Текст книги "Санитарная рубка"

Автор книги: Михаил Щукин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 26 страниц)

Михаил Щукин
Санитарная рубка

Ужасный сон отяготел над нами,

Ужасный, безобразный сон…

Федор Тютчев

Страшен сон, да милостив Бог.

Пословица

1

И снова Богатырев воевал.

На этот раз – в родном Сибирске.

Бежал. задыхаясь от гари, по центральной площади, затем по проспекту и никак не мог на бегу дослать патрон в патронник – потная рука соскальзывала с затвора. Давил все ощутимей бронежилет, пригибая к земле, тяжелел автомат, болтался, оттянув ремень, подсумок, а ступни ног натруженно горели в туго зашнурованных десантных ботинках.

Тело требовало передышки.

Но остановиться, отдышаться Богатырев не мог, потому что знал – упадет. И тогда, лежачего, его обязательно добьют.

Бежал на последнем пределе, хрипел, как придушенный.

Асфальт, испятнанный оспинами воронок, грохотал и вздрагивал. Нутряные толчки с лязгом рвались наружу. Под ногами змеились аспидно-черные трещины. С плоской крыши Дома быта отрывисто бил миномет. Возле ствола, наискосок вздернутого в небо, быстро, но не суетно двигались люди, одетые в камуфляж. Издали они казались игрушечными. Над стволом ритмично вспыхивало летучее пламя, и мины ложились посередине проспекта.

Он был пустынен, как в комендантский час.

Богатырев понимал: надо во дворы, под защиту стен. А ноги, не слушаясь разума, несли его вдоль проспекта: от Дома книги – к Дому офицеров. «Здесь дом, там дом, а дома-то и нет!» – Это было чувство обреченной уверенности, что дома уже нет, и оно, как ни странно, придавало сил.

Мины ложились чаще, ближе, гарь густела и выстилалась над проспектом рваным, зыбучим пологом.

Оставалось немного – выложиться в последнем рывке, выскочить в мертвую зону, куда не доставали разрывы, и срезать прицельными очередями людей, которые рушили город.

Но Богатырев не успел добежать, не успел выстрелить, а затвор автомата так и не передернул. Из разбитой витрины продуктового магазина щедро, веером, ударил ручной пулемет. Правое плечо ожгло болью – не помог бронежилет! – и боль эта сшибла на землю. Асфальт разъялся, Богатырев ахнулся в пустоту.

В последний момент, уже наяву, цапнул рукой за железную скобу и удержался на второй полке купейного вагона. Дернулся, подтягиваясь вместе с матрасом к перегородке, и тонко, жалобно замычал – в плече огнем полохнула старая рана. Просунул ладонь под тельняшку» долго гладил тугие рубцы шрама, успокаивая боль и приходя в себя после дурного сна. В яви от него остались лишь грохот вагонных колес да едва ощутимый запах дыма. В купе было жарко, сонно, нудно звякала оставленная в стакане чайная ложечка. Богатырев поднял голову и настороженно принюхался. Горький запах дыма усиливался. «Горим, что ли?!» Упруго соскочил с полки и вышел в коридор. Здесь запах густел, становился ощутимей, а на стеклах вагонных окон слабо маячил и отблески зарева. Богатырев приблизился к окну и замер.

По великой Барабинской степи катился весенний пал. Пламя шло понизу, по прошлогодней траве, по высохшим камышам, высоко взметывало вверх черные лохмы дыма. Ветер, налетая с разгона, подхватывал их, подкидывал еще выше и гнал прямо на поезд. Изреженные встречным потоком воздуха лохмы дотягивались до вагонов, доносили до спящих людей грозное дыхание степного пожара.

Богатырев увидел, как огонь налетел на маленькую ложбинку, рассыпался блескучими пучками искр, врезался в березовый колок, вскинулся в небо и сорвал половину ночной темноты, раскинув над землей зыбкий, неверный свет.

В считанные минуты степь стала зловещей. Показалось даже, что возникнет сейчас что-то еще, более громадное и грозное. А поезд не сбавлял хода, рвался вперед, словно желал скорее убежать из зоны пожара, который стремился к железнодорожным путям. Богатырев стоял, не шевелясь, смотрел, не отрываясь, и чувствовал, как тяжело бухает сердце от неясного, но пугающего предчувствия.

Из соседнего купе, широко зевая, выбрался пожилой мужик в майке, постоял рядом, вглядываясь в окно заспанными глазами, почесал под мышкой и громко, протяжно выговорил, словно пропел:

– Го-о-рим, братцы, гори-и-м…

2

«Не так хотел вернуться, а оно вон как выплясалось», – мимолетно подумал Богатырев, когда оказался на перроне вокзала Сибирск-главный. Не желая толкаться, переждал, чтобы схлынула толпа пассажиров, и вслух, негромко выговорил:

– Никто встречать не вышел, никто не целовал, оркестра и ковровой дорожки также не наблюдалось…

Шесть лет он не был в Сибирске. И вот: старый величественный вокзал, построенный еще в тридцатые годы, тяжелые входные двери, покрашенные в черный цвет, и гипсовый пионер в галстуке, вскинувший руку в своем пионерском приветствии. Уцелел, юный, несмотря на все перемены. Богатырев подошел к нему, как к родному. Похлопал ладонью по холодному постаменту и вблизи разглядел: краска облупилась, пальцы отбиты, по ногам пошли трещины, но – стоит, разлюбезный, встречает салютом всех, кто его помнит. «Привет тебе, дорогой, привет…» Не убирая руки с постамента, Богатырев еще полюбовался на пионера, а затем снял с плеча потрепанную спортивную сумку, поставил ее под ноги и снова вслух, негромко сказал:

– Все свое ношу с собой…

Отныне в этой сумке помещалось его имущество, нажитое за тридцать с небольшим лет: пара трусов, две тельняшки, легкая куртка, пять пачек дешевых сигарет без фильтра, бритва, мыльница, полотенце и пистолет Макарова с двумя запасными обоймами.

«Ничего, как-нибудь…» – Вскинул голову и прищурился, глядя на яркое утреннее солнце.

Жить хотелось.

Потрогал пальцами шершавый подбородок, подхватил сумку и направился в вокзал, который заметно изменился, но не в лучшую сторону: старый красавец и раньше-то не отличался особой чистотой, а теперь и вовсе выглядел таким грязным и неухоженным, будто он был бесхозный. В туалете, хотя и платном по новой моде, но донельзя загаженном, Богатырев примостился кое-как к щербатой раковине, побрился, ополоснул лицо холодной водой и поскорее выбрался на привокзальную площадь – очень уж тяжкий запах висел в сортире, куда пускали только за деньги.

На краю площади остановился, увидев знакомую надпись над десятиэтажной гостиницей – «Сибирская», и невольно закрыл глаза.

…Там, на крыльце этой гостиницы, в минувшей жизни, казавшейся сейчас немыслимо далекой, молодые лейтенанты, числом пятеро, пили шампанское, за ними маячил официант с подносом, на котором в ровном строю стояли фужеры, доверху наполненные искрящимся напитком, а рядом, чуть раскачиваясь, скрипач из ресторанного оркестра трогательно и тревожно выводил мелодию старинного вальса «На сопках Маньчжурии», хотя лейтенанты, вчерашние курсанты, не заказывали ему именно этот вальс. Просто сказали: «Играй», – и дали денег. Но скрипач, видимо, посчитал, что сыграть нужно непременно что-то военное, и струны запели о давней и забытой войне. В новеньких мундирах, в накрахмаленных парадных рубашках, скрипящие и хрустящие, как свежие капустные листы, новоиспеченные лейтенанты, только что беззаботно смеявшиеся до этого момента, вдруг неожиданно замолчали и задумались…

Задумавшись, стоял сейчас и Богатырев, разглядывая привокзальную площадь, которая превратилась с недавних пор в огромный блошиный рынок – словно невиданная лужа, говорливая и кишащая, разлилась до самых краев. Торговали здесь чем угодно и кто угодно. Пробраться через нее стоило немалых трудов, потому что все пространство плотно было утрамбовано товарами, ящиками, коробками, самодельными прилавками, продавцами, покупателями, а еще вездесущими бомжами и музыкантами, которые играли и пели в разных местах, каждый свою песню, кто на гармошке, кто на баяне, кто на гитаре, а один умелец, совсем неподалеку, бил в большой бубен и мотал головой, словно мучился зубной болью.

По краю, зигзагом, Богатырев обогнул шумящее и шевелящееся торжище, выбрался на остановку, но автобуса дожидаться не стал, пошел пешком. Не хотелось ему толкаться в людском муравейнике, да и пройти-то нужно было всего три квартала. Даже и не заметил, как оказался возле панельной девятиэтажки. Лифт скрежетал, но опуститься до первого этажа никак не мог. Богатырев оставил его в покое и махом взбежал на пятый этаж, вслух приговаривая:

– Ну, Лексей, на стол мечи, что есть в печи или в холодильнике! Все, братец, на радостях выпьем, все съедим и никому не дадим!

Взбежал и ошарашенно замер у массивной железной двери, расчеркнутой крест-накрест широким швом сварки и выкрашенной в блескучий черный цвет. Показалось, что дверь ведет не в квартиру, а в подземный секретный бункер.

«Однако… Серьезное сооружение…» Помедлил и нажал на голубенькую кнопку. Звонок еще не закончил тренькать, как донесся оглушительный нутряной рык собаки, а следом, когда уже звонок стих, залязгали дверные замки.

Открыла Татьяна, жена брата Алексея. Не снимая цепочки, долго вглядывалась через узкое пространство в Богатырева, наконец узнала и слабо, растерянно охнула:

– Ко-о-ля…

– Здорово, мать, дурак приехал! Отчиняй ворота!

– Минутку… Фрэди, на место! На место, Фрэди, я кому сказала! Проходи, Коля…

Богатырев весело и возбужденно вступил в квартиру. Большущий, лоснящийся боксер недовольно рычал и мотал головой, разбрызгивая слюну.

– Ну и зверь у вас! – Богатырев сдернул сумку с плеча и раскинул руки. – Давай, мать, хоть обнимемся!

Татьяна приподнялась на носки, чмокнула его в щеку и вывернулась из объятий:

– Ой, Коля, я еще неумытая. Ты проходи, располагайся, вот тапочки, я сейчас, минутку, вывеску приведу в порядок… Фрэди, на место!

Боксер, недовольно оглядываясь, ушел в боковую комнату.

– А хозяин-то где?

Татьяна не ответила, торопливо открыла дверь в ванную и еще раз пригласила:

– Ты проходи, проходи, я сейчас…

Богатырев сунул ноги в комнатные тапочки, прошел в зал, и тут ему пришлось снова удивиться, в который уже раз за сегодняшнее утро. От старой мебели, какую он помнил, не осталось следа. Появился огромный черный диван, такие же огромные черные кресла, обтянутые мягкой, нежной кожей, высокая, под старину, стенка, множество красивой посуды в ней, японский телевизор, большущая напольная ваза в углу – все это было буквально впичкано в небольшое пространство.

«Однако… Обзавелись… И когда только разбогатели…»

На кухне зазвякала посуда, и скоро Татьяна прикатила маленький столик, на котором были расставлены тарелки с закуской. Из стенки достала пузатую бутылку коньяка, протянула ее Богатыреву:

– Распоряжайся, командир…

Накрашенная, приодетая в джинсы и красную мохнатую кофточку, Татьяна была непохожа на себя прежнюю. Изменилась разительно, даже в движениях, они стали резкими, уверенными. И приказной тон, какого не замечалось за ней раньше, тоже был приобретен за то время, пока Богатырев здесь отсутствовал. А главное – исчез вопрошающий, добрый взгляд, который словно бы говорил окружающим: «Вам хорошо? Вам ничего не нужно? Я бы могла вам помочь…»

Заметив, что он ее разглядывает, Татьяна подняла низкий бокал на толстой ножке, качнула в нем коньяк, прищурилась, словно прицеливалась, и – выстрелила:

– Давай, командир, за встречу. И за разлуку… Разбежались мы с твоим братчиком… Я уж напрямик сразу, чтобы сопли не жевать. Только давай выпьем сначала, а вопросы – после…

Выпила по-мужски, одним глотком. Богатырев машинально, следом за ней, проглотил крепкий пахучий коньяк и даже не закусил – до того было неожиданным услышанное известие. Татьяна достала из стенки сигареты, закурила, но он теперь уже не удивился, понял: случилось что-то, пока ему неизвестное, в доме брата и случившееся напрочь изменило Татьяну.

– Работай, командир, наливай… Исповедоваться стану, как ячейку общества не сохранила, а остатки лодки, которая о быт разбилась, на свалку выкинула…

– Слушай, давай попроще…

– А проще, Коля, некуда! Конечно, мне бы следовало гордиться Алексеем Богатыревым, на божничку его сажать, ноги мыть и воду пить. Ну как же! Поэт! Самого Льва Толстого за бороду ухватил! Но времена-то поменялись! Кончилась советская синекура. И кто нас содержать будет, а? Это ж только одеть Сашку с Нинкой – волосы облезут! Самим надо кормиться, на хрен мы никому не нужны! А тятю из издательства – милости просим, потому как само издательство загибается. А стишки его теперь – даром никому не нужны. А кусать хосется! Стало быть, выживать надо. Выживать, понимаешь, Коля! А тятю нашего, видите ли, прынцыпы, как вши, заели. А? Это в наше-то время! Да людишки нынче шустрые, как вода в унитазе. Кто скорей – кусок урвать! Вот и пришлось бабе-дуре в хомут влезать. От Прекрасной Дамы – в мать и перемать. Из школы уволилась, там уже совсем ничего не платили, тряпки, барахло, какое было, висюльки свои золотые – все продала. Накупила баулов полосатых и – в Москву. Не за песнями – за жвачкой. Тут вот, рядышком, у вокзала торговать начинала. Грабили меня, обманывали, один раз даже отлупили, но ничего, как видишь, выжила. Потом уж магазин свой открыла, скоро второй будет… А чего это стоило – лучше не вспоминать. Алешка из дома ушел – опять же из прынцыпа. Вещички собрал в желтый портфель, с каким в общежитие ко мне заявился, когда поженились, и… ушел. Ключи на столе оставил и дверь захлопнул. Я ему однокомнатную потом купила, еле-еле вселила. Нинку посылала, чтобы уговорила… Теперь один живет, ну а я – тоже одна. Сашку в Москву отправила, в институте учится, в коммерческом, смену себе готовлю, прошлой весной и Нинка к нему уехала, вот тяну их двоих, может, в люди выйдут… Весело, да? Начинай, командир, воспитывай…

Татьяна откинулась в кресле, пыталась улыбаться, но потемневшие глаза выдавали ее, внутренне напряженную, готовую к отпору, если Богатырев, действительно, станет ее воспитывать и произнесет хоть одно укоризненное слово. Но он молчал и не собирался укорять Татьяну или оправдывать брата. Допил коньяк и, не притворяясь, искренне вздохнул:

– Воспитатель из меня хреновый…

– Вот все вы такие, богатыревские, – ни украсть, ни покараулить! Хоть отматерил бы меня, что ли…

– Ты не расстраивайся, найдутся, отлают…

– Это уж точно! Ладно, пей, командир, закусывай, а то ничего не тронул. Мне-то больше нельзя – на работу. Если поспать хочешь – ложись…

– Нет, мне тоже пора. – Богатырев поднялся. – Дай адрес Алексея.

– Погоди, присядь. – Что-то прежнее промелькнуло во взгляде Татьяны – беспокойство и тревога за близкого человека. – Ты как, насколько приехал? Жить здесь собираешься или в гости? Я к чему… Может, помочь… Деньгами или с работой…

И снова, выдавая себя встревоженным голосом, явилась на короткое мгновенье прежняя Татьяна. Ответить ей Богатырев не успел – зазвенел звонок, боксер, утробно рыча, выскочил в прихожую. Татьяна пошла открывать дверь. Залязгали замки.

Гостем оказался плечистый парень в адидасовском костюме с трехцветными лампасами на штанах и в белых кроссовках сорок последнего размера. Угадывалось под просторным костюмом крепкое, накачанное тело. Стрижка у парня была короткой, почти наголо, лицо круглое и поэтому голова напоминала большой белобрысый шар. Гость не поздоровался, ничего не сказал, по-коровьи размеренно двигал челюстями и жевал жвачку, не проявляя к Богатыреву никакого любопытства.

– Славик, едем в банк. Меня там оставишь, а Николая Ильича отвезешь к Алексею, до подъезда доставишь. – Татьяна собрала сумку, взяла папку с бумагами и заторопилась: – Поехали, поехали, а то опоздаю!

Не переставая жевать, Славик молча кивнул и первым вышел на лестничную площадку.

3

«Я ехала домой, душа была полна…» – Богатырев пытался вспомнить и другие слова песни, мелодия которой крутилась в голове, но так и не вспомнил. Сидел на заднем сиденье «Волги», размякший от коньяка, смотрел в затылок молчаливо жующему Славику и старался ни о чем не думать. Не хотел он сейчас думать и не пытался разобраться в новостях, которые так обильно свалились на него сегодня. Одно было желание – скорее увидеть Алексея, услышать его чуть хрипловатый голос и приглушенный, стеснительный смех. Увидеть, услышать и увериться, что все не так страшно.

– Приехали, – впервые, почти за полтора часа, раздался голос Славика, неожиданно тонкий и писклявый. «Волга» свернула с проспекта, через высокую арку монументального сталинского дома выскочила к ободранным хрущевкам. – Вот, крайний подъезд, тридцать вторая…

– Спасибо, дорогой!

Славик кивнул – челюсти у него снова находились в работе.

Дверь в крайнем подъезде была оторвана и висела на одной петле. Круто пахло мочой и горелым маслом. Где-то громко бухала музыка, шумели нетрезвые голоса. Звонок в тридцать второй не работал. Тогда Богатырев легонько постучал в дверь, и она сама бесшумно открылась перед ним, обнажив неожиданную картину: железная вешалка в махонькой прихожей была с мясом выдрана из стены, на полу грудой валялась одежда, а чуть сбоку, выставив две ножки, лежал разломанный стул, к которому почему-то было привязано полотенце.

Будто в спину толкнули Богатырева. В один прыжок он одолел прихожую и заскочил в комнату, посредине которой громоздился полированный стол, перевернутый набок. На маленьком диване – простыня, одеяло, разорванная подушка, а на полу – сброшенные со стеллажа книги и печатная машинка. У окна, возле батареи, ничком лежал человек, неловко подсунув под себя руки. Богатырев, холодея от предчувствия и стараясь не наступать на разбросанные книги, приблизился к лежащему человеку, дотронулся до плеча. Оно оказалось твердым и холодным. Перевернул закостеневшее тело на спину, заглянул в лицо. Это был Алексей. Его глаза, подернутые мертвой белесой пленкой, уставились мимо Богатырева – вверх, в низкий давно не беленный потолок однокомнатной хрущевки.

Богатырев упал на колени, будто его рубанули но ногам палкой, протянул вздрагивающую руку и закрыл Алексею глаза.

4

Да было ли это в прошлой, минувшей жизни?

Не сон ли?

Было, было, хотя и вспоминается, как сон – давний, полузабытый, клубящийся, словно легкая и светла лая дымка.

Без устали стучал остро отточенный топор, которым Илья Богатырев вырубал паз в толстом сосновом бревне. Древесные крошки летели во все стороны, застревали в богатом русом чубе, падали на старую застиранную гимнастерку, и казалось, что плотника осыпали желтыми лепестками неведомого цветка, вспыхивающими на солнце.

Вот и паз вырублен. Подсобляй, мужики! Новое бревно обмотали веревками с двух сторон, подняли по косо уложенным жердям наверх, и оно легло с легким стуком, как влитое, поднимая будущий дом еще на один венец.

Весело, азартно, не давая передыху ни себе, ни двум нанятым плотникам, строился Илья Богатырев. Не ходил – бегал вокруг сруба, а на сам сруб, поднявшийся уже высоко, взлетал, как птичка. И оттуда, сверху, начиная рубить очередной паз, громко, похохатывая, кричал:

– Надюха! Шире, дале, боле, выше! Дом построим – роту нарожаем! Готовься ротой командовать! А я каптерщиком при тебе состоять буду! Согласная?

Надежда, собиравшая щепки на растопку, не поднимая головы, отмахивалась:

– Ну, ботало, брякает и брякает, сам не знает, чего несет. Помолчал бы маленько, а то в ушах звенит.

Но Илья молчать не желал, без устали вскидывая и опуская топор, продолжал кричать:

Нашему роду, богатыревскому, не будет переводу! Ты у меня, Надюха, матерью-героиней станешь, и медаль тебе дадут! У тебя медаль, у меня – орден! Вот будет парочка – гусь да гагарочка!

И до самого позднего часа, до полной темноты, стучал, не умолкая, топор и поднимался все выше новый дом. К концу лета Илья подвел его под крышу, а в самом начале зимы молодые перебрались в свое собственное жилье и справили новоселье. До этого им приходилось ютиться у матери Ильи, в махонькой и старой избенке, в которой уже все углы прогнили. Дарья Игнатьевна старуха была суровая и молодой хозяйке много воли не давала, держала в крепкой узде. Надежда ей не прекословила, слушалась, но по ночам без устали шептала в мужнино ухо, что надо своим домом обзаводиться, самим жить, без строгого догляда свекрови.

Ночная кукушка, как известно, всех перекукует, вот и начал Илья строиться. Лес он завез еще с осени, сруб взялся рубить в апреле, как только снег сошел, а к зиме управился.

Стали жить своим домом.

Через год Надежда родила девочку, Светлану.

– А за сколько голов мать-героиню дают? – подвыпив на радостях, задавался вопросом Илья и, не получив ответа, приходил к выводу: – Придется нам с Надюхой дальше робить, до десятка догонять!

Очень хотелось ему, чтобы супруга непременно с медалью ходила. Сам он с фронта полный «иконостас» на груди принес, даже орден Славы отхватил, хотя воевать довелось меньше года – по возрасту призвали только в сорок четвертом. Зато после войны служить пришлось еще пять лег. И все эти годы Надежда терпеливо его ждала, писала письма, капая слезы на бумажные листки, сама бегала на почту, не дожидаясь почтарки, а после вслух читала подружкам военные послания Ильи и всякий раз сообщала, что вернется ее разлюбезный обязательно весной и свадьбу они будут играть под черемухой, которая растет в ограде у будущей свекрови. Так и сталось. Вернулся Илья домой в мае и свадьбу играли под цветущей черемухой. Небогатая, надо сказать, свадьба выдалась, скудная, зато веселая – с песнями, с плясками, даже драка случилась, но жених с шутками-прибаутками быстро развел задиристых мужиков и пообещал им, что все они станут его кумовьями, когда Надежда народит детишек.

Со временем и это обещание исполнилось. Следом за Светланой явились на свет в новом доме один за другим парни – Алексей с Николаем.

Жили Богатыревы бедновато, потому как работал только один Илья – крутил баранку лесовоза, старенького ЗИС-5, а Надежда с утра до вечера хлопотала по хозяйству: корова, поросенок, куры, огород – все требовало догляда и неустанных трудов. Но на судьбу не жаловались, в редкие праздники гуляли с родней и кумовьями, пели от души до полуночи, и хозяин любил за общим столом похвастаться, что сыновья у него непременно станут летчиками. Иногда даже ставил их перед гостями и спрашивал:

– Вы кем у меня будете? Летчиками?

Николаша с Алешкой опускали головы, молчали, а когда вопрос повторялся, в один голос дружно тянули:

Шофера-а-ми…

Очень уж любили они посидеть в кабине ЗИС-5, когда отец приезжал на обед, и покрутить, на зависть соседским мальчишкам, руль, перемотанный залоснившейся изолентой.

Услышав ответ, Илья хлопал себя ладонями по коленкам и досадовал:

– Ну, чего хорошего – баранку крутить, да пыль глотать?! Летчиками будете!

Но братья упорно стояли на своем и продолжали тянуть:

– Шофера-а-ми…

– Да отвяжись ты, – вмешивалась Надежда. – Летчик-налетчик… Идите, ребятишки, играйте. И чего привязался? Вырастут – сами решат. И нас не спросят.

Так и получилось. Алексей после школы поступил в пединститут, а Николай чуть погодя, следом за ним – в военное училище. Светлана после школы никакого образования получать не пожелала – сразу пошла работать на швейную фабрику и жила вместе с родителями, пока не выскочила замуж за своего одноклассника и соседа – Сергея Огородникова, с которым дружила еще с восьмого класса.

Годы стекали, не задерживаясь, как вода в Оби. Дети взрослели, Илья с Надеждой старели. Изредка, когда отпуска совпадали, младшие Богатыревы собирались вместе, и Илья непременно пенял старшему сыну:

– Я же говорил тебе – летчиком будь. А ты стишки писать взялся! Разве это дело для мужика?!

Тоненькие книжки, которые дарил родителям Алексей, хранились на отдельной полочке на этажерке, но читала их только Надежда и частенько плакала, а Илья лишь недоуменно крутил головой, в которой никак не могло уместиться искреннее удивление – неужели за это баловство еще и деньги платят?

Умер старший Богатырев из-за пустякового аппендицита, потому что в райбольнице к тому времени, когда зарплату врачам стали платить через пень-колоду, уволился последний хирург. Пока из соседнего райцентра вызвали другого хирурга, пока тот приехал, было уже поздно… Надежда пережила его всего на полтора года. После похорон Светлана с мужем переехали в родительский дом, потому что в однокомнатной квартирке, которую она получила от швейной фабрики, стало тесно с родившейся дочкой Катей.