маленько, Света, я тоже скоро приеду, одну тебя не оставлю, вот дела свои сделаю и приеду.

– Нас ведь подожгли, Коля, не само загорелось. От пилорамы полыхнуло, а там баллоны газовые стояли. Вася Гридин мне рассказал, он же у Сережи работал, сказал, что в тот день, перед пожаром, люди какие-то приезжали, говорили о чем-то, сам Сережа мне ничего не сказал, а Вася тут встретился… А сегодня вот это нашла, в куртке у Сережи. Я когда на пожар выскочила, куртку его схватила, сама не помню… А сегодня плакать стала, куртку взяла, больше-то ничего от Сережи не осталось, а там в кармашке нашла…

Она повернулась к столу, взяла визитку и протянула Богатыреву. Тот взял ее осторожно, прочитал: «Закрытое акционерное общество “Беркут”. Бекишев Эдуард Александрович. Начальник службы безопасности». И ниже, мелким шрифтом – адрес и телефон.

– Ты же есть, наверное, хочешь? Я кашу утром варила, правда, холодная. Может, разогреть?

– Не надо, Света, не надо. Я эту визитку себе возьму. Хорошо?

– Бери, бери, она мне не нужна. А еще, Коля, беда у меня… Слышу ночью, что Сережа кричит и на помощь зовет, я на голос бегу, бегу, а его нету… Когда отойду, понимаю, что наваждение это, а поделать ничего не могу, слышу, как будто рядом. Скорей бы уж Катюша приехала, жду не дождусь, она и на работу здесь устроиться хочет…

Говорила Светлана изменившимся, слабым и тихим голосом, говорила, глядя поверх брата, и смотрела при этом в самый дальний угол избенки, словно видела там нечто такое, что доступно было только ее взгляду, Богатырев, сжимая в руке визитку, никак не мог одолеть комок в горле.

41

«Бекишев, «Беркут», Караваев…» На каждые три шага приходилось по три слова. Одолевая в темноте глухую дорогу, опасаясь, чтобы не сбиться с нее, Богатырев повторял и повторял про себя, словно хотел намертво и навсегда вбить в память: «Бекишев, “Беркут”, Караваев…» Он не испытывал сейчас ни злости, ни отчаяния, ни чувства неисполненной мести, владело им лишь одно – холодное спокойствие. Оно появилось, когда Богатырев, попрощавшись со Светланой и клятвенно пообещав ей, что обязательно появится в самые ближайшие дни, вышел из избенки и на узкой тропинке снова обжалился крапивой. Но в этот раз почти не заметил злого укуса, лишь взмахнул рукой, поднимая ее повыше, и ночная прохлада остудила зудящую кожу. А заодно остудила и комок отчаяния, стоявший в горле. «Убью. Найду и грохну, хоть кровь из носа!» И стал спокойно уверен, что обязательно исполнит этот приговор.

А иначе – как дальше жить?

К утру выпала роса. Брюки по колено были мокрыми, когда он выбрался на поляну и увидел в наступающем рассвете темный приземистый дом, в котором не маячило даже слабого огонька. Дошел до крыльца, наклонился, чтобы выжать брюки, и различил сзади едва слышные шаги. Дернулся, выхватывая из-за пояса пистолет, но голос Малыша опередил:

– Тихо, свои. Не пальни сдуру.

– Чего сразу не остановил, как на поляну вышел?

– Да плохо издалека видно, вот и разрешил подгрести поближе, чтобы уж наверняка удостовериться. Живой, целый?

– Как видишь. Живой и даже не поцарапанный. Закурить есть?

В руках Малыш держал карабин «Сайга». Привычно закинул его за плечо, поправил ремень и сунул руку в карман за сигаретами. Все делал неспешно, обстоятельно и даже сигарету из пачки сам вытащил, протянув ее Богатыреву. Чиркнул зажигалкой и сообщил, будто речь шла об обыденной мелочи:

– Мы с Фомичем круглосуточный пост теперь выставили, через три часа меняемся.

– Карабин-то где добыл?

– В магази-и-не купил, – тоненьким голоском сообщил Малыш. – Как полноправный член общества охотников все бумаги могу предъявить.

– Ладно, я тебе на слово верю. Ты меня в караул пока не назначай, вздремну маленько, а после поговорим.

– Поспи, поспи, я пока службу буду править

Уснул Богатырев мгновенно, даже мокрые брюки забыл выжать. Но едва его тронули за плечо, он сразу вскочил на лавке. Стоял перед ним Фомич, за ним маячила Анна, а в окна ломилось яркое солнце, доставая искрящимся светом до самых дальних углов.

– Здоров ты спать, боец, – хмыкнул Фомич. – Мы тут от любопытства мучимся, а ты сопишь в обе дырки, как говорится, хрен по деревне… Рассказывай.

– Подожди, дай умоюсь…

Рассказывал он уже на крыльце, чтобы Малыш, находящийся в это время в карауле, тоже услышал. Рассказывал коротко и четко, будто докладывал вышестоящему начальству. Выслушали его молча, только Фомич вздохнул:

– Раскурочают мою машинешку, как пить дать. Ладно, не жили богато и не фиг начинать. Давайте решать, как нам отсюда выбираться теперь.

Ситуация, как все понимали, складывалась аховая: выбраться из Первомайска без транспорта было невозможно, не пешком же до города добираться, да и на транспорте могут перехватить на выезде; идти на автовокзал, чтобы уехать на автобусе, тоже не вариант – наверняка их там ждут. И здесь в доме отсиживаться опасно: если взялись искать, то рано или поздно все равно сюда заявятся. А еще, вдобавок ко всему, возникал простой вопрос: ну, добрались до Сибирска, икону с собой привезли, а дальше – куда? Ясно же, что в покое их не оставят, будут искать и в городе.

– Вот всегда у меня так! – огорченно вдруг воскликнула Анна. – Когда надо быстро думать, я как глупею сразу. Или еще хуже – забываю, о чем раньше думала. Только сейчас вспомнила…

– По делу говори, – перебил ее Богатырев.

– Сейчас, Николай Ильич, сейчас. По делу. У Алексея Ильича была однокурсница, Семенова Мария Степановна. Лет шесть назад она в монахини ушла, кафедру бросила, докторскую собиралась писать – все бросила. Теперь настоятельница Приобского женского монастыря, мы с Алексеем Ильичом в прошлом году к ней ездили. Она все поймет. И укрыться там можно, и икона будет в безопасности. Другая область, не Сибирская, место глухое, к ним даже дороги нормальной нет.

– Та-а-к, – протянул Фомич. – Приобское. Бывал там на охоте. Медвежий угол. А деревня как раз на Оби стоит. Ну! Кто первый сообразит…

– Да ладно тебе. – Малыш поднялся со ступеньки во весь свой рост, перекинул из руки в руку карабин и осторожно приставил его к крыльцу. — Чего тут КВН устраивать, ежу понятно. Отсюда напрямую до Оби километров пять. Там лодка у меня есть, на рыбалку ездил. В лодку сядете – и вниз по течению, прямиком до Приобского. Собирайтесь. Я только ключ найду…

– А вдруг лодку угнал кто-нибудь? – усомнился Богатырев.

– Не угнал. Она у меня замаскирована. Чего сидите? Сказал же – собирайтесь.

– Подожди, – остановил его Фомич. – Я здесь останусь, а Николай с Анной пусть собираются.

– А с какого… загуляли? – удивился Малыш.

– С такого. Сказал – остаюсь, значит, остаюсь. Подробности – письмом.

Спорить никто не стал. Богатырев понимал, что Фомич чего-то не договаривает, но не любопытствовал и не расспрашивал. Поднялся с крыльца и пошел собираться.

У Малыша нашелся большой рюкзак, в который сложили все бумаги Алексея, а сверху — небольшой целлофановый пакет с хлебом, луком и вареными яйцами. Богатырев забросил на себя этот рюкзак, подошел к Фомичу и протянул ему руку:

– Спасибо. Извини, что хлопот тебе наделали. Получается, что я должник твой.

– Расплатишься, на том свете угольками, когда меня за грехи жарить будут. Анну береги. Прощайте, ребята.

Он долго еще стоял возле крыльца, провожая Малыша, который широко шагал впереди, Анну с иконой, идущую за ним следом, и Богатырева с рюкзаком, замыкавшего маленький строй. Когда они скрылись в бору, сел на свое прежнее место на крыльце и раздумчиво протянул:

– Та-а-а-к…

Фомич, действительно, не все рассказал Богатыреву, Анне и даже Малышу. Вчера, когда стрелял по скатам иномарки, успел разглядеть, что на переднем сиденье, рядом с водителем, сидел Димаша Горохов. Ошибиться не мог, потому что слишком хорошо запомнил эту физиономию. Тогда, два года назад, сибирские омоновцы жестко взяли группу бойцов из ленинской группировки, которые приехали собирать дань в «Долину нищих» – так называли авторынок в пригороде, где народ продавал и покупал подержанные автомобили. Дань собирали по полному беспределу: вытряхивали из продавцов и покупателей наличку, несговорчивых лупили битами, а заодно, для устрашения, расхлестывали в крошево лобовые стекла стареньких «жигулей», «москвичей» и уазиков. Фомич, когда подъезжали к «Долине нищих», отдал своим подчиненным короткий и неофициальный приказ: «Мордой в землю!» Так ленинских и положили – мордами прямо в грязь, потому что накануне целый день шел дождь и все расквасил.

Когда мокрых и перемазанных в жидкой глине ленинских бойцов уже запихивали в автозак, подъехала иномарка, из нее выбрался Димаша Горохов, в развалку подошел к Фомичу и пообещал большие неприятности. Слушать его Фомич не стал, сказал, что, если через минуту тот не уедет, будет сидеть в автозаке вместе со своими братками. Димаша благоразумно уехал. Но обещание свое выполнил.

Уже через день две сибирские газеты под разными заголовками, но за одной подписью Леонида Кравкина напечатали статьи, в которых все было перевернуто с ног на голову. Получалось, что это омоновцы напали на мирный бизнес, избили ни в чем неповинных граждан и без всяких оснований, без предоставления адвокатов загнали их в автозак, где продолжали избивать и угрожали расправой. «Цепные псы озверевшего Фомича» – кажется, так называлась одна статья. А вторую Фомич не читал. И хорошо, что не читал, иначе разозлился бы еще сильнее и наговорил бы начальнику УВД Черкасову намного больше резких слов. Он не стал молчать, когда узнал о том, что все задержанные в «Долине нищих» по-тихому были отпущены едва ли не с извинениями. Черкасов орал на него, приказывая замолчать, но Фомич строптиво продолжал говорить, до тех пор, пока не сказал все, что накипело на душе.

Дальше последовало увольнение по выслуге лет и скорые проводы на отдых.

Сейчас можно было и рукой махнуть, как говорится, дела давно минувших дней… Но увидел вчера Димашу – будто старую болячку ржавым гвоздем ковырнули. Заболела, заныла – до ломоты зубовной. Поэтому и остался Фомич в доме, никуда из него не тронулся, затаив надежду: а вдруг Димаша здесь объявится? Вот тогда, без погон, без начальства, без всяких обязательств, без боязни за найденную наконец-то икону, без опасений за Анну, вот тогда можно будет и потолковать посреди соснового бора.

Без лишних свидетелей.

Фомич вынес из дома автомат, оставленный ему Богатыревым, положил его себе на колени и весело выговорил:

– Так-так-так.

42

Сильное течение легко и быстро тащило старую деревянную плоскодонку и закручивало воронки, которые выскакивали из-под лопашных весел, которыми размеренно греб Богатырев. Первомайск давно уже остался позади, Обь была пустынной, и берега, правый и левый, тоже были пустынными и безлюдными. Даже рыбаков нигде не маячило. Водная гладь искрилась под высоким полуденным солнцем и яркие скользящие отблески заставляли прищуриваться.

Анна сидела на задней седушке, держала на коленях икону, не выпуская ни на минуту, заслонялась ладошкой от режущего света, с любопытством смотрела по сторонам. Она как будто оттаяла, щеки зарозовели, заблестели глаза, и даже голос, казалось, изменился, зазвенел, набравшись силы:

– Как Алексей Ильич Обь любил! Часами мог на берегу сидеть. Молчит, курит, о чем-то думает, а я рядом, тоже молчу, но всегда такое чувство испытывала, словно слышу, что он со мной разговаривает. Обо всем разговаривает. О реке, о небе, о семье вашей, о доме…

– Не надо, Аня, про дом. Я же говорил – нет больше дома…

– Ой, простите, Николай Ильич, разболталась.

– Да ты говори, говори, я слушаю, даже грести легче.

– Нет, я помолчу. Пусть лучше Алексей Ильич говорит…

Она замолчала. А затем, глубоко вздохнув, закрыла глаза, прислонилась щекой к краю иконы и голос у нее зазвенел еще сильнее:

 
– Грусть невестина. Идет теплый снег.
Все поставлено на свои места.
Мне невесело. Я люблю вас всех,
Кто любить меня перестал.
 
 
Вот начало пути. По нему пойду
Вместе с вами, возьмите, а?
Чтоб не видеть, как бедная церковь в саду
Прячет очи от глаз вытрезвителя.
 
 
Сколько ног вышивало мне снег под окном,
А потом, когда пряжа рвалась,
Я прощенья просил у знакомых икон,
Что втоптал эту вышивку в грязь.
 
 
Возжалеть бы о прошлом, но черт начеку —
Кони сбились с дороги и встали,
И не могут никак заступить за черту,
Где любить вы меня перестали.
 
 
Грусть невестина. Идет вечный снег.
Все поставлено на свои места.
Мне невесело. Я люблю вас всех.
 

Богатырев даже грести перестал. Так необычно и, казалось, совсем не к месту звучал голос Анны, но слова, которые она произносила, были совершенно ясными и понятными – до неосознанной боли и жалости.

Он снова опустил весла в воду, рывками принялся грести и лодка, получив ускорение, еще быстрее заскользила вниз по течению, унося на себе гребца и пассажирку все дальше и дальше от Первомайска, где поселилась с недавних пор реальная опасность. Удастся ли убежать от нее?

Ни Анна, ни Богатырев старались об этом не думать и между собой об этом не говорили. Слишком быстро, стремительно происходили события и всякий раз так неожиданно, что загадывать наперед не имело смысла – все равно не угадаешь, что может случиться.

В Приобское они приплыли поздним вечером. Солнце, соскользнув за дальние ветлы, еще не погасло, и на пологом песчаном берегу лежали светлые полосы. По ним и пошли, поднимаясь к деревне, которая теснилась своими домами на невысоком взгорке, вдаваясь на небольшом пространстве в глухой, сосновый бор. За деревней, чуть на отшибе, увидели простую деревянную ограду из не ошкуренных жердей, а дальше, за ней, высились, поднимаясь метра на два, кирпичные стены будущего храма, лежали доски, бревна, а еще дальше, за этой строительной площадкой, виднелись три небольших домика, поставленных, видно, совсем недавно, и возле каждого из них был разбит огород с аккуратными грядками и с ровными рядками картошки. Две монахини с лейками поливали грядки, и Анна направилась прямо к ним. Богатырев остался возле ограды. Монахини проводили Анну к одному из домиков, вошли вместе с ней, но скоро суетливо выскочили, торопливо, подбежали к нему, торопливо поклонились и одна из них, почему-то тревожно оглянувшись, быстро сказала:

– Велено забрать, вы здесь ждите…

Они подхватили икону, по-прежнему замотанную в старую бархатную штору и перевязанную бечевкой, рюкзак с бумагами и еще торопливей побежали обратно. Богатырев даже не успел им кивнуть в ответ, стоял на месте возле ограды и терпеливо ждал – что дальше будет? Ждать ему пришлось долго. Анна вернулась из домика, куда ее проводили монахини, уже в темноте. Положила руки на жердь, помолчала, собираясь с духом, и тихо, почти шепотом сообщила:

– Я здесь остаюсь, Николай Ильич. Я Марии Степановне, ой, игуменье, матушке Ефросинии, все рассказала, она поняла…

– Подожди, ты что, в монахини пойдешь?

– Не знаю. Пока послушницей, а там видно будет. Может, мне и не разрешат в монахини, я ведь… – Анна сбилась, глотнула воздуха и договорила: – Я ведь беременна. Теперь уже можно сказать. Не оборвется ваш род богатыревский. Простите, Николай Ильич, не могу я больше говорить, и вы меня ни о чем не спрашивайте. Да, чуть не забыла, сказала матушка Ефросиния… Там, ниже по течению, село есть, Пономарево, и рано утром оттуда автобус идет в Сибирск. Прощайте, Николай Ильич, пойду я, а то плакать начну…

И она пошла, не оглядываясь, спотыкаясь на ровном месте, низко опустив голову, словно пыталась что-то разглядеть на земле в наступившей темноте.

Богатырев спустился к Оби, оттолкнул лодку, выгреб на середину реки и бросил весла. Смотрел, как истаивают редкие огоньки Приобского, вслушивался в тишину, которая лежала над текущей полноводной рекой, и странное чувство владело им – полного, абсолютного спокойствия. Теперь, оставшись один, он не испытывал никакой тревоги, потому что за самого себя давно уже не боялся.

Сибирск встретил легким дождиком, который быстро иссяк, оставив после себя свежесть и мокрые тротуары, которые быстро высыхали под солнцем. Серые здания, умытые небесной влагой и залитые светом, потеряли свою обычную угрюмость и как будто повеселели. Даже грязь и мусор на разбитых, искрошенных машинными колесами дорогах не так сильно бросались в глаза, словно их заштриховали. Невидный за поворотом, пронзительно звенел трамвай и звоном своим прорезал тугой автомобильный гул.

И вдруг посреди этого разнородного городского шума ударила по сердцу мелодия «Прощания славянки», зазвучала призывно и горько, как отзвук минувшей жизни, возвращая в прошлое, в четкий курсантский строй, когда гудел плац от единого строевого шага, а душа в тесном единении с сотнями других взлетала в небо. Будто завороженный, Богатырев почти побежал навстречу родным, щемящим звукам, которые доносились от входа в метро. Проскочил улицу на красный свет светофора и замер, когда увидел у парапета знакомых музыкантов, тех самых ребят, которых слышал у вокзала. И в этот раз они были в ударе, словно не на инструментах своих играли, ада самих себя исторгали душевную печаль и боль. «Дрогнул воздух туманный и синий, и тревога коснулась висков, и зовет нас на подвиг Россия, веет ветром от шага полков…»

Стоял, слушал и. медленно поднимал руку, чтобы ладонью закрыть глаза…

Из жизни Николая Богатырева

Высокий потолок усеян был мелкими трещинами, и Богатырев, не имея возможности даже повернуться на бок, считал эти трещины, сбивался со счета и начинал снова – одна, две, три…

Иного занятия, слушая тусклый и нудный голос следователя из военной прокуратуры, он себе придумать не мог. Следователь появился в окружном госпитале, где теперь лежал Богатырев, на следующий же день после операции. Аккуратно придвинул к кровати табуретку, поправил халат, накинутый поверх кителя, разложил на коленях портфель и, вытащив из него бумаги и ручку, приступил к допросу:

– Для начала, капитан, я должен вас предупредить, что дело ваше выделено в особое производство в связи с тем обстоятельством, что власти республики, где вы столько чудес натворили, выдвинули официальный протест в связи с гибелью мирных жителей. Поэтому в ваших интересах отвечать на все мои вопросы честно и ничего не утаивая. Вы же не сами открыли огонь по мирным жителям, вам же кто-то приказ отдавал. Кто?

Правый бок и плечо нестерпимо ныли, рука с воткнутой в нее иглой капельницы немела и наливалась тяжестью. А тут еще утка из толстого стекла, лежавшая между ног, колыхнулась, когда попытался пошевелиться, содержимое из нее выплеснулось, и теперь Богатырев ощущал под собой противную мокреть, которая раздражала сильнее, чем нудный голос следователя. Он молча ругался и продолжал считать трещины.

– Если вы не будете отвечать на мои вопросы, это все равно не освободит вас от ответственности, – продолжал нудить следователь. – Тогда на суде вся вина ляжет именно на вас. Подумайте, прежде всего, о себе. А еще уясните, вы же неглупый человек, уясните одну простую вещь: в данном случае виновные обязательно должны быть найдены и наказаны. Обязательно! И мы их найдем. Но степень вины может оказаться разной. Итак, кто отдавал вам приказы? Иваницкий? Дурыгин?

– Сорок пять… – неожиданно для себя вслух произнес Богатырев.

– Что? Что вы сказали? – не понял следователь.

– Сорок пять трещин на потолке. Надо бы покрасить потолок или побелить.

– Не корчите из себя героя, капитан! Я посмотрю на вас, когда приговор услышите! На брюхе еще поползешь, сопли будешь размазывать и прощенья просить! – Голос следователя разом сорвался с ровного звука, взлетел и раскатился по всей палате, зазвучала в нем яростная угроза, разбавленная злостью.

Но и Богатырев, вместо того чтобы молчать, как он решил сначала, тоже слетел с зарубки. Мгновенно. Даже подумать не успел, как левая рука ухватилась за стеклянную утку, вздернула ее вверх, чтобы обрушить на следователя, но боль так полохнула по всему телу, что пальцы сами собой разжались, шутка, не взлетев, только перевернулась, выливая содержимое на колени следователю.

Тот вскочил, сдернул с себя халат, принялся вытирать портфель, увидел-мокрые брюки и в ярости бросил халат под ноги. Не кричал, не ругался, но, когда уходил, остановился у двери и зловеще пообещал:

– Ну, подожди, я еще на тебе высплюсь!

Богатырев в его сторону даже голову не повернул, тупо смотрел в потолок и заново считал трещины.

После пришла медсестра, долго ворчала на него, освобождая от капельницы, переворачивая с боку на бок и перестилая постель. Богатырев слушал ее ворчание и почему-то глупо улыбался.

А ночью его осторожно тронули за плечо. Открыл глаза и увидел при неярком свете Иваницкого. Наклонившись, тот стоял над ним и негромко приговаривал:

– Вставай, боец, труба зовет на подвиг ратный… Вставай, вставай…

– Куда, куда она зовет? – окончательно просыпаясь, радостно спросил Богатырев. – Живой?

– И даже здоровый. А труба зовет нас сматываться из этого заведения, быстро и без шума. Ты уж потерпи, капитан, и помолчи пока.

В это время за спиной у него возникла медсестра, которая днем ворчала на Богатырева, в руках она держала большой целлофановый пакет, похожий на мешок:

– Вот, все здесь, планшетка с документами, справка о ранении, лекарства на первый случай, рецепты еще, и все написано. Разберетесь. Сейчас каталку прикачу.

Прикатила каталку, и Богатырев, уложенный на нее, поехал по госпитальному коридору на выход. На улице накинули на него два шерстяных одеяла и перетащили в машину «скорой помощи», которая стояла, помигивая габаритами, прямо у входа. Хлопнули дверцы, машина сорвалась с места и быстро стала набирать скорость. Иваницкий сидел рядом с водителем и посмеивался:

– Я теперь, как врач-реаниматор, буду тебя, капитан, к жизни возвращать, залежался ты, разнежился…

– Куда едем?

– В надежное место, не переживай. Доедем, я тебе все расскажу.

Больше Богатырев ни о чем не спрашивал. Сказал самому себе: «Лежи и не дергайся, куда-нибудь да приедем».

И успокоился.

Приехали они на хутор, стоявший прямо на берегу Дона. Аккуратный домик с веселыми ставнями, выкрашенными голубой краской, широко распахнул свои двери, принимая гостей, и хозяин, распушив богатые, пышные усы, представился Богатыреву:

– Семен Михайлович, но не Буденный, хотя усы имею, а супруга у меня – Дарья Григорьевна, и фамилия наша – Тищенки. А вы чего, ребята, встали? Заносите больного, не май на дворе.