Текст книги "Казачий повар. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Кулешов

Соавторы: Анджей Б.
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Annotation

Повар школьной столовки гибнет в пожаре, спасая детей. И "просыпается" в теле молодого забайкальского казака в середине XIX-го века.

Теперь ему придётся столкнуться с суровым дальневосточным климатом и недружелюбной природой, местными племенами, самодурами-дворянами и солдатами уже слабеющей Империи Цин. Вот только наш казак пришёл в новый мир не с пустыми руками. Приготовленная им пища обладает уникальными, можно сказать "волшебными" свойствами...

Казачий повар. Том 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Казачий повар. Том 1

Глава 1

Я спокойно раскладывал по тарелкам толчёнку, одновременно болтая со Светкой. Эта круглолицая буряточка недавно окончила кулинарный техникум и пришла работать к нам в школу. Девчонка веселая, шебутная и ужасно шумная. Характером напоминала мою внучку, которую я, правда, не видел уже года три. Как в университет питерский поступила, так домой уже и не приезжала.

Сам я поваром в школу пошёл не потому, что по детворе соскучился. Хотя и это тоже. Просто пенсии нам с Танюхой, женой моей, уже перестало хватать. Лекарства сжирали большую часть, а тут ещё индексация… Просить у детей денег в жизни бы не стал, да и Танюха бы уважать перестала. Максимум, на что сподобился – попросил зятька подсуетиться. И тот мне сразу это местечко и нашёл. Толковый парень.

– Павел Валтасарыч! – перестав щебетать, вдруг насторожилась Светка. Вообще-то я Владимирович, просто молодёжь шутить любит.

Я посмотрел на девчонку, убрал с плиты здоровенный чайник. Когда вода перестала кипеть, тоже услышал странные звуки. А потом принюхался и сообразил – горим!

– А чего сигнализация молчит? – удивилась Светка, но я уже выбирался из кухни в общую столовую. Детей там было много, целый класс. По их удивленным сморщенным лицам понятно – ученики сами ни черта не понимают. Светка выбежала следом за мной.

– Где горит⁈ – крикнул я, оглядывая детвору.

Начальные классы, второй, если не ошибаюсь. Всех по лицам и не вспомню, но кто у них классная догадался. Ольга Борисовна, примерно моего возраста женщина. Детишки что-то загалдели, но бестолково, ничего не разобрать.

Столовая у нас располагалась в самом центре первого этажа – то есть окон наружу не имелось, но добежать до запасного выхода было не сложно. Если, конечно, он сейчас не заперт. Я выглянул в коридор – там уже было полно народа, стремившегося в сторону выхода. Учителя старались руководить движением, чтобы не возникло давки или паники.

Откуда-то сверху доносился нешуточный треск, но самого огня я пока не видел. Если на первом этаже дыма нет, значит горит на втором – сообразил я. А дым поднимается выше.

Вернувшись к малышне в столовой, я спросил:

– Где Ольга Борисовна?

Дети наперебой загомонили, что их повели на обед, а потом ушли по делам. Я мог только выругаться себе под нос и скомандовать детворе взяться за руки. Светку поставил в хвосте цепочки, и мы повели детей к ближайшему запасному выходу.

– Скорей, скорей! Молодцы какие, не ревём, всё хорошо будет! – подбадривал я детвору.

На наше счастье, эвакуационный выход был не заперт. Мы вывели детей на спортивную площадку, к ним сразу же подбежала пара учителей. Правда, Ольги Борисовны среди них не было.

– Где классуха? – тихо, чтобы не слышали дети, зарычал я на ухо физруку. Тот, плотный лысый мужик, поглядел на меня с какой-то глухой печалью и ответил:

– Со школы не выходила, отец.

– У вас весь класс в сборе? – спросил я у детворы. Те отрицательно замотали головами.

– Димки и Лерки нету, – ответила одна из второклашек пугающе взрослым голосом. – Они на обеды не ходят.

– У них диабет, – пояснила другая девочка.

Мы с физруком переглянулись. Неужели Ольга Борисовна побежала за оставшимися двумя учениками, оставив всех остальных в столовой? Но начальные классы всегда «селят» на первом этаже, как раз на случай эвакуации. Они должны уже быть здесь.

– Какой у вас кабинет?

– Сто второй. Но они не там, наверное…

– А где?

– В художественной мастерской. Это на третьем этаже… Триста пятый… На время обеда они обычно туда ходят…

– Вернее, их Ольга Борисовна туда отводит, – поправил какой-то мальчик, – и закрывает на ключ, чтоб не шлялись сами по школе без дела.

Я всё-таки не удержался и выругался при детях вслух. Так вот почему учительница отдала приоритет этим двоим детям вместо целого класса – оказывается, они у нее под замком сидели!

Из окон второго и особенно третьего этажей уже вовсю валил черный густой дым. Светка, бледная как смерть, смотрела на меня.

– Вы ж не пойдете, Павел Валтасарыч?

– А ты разве здесь где-то пожарных видишь? – уже срываясь с места, бросил я напоследок.

– Отец, да куда ж тебе⁈ – попытался было остановить меня физрук, но я уже бежал. Насколько ноги позволяли, конечно. В конце концов, жизнь я прожил хорошую. Лишь бы Танюха нормально свой век дожила. Но она у меня, несмотря на возраст, красавица. Даст Бог, найдёт ещё кого, старость скрасить.

Я влетел в здание школы, почти вбежал по лестнице на второй этаж. Подняться на третий этаж так же быстро не получилось. Здесь дым был уже слишком густым и мешал дышать. Заскочил в туалет близ лестницы – сорвал с себя рубашку, намочил ткань и натянул на голову, прикрывая лицо. На некоторое время это поможет защититься от жара и дыма. Бегом вернулся на лестницу и кое-как добрался до верхнего, третьего этажа. Побежав по задымленному коридору, чуть не получил по голове длинным светодиодным светильником. Здоровенная дура оторвалась от потолка и свалилась прямо на меня! Я успел машинально отклониться, потому задело лишь вскользь.

Стараясь дышать как можно реже и осторожнее, направился в сторону триста пятого кабинета – художественной мастерской. Уже рядом с ним обнаружил на полу лежащую старушку. Ольга Борисовна всего несколько метров не дошла до своих учеников.

Я перевернул её на спину, проверил пульс. Оказывать первую помощь было уже поздно. Выругавшись снова, я взял из руки учительницы связку ключей. Искать нужный не пришлось – он уже был отделен от прочих.

Выпрямившись, шагнул вперед, ключом открыл дверь кабинета.

Дима и Лера нерешительно топтались напротив окна. Бледные, испуганные, но, что удивительно, не заплаканные. К счастью, мальчик додумался взять стул и разбить оконное стекло. Это позволило детям получить больше свежего воздуха и не задохнуться. Однако проделать отверстие достаточное, чтобы выбраться наружу, Дима не сумел. Не хватило не то силы, не то решительности.

– Окно не хотело нормально открываться… – виновато пролепетал мальчик, заметив меня. Я просто ошалел от того, что в этот миг ребенок думал не о смертельной опасности, а о том, чтоб его не отругали за разбитое окно.

Я быстро выглянул наружу. Да, как и думал, прыгать – не вариант. Как назло, именно с этой стороны здания навалено какой-то арматуры и железного мусора. Говорили же не раз Санычу, чтоб все это в подсобку снёс, а у него не вмещалось, видите ли.

– Замотайте одеждой лица! – приказал я детям. Хотя просто побежать с ними моим прежним маршрутом, по коридору и лестницам, тоже не вариант. Не успеем. Остаются окна в коридоре, они выходят ну другую сторону.

Мы выскочили в коридор. Я боялся, что дети сейчас заметят покойную учительницу и еще больше испугаются, но пелена дыма стелилась уже настолько густо, что ничего не было видно дальше вытянутой руки. Я метнулся к окну, рванул. Повезло – рама открылась сразу, выбивать стекла не пришлось.

– Эй! – закричал я. – Детей поймать сможете?

Внизу по-прежнему не было ни одной пожарной машины. Но физрук уже натаскал спортивных матов, и ожидал под окнами вместе с парой других учителей.

– Давай, отец! – крикнул он. Я повернулся к детворе.

– Не бойтесь ничего, – ободряюще улыбнулся малышне.

Вытащил сперва Леру. Девочка как пушинка приземлилась точно в центр груды матов. Через пару секунд её уже уводила в сторону Светка. Лера двигалась нормально, не кривясь и не прихрамывая. Хотя чего удивляться, это я старик, а для ребенка прыжок с третьего этажа на груду матов вообще не проблема. Следом помог спрыгнуть и Димке. С ним тоже проблем не возникло.

– Теперь вы, Павел Валтасарыч! – прокричала снизу Светка. – Прыгайте!

Я-то так и хотел. Но на всякий случай, решил проверить, вдруг ошибся. Вдруг Ольга Борисовна ещё жива. Ведь с таким сомнением дальше жить не смогу. Как потом на себя в зеркало смотреть, если не удостоверился и бросил живого человека в пожаре.

В этот миг потолок коридора и обвалился. Я лишь успел подумать, что жизнь прожил достойно. Так, что и жалеть особенно не о чем. А потом свет померк и всё закончилось…

Хотя нет, не сразу закончилось. Угасающее сознание еще успело уловить Светкин голос:

– Павел Валтасарыч… Вы не бойтесь, главное. Я дам вам кое-что в дорогу…

Предсмертная слуховая галлюцинация…

– Когда снова готовить будете, вы меня вспоминайте… В добрый путь, Павел Валтасарыч…

* * *

Я сидел на завалинке, спиной опираясь о стену деревенской хаты. Голова не болела, но солнечный свет нестерпимо резал глаза. С трудом смог разлепить слезящиеся веки. Щурясь, огляделся вокруг, пытаясь разобраться, где я и что вообще происходит.

Передо мной раскинулся большой двор, с огородом и амбаром. Все такое старинное, похоже на какой-то музейный комплекс под открытым небом. Двор был огорожен высоким деревянным забором, ворота которого располагались прямо напротив меня. За открытыми настежь воротами виднелась то ли улица, то ли площадь. И там уже начинал собираться народ. Все тоже ряженые – видимо, сотрудники музея или какие-то реконструкторы.

Никто на меня не пялился, уже хорошо. Однако повернул голову вправо – и наткнулся взглядом на топтавшегося неподалеку мальчишку в болотного цвета шароварах и зипуне. Похожий зипун я в последний раз видел в деревне у деда – это такой кафтан без воротника, сделанный из сукна. На голове у мальчишки красовалась фуражка, правда, на пару размеров большая, чем следовало. На вид парню было лет двенадцать-тринадцать.

– Слушай, – обратился я к мальчишке, потянув его за рукав зипуна.

– О, старшой! – обрадовался тот, поворачиваясь ко мне. Он с улыбкой снял с головы фуражку и водрузил на меня. – А я думал, что ты уснул.

– Да, малец, что-то я закемарил… – подыграл я юному реконструктору.

Затем поднялся на ноги и оглядел себя. На мне были вправленные в сапоги шаровары, того же цвета, что и на мальчишке. Рубаха и расстегнутый темно-зеленый кафтан. А ещё, на поясе висели ножны, а в ножнах пряталась настоящая казацкая шашка.

Но всё это мелочь по сравнению с главным – тело мое было молодым, крепким и жилистым! На секунду я опешил, но потом взял себя в руки. Это же прекрасно! Если вместо небытия или мрачного загробного мира меня ждет перерождение в другом теле, да еще и с сохранением предыдущей памяти… Что может быть лучше? И это не классическое переселение душ, как в буддизме, ведь я не новорожденный. Уместнее вспомнить о попаданцах из фантастических романов. Никогда всерьез к такому не относился, но судьба только что доказала, что я был не прав. Ну что ж, попаданец так попаданец. Вот только, куда именно? Пора разобраться…

И раз все вокруг реальное, то и деревенька эта вполне возможно, что настоящая, а никакая не реконструкция. Становится все интереснее да интереснее…

Продолжив себя осматривать, я обнаружил вторые ножны – поменьше. Выполнены они были в форме небольшой трубки, и прятался в них прямой нож без гарды, на азиатский манер.

– Ты что, брательник, забыл, как твоя хутага выглядит? – наблюдая за моим странным поведением, рассмеялся мальчишка.

– Хутага… – вспомнил я название бурятского ножа, который держал в руках.

Голова заработала быстрее. По целому ряду деталей ясно, что вокруг казаки. Гор на горизонте не видно, небо низкое и тяжелое, в руке бурятский клинок. Всё говорит о том, что нахожусь я, скорее всего, где-то в Забайкалье. Но в каком времени? Очевидно ведь, что на дворе не двадцать первый век…

– Слышь, малой, напомни-ка, какой нынче год? – небрежно поинтересовался я, стараясь говорить в старинной манере. Получалось без труда, словно кто-то подсказывал.

Мальчик посмотрел на меня с подозрением, почесался. Но ответить всё ж таки соизволил:

– С утра покамест был 1854-й от Рождества Христова… А что?

– Да так, ничего. Проверял тебя… – неумело схитрил я и, дабы не усугублять неловкую ситуацию, сменил тему:

– А дома есть кто? – махнул я рукой в сторону хаты.

– Ну мамка и сёстры, – пожал плечами мальчишка. – Ты оглоушенный какой-то. Неужто жеребьёвки испугался?

– Казак ничего не боится, – усмехнулся я и машинально погладил усы. В прошлой жизни всегда гладко брился, а тут, смотри-ка, усы. Стало ещё веселее.

А малец, судя по всему, мой младший брат. Подумал об этом – и в голове тут же всплыло имя. Пашка. Тёзки мы с ним что ли? Впрочем, я пока не знаю, как меня самого зовут в новой реальности. Но сам факт, что мне достались предыдущие воспоминания молодого казака, уже радует. Одна память хорошо, а две лучше. Главное, чтоб между собой не конфликтовали. Так что, несмотря на юный возраст «чуть за двадцать», я сейчас почувствовал себя еще умнее, чем был раньше.

Поправив на умной голове чуть съехавшую косматую папаху, дружески похлопал младшего брата по плечу.

– Пошли, что ли, Пашка? – и направился к распахнутым воротам.

Мы вышли на широкую не то улицу, не то площадь, где уже собирался народ.

Меня встретили кивками и улыбками. Двое молодых казаков примерно моего возраста приблизились и протянули руки. Отвечая на рукопожатие, я вспомнил, что оба были моими друзьями детства. Высокого брюнета звали Степан, а коренастого крепыша Федором.

Мы вместе прошли если не огонь и воду, то наказание нагайкой и кровавые драки за одну девчонку. В конце концов девчонка та досталась Степану. Всего год назад они сыграли свадьбу. Но к тому времени никаких обид и претензий у нас в Федором на сей счет давно уже не осталось. Теперь мы были одной «командой». Троица закадычных друзей – каланча Стёпа, боевая тумбочка Федя и вроде бы во всем обычный я.

– Ну что, Дмитрий, вместе служить будем? – с довольной усмешкой спросил Степан.

– Получается так, – улыбнулся я в ответ, хотя до конца еще не понимал, о чем речь.

Только в этот миг я «вспомнил» свое новое имя – Дмитрий. Значит, не тезки мы все-таки с младшим брательником. Хм… И все ж таки память молодого казака работает не идеально, рано я обрадовался. Не исключено, что иногда придется поднапрячься, чтобы выудить полезную информацию из закоулков моего нового мозга.

В левом ухе Степана красовалась маленькая серебряная серёжка. Это означало, что Стёпа был единственным сыном в семье. У нас с Фёдором серёг не было.

Оглядел собирающийся народ. Кто-то уже вынес большой деревянный стол, за который уселся писарь. Перед ним лежала большая амбарная книга, стояли писчие принадлежности. А ещё коробочка с не слишком аккуратно порванными картонками.

– Пойдемте, чего тянуть, – предложил Федя. Мы со Стёпой согласно кивнули и все вместе пошли к столу. Но только для того, чтобы нос к носу столкнуться с другой компанией молодых казаков. Было их тоже трое, вот только вели себя они слишком нескромно и вызывающе. Больше всех мне не понравился парень посередине.

– Гришка… – скривился я, вспомнив имя.

Неприятный Гришка жевал травинку, грудь держал колесом, расправив плечи, а руки небрежно заткнул за пояс.

У самого стола мы чуть ли не столкнулись лбами.

– Пропусти, Дмитрий, – с еле уловимой угрозой бросил мне Гриша. – Не тебе первым номерок получать.

– Да какая разница, какой номерок, – возразил Степан, тут же приходя мне на помощь.

– Ну раз так сюда двинулся, значит важно тебе, – хмыкнул Гришка, и попытался оттеснить меня плечом. Я не уступил, и казак упёрся прямо в меня. – Ты чего, паря?

– Да не заметил тебя, – улыбнулся я не без насмешки. – Ты уж не серчай, Григорий.

И, ловко вывернувшись, все-таки первым оказался напротив писаря. Тот был не из казаков, по тёмно-синей форме можно было отличить.

– Записывать как? – спросил он почти ласково. Его явно забавлял наш конфликт.

– Да я ж тебя прямо здесь прибью, Дмитрий! – рявкнул позади Григорий, но я не обратил на него внимания.

– Жданов Дмитрий, – вовремя вспомнил я фамилию того, чьё тело занимал.

– Первым будешь! – с улыбкой поздравил писарь, записывая меня в амбарную книгу. Потом он начертил на картонке цифру «один» и отложил её в сторону. – Кто там следующий?

Я повернулся к покрасневшему от гнева Григорию. В памяти всплыли наши прошлые стычки. Дмитрий понятия не имел, отчего Гришка начал его задирать в своё время, но всегда принимал вызов. Дважды они дрались на кулаках, по-казачьи, по-честному. Так и не выяснили, кто сильнее.

– Ты что, Дмитрий, забыл, как я тебя в прошлый раз отделал? – с угрозой спросил Григорий, практически дыша мне в лицо. Я весело оскалился в ответ:

– Не наелся, Гришка, добавки хочу!

– Ну, давай, значит, снова угощу, – с угрозой в голосе процедил Григорий. – Когда хочешь?

– А давай сегодня. На закате.

Глава 2

Примерно через час, когда все получили свои номера, в центр вышел мужчина, сильно выделявшийся среди прочих своей одеждой. Он носил двубортный темно-зеленый сюртук со стоячим воротником, того же цвета узкие брюки-панталоны и фуражку с козырьком. Погоны на плечах указывали, что офицер имел чин штабс-капитана. Подсказала мне это память Дмитрия, сам я был не слишком силен в системе воинских званий царской армии.

– От вашей станицы полусотня в поход отправится, – бодрым голосом сообщил незнакомец. – С вами до Читы пойду. А там уж поступите в распоряжение сотника Травина.

Писарь принёс ему деревянный короб с картонками.

– Кто здесь останется, не печальтесь, – продолжил офицер. – Работа для казачьей шашки всегда найдется!

– И куда пойдём? – спросил я у Степана и Федора.

– На восток, ещё дальше, – вздохнул Федор.

– Надо землю у реки столбить, на границе с богдойцами, – добавил Степан.

Я постарался напрячь память. Богдойцы – это китайцы. Вот оно как, значит… Русский фронтир, казаки-первопроходцы и все такое…

Офицер вынимал картонки, называл номер, потом писарь называл фамилию – на всякий случай. Хотя каждый казак и так запомнил свой номерок. И меня, и моих друзей вытащили. А вот Гришке суждено было остаться в станице, что нас всех скорее расстроило. Не то, чтобы мы бы так хотели видеть его в отряде. Но и оставлять его дома не казалось хорошей идеей. Кабы чего не учудил со зла и расстройства, что не пал на него жребий. Я не мог понять, откуда во мне взялись такие подозрения в адрес человека, которого я в жизни до этого не видел. Но, тот, чьё тело я занял, ему явно не доверял. Считал человеком мстительным и способным на недобрые поступки.

С такими тяжелыми мыслями я возвратился домой. В хате меня уже ждали. Мать, сухая и тонкая женщина, сразу же бросилась на шею. В её глазах стояли слёзы, и она тут же схватила меня и потянула к себе. Я не сопротивлялся множеству коротких и печальных поцелуев. Младший брат и сестры – едва ли старше Пашки – держались поодаль.

– Митенька, да куда же ты⁈ Говорила, жениться надо было, откупились бы… – причитала мать, но я осторожно отстранил её в сторону.

– Матушка, ну ты чего такого мелешь, – улыбнулся я, усаживая женщина на лавку. – Батька бы не простил.

– Батька так и сгинул, – всхлипнула мать. – Из-за горячей своей головы…

Я взглянул на Пашку – тот понял и подошёл к матери. Положил руки на плечи, начал успокаивать.

Между тем, я заметил, что мать бросила готовку в процессе. Видимо, разволновавшись из-за жеребьёвки и моего скорого отъезда. А я как глянул на заготовки – так сразу руки зачесались! И желание это было точно не Димкино, а моё собственное, из предыдущей жизни. Всё-таки столько лет поваром отработал. Сперва в армии кашеварил, потом на заводской столовой, наконец в школе.

По оставленным «уликам», я понял, что мать готовила кулеш. Пшено уже стояло в печи, и судя по его виду, находилось там с раннего утра. Для меня всегда было удовольствием готовить в настоящей печи, и я неплохо понимал, как она устроена.

– Паш, дело есть, но попозже, – сказал я брату, отходя к печи.

Брательник кивнул. Потом, когда мать успокоилась и начала болтать о чем-то с девочками, Пашка от неё отошёл и приблизился ко мне.

– О чём говорить хотел, брательник?

– Масло видел? – я шарил взглядом везде, но искомого продукта не находил.

– А мы тебя не настолько любим, старшой, чтобы с маслом провожать, – рассмеялся Пашка. – Коровы у нас нет.

– Ладно, и так сойдет, – без особой радости махнул я рукой.

– Так, а дело-то какое? – напомнил Пашка. – Не масло же искать…

– Не, просто хотел сказать тебе на дорожку… В общем, сестёр в обиду не давай. Бей первым. Крови не бойся, – сказал я брату всё то, что в прошлой жизни говорил мне отец.

Пашка, слушая, солидно кивал с пониманием.

Скоро нужно было отправляться на уговоренную «дуэль», первую в новом теле. Но сперва хотелось приготовить на семью ужин. Однако вспомнил о драке – тут же перед глазами возник облик Григория. И снова стало неприятно и тревожно, что тот останется в станице.

– Гришка тут остаётся, – сообщил я младшему.

– Знаешь, Мить… – Пашка вдруг заговорил шепотом. – Вам его ещё тогда нужно было того…

– Того? – не понял я.

– Когда дочка Стерхова с леса не вернулась, – напомнил Пашка. – Мы ж с ним её видели. Зря тогда промолчали, надо было…

«Надо было убить», – мысленно докончил я его фразу. Если не сдать, то самому убить.

И тут же накатили воспоминания. Я вспомнил окровавленные руки Гришки, вспомнил его безумный взгляд, вспомнил, как вытащил его на какую-то поляну и начал колотить. А тот ничего не мог ответить, только причитал и бормотал что-то невразумительное.

– Раз тогда не убили, значит поздно уже, – помолчав, сказал я. – Или сразу действуй, или не жалей, Павел.

Пашка кивнул и снова пошел к матери. Кажется, мои слова его даже приободрили. Дети, они дети и есть. Мне выкинуть что-то из головы было бы не в пример сложнее. К счастью, у меня пока была возможность отвлечься на дела кулинарные.

По поводу готовки в деревенской печи кое-что из детства в деревне я помнил. Кашу лучше всего было оставлять томиться в самой печи. Прямо в горниле. Это делается, когда печь уже протоплена (а остывает она долго). От этого каша становится рассыпчатой и очень вкусной. В печи ещё оставалось немало жара, так что чугунок с пшеном пришлось вынимать при помощи ухвата. Мать уже вычистила золу, оставшуюся после топки. Поэтому печь была чистой, горячей и готовой.

Сковорода стояла рядом, лучок уже порублен. Рецепт кулеша я знал. Ну, может быть местный, забайкальский кулеш в паре деталей отличался от того, к которому я привык.

Первым делом, нашёл воду: была здесь и дождевая в бочке, и чистая в деревянном ведре. Я налил в небольшую бадью дождевой воды. Достал из мешка, стоявшего на полу, пару картофелин. Быстро почистил и помыл, нарубил кубиками. Найдя взглядом подпол и уже чувствуя себя как дома, я спустился вниз. В подвале оказалось целых две «комнаты». Одна из них была заполнена небольшими коробами и мешками, а в другой находился ледник. Войдя внутрь и поёжившись, вытащил оттуда кусок сала. Мясца на нём оказалось немного, но сойдёт. Вернувшись наверх, я порубил его тоже на аккуратные кубики.

Осторожно заглянул в печь. Ухватился за чапельник. Сам-то я его всегда звал просто сковородником, но правильно именно так. Чапельник в казацкой хате был куда массивнее и длиннее, но принцип оставался тот же. Деревянная палка с крючком для сковороды и упором под стенку.

Сложил порубленные лук, картошку и сало в сковороду. Не просто набросал, а сложил аккуратно слоями: сперва сало, потом картошка, наконец лук. Нашел соль и немного перца, чуть-чуть присыпал сверху. Поднял сковороду чапельником и поставил в горячую печь. И в этот то момент, меня накрыло. Словно какая-то тёмная пелена упала на глаза.

И всё, что я мог видеть – это улыбающуюся буряточку Светку. Только вот одета она была не как юная повариха. В моей голове предстал образ старухи, морщинистой и дряхлой. Не знаю уж, как я понял, что это именно Светка. Может по добрым, чуть раскосым глазам. Старуха даже одета была странно – в тяжелый халат из плотной ткани и странного вида шапку. То ли вязанную, то ли из валяного войлока. С неё свисали вниз длинные плетеные жгуты, а спереди красовалась вышивка в виде раскрытых глаз. На шее, руках и ногах старухи болтались многочисленные амулеты, кольца и браслеты. Она вдруг ударила в бубен, и я услышал:

– Рада, что вы дома, Павел Валтасарыч!

Прошло лишь мгновение – и странное видение исчезло.

Тряхнув головой, я приподнял чапельник и снял с него сковороду. Затем закрыл печь и уселся рядом. Просто на корточки. Мне нужно было прийти в себя после случившегося. Ладно уж, нечего удивляться кратковременной галлюцинации после того, как сам перенесся в молодое тело. Не понимал другое – почему я сразу же узнал в той старухе Светку? И ведь не ошибся, похоже, она и вправду назвала меня так, как делала только Светка.

– Мить, ты что это вместо меня взялся готовить? – услышал я обеспокоенный голос матери.

Я поднялся на ноги и подошёл к семье. Все сидели на одной лавке. На коленях у Пашки лежала какая-то дудочка. Вот в чём – в чём, а в музыкальных инструментах я никогда не разбирался. Ни в прошлой жизни, ни в этой.

Сидели все в ряд, словно ожидая чего-то. Я занял место на лавке рядом с матерью, приобнял её за плечи. Женщина не стала снова плакать, а вместо этого затянула грустную песню. Пашка тут же начал играть. Я закрыл глаза, слушая их.

Мне была неизвестна эта песня. После первых строк, спетых матерью, вступили и сёстры. Я думал, что смогу просто насладиться чужим пением. Но в какой-то момент, видимо, потерял концентрацию. Рот Димы – настоящего Димы – сам открылся, и я подхватил песню.

Не знаю уж, как долго это продолжалось. Я чувствовал себя как человек, который сперва плыл на лодке, а потом отложил вёсла. Улёгся на дно той самой лодки и позволил течению нести себя. Закрыв глаза и наслаждаясь давно забытым моментом единения с матерью.

Мы спели три или четыре песни. Потом разом замолчали и ещё несколько минут просто сидели вместе на лавке.

Я вдруг встрепенулся – каким-то неясным чутьем понял, что картошка уже готова. Это было странно, обычно в печи пища томится подольше. Но я решил довериться этому странному наитию.

Поднялся на ноги, осторожно коснулся губами макушки матери и потопал к печи. Картошка действительно была уже готова. Схватившись снова за чапельник, вытащил сковороду. Запах стоял восхитительный. Высыпал содержимое в котелок с пшеном, тщательно перемешал.

Пашка помог разложить кулеш по деревянным мискам и сам посыпал сверху какой-то зеленью. Мать принесла хлеб и разломала его на несколько кусков, положив по паре каждому. Я взялся за ложку, и все тут же уставились на меня. Словно я сделал что-то не так. Пришлось пару секунд подумать, прежде чем я осознал: молитва! И раз я старший в доме, то и молитву должен был читать я.

На ум шёл только «Отче наш», потому что там были строчки про «хлеб наш насущный». Но то, что осталось от памяти настоящего Димы, отчего-то сопротивлялось. Тогда я закрыл глаза, позволив прежней памяти бессознательно вспомнить нужные слова. И мои губы сами собой произнесли:

– Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении, отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполняеши всякое животно благоволение.

Семья тихо повторила за мной, а после молитвы мы принялись за кулеш. Он буквально таял во рту. Ни одна духовка не позволит пище напитаться своим соком так же, как настоящая русская печь!

Однако же, я почувствовал и нечто странное. Словно с каждой ложкой мои руки и ноги наливаются какой-то неясной, неестественной силой. Это же почувствовал и Пашка. Он глянул на меня с сомнением и тихо шепнул:

– Старшой, ты с махоркой кулеш варил?

– Я что, дурак по-твоему?

– Чувствую себя странно…

Я пожал плечами. Размышлять об этом совсем не было времени. Как только я прикончил свою миску, в дверь хаты постучали. Я поднялся из-за стола и пошёл открывать. На пороге стояли мои приятели – Степан и Фёдор.

– Готов? – спросил Федя, с некоторым беспокойством.

– Всегда готов! – бодро, как советский пионер, хохотнул я в ответ. Но молодые казаки, конечно же, отсылочки не оценили.

Через минуту я уже вышел из дома. С семьей не прощался – ни к чему им лишние переживания. Мы с друзьями направились к быстрому и широкому ручью, что находился за деревней.

Драться решили без свидетелей, всё-таки не Троица. Да и вообще, бой был совсем не праздничный. Скорее попытка в последний раз свести старые счёты.

Вокруг ручья пахло хвоей и травами. Местами рос багульник – он уже цвёл и потому был лилово-розовым. Над нами нависало безоблачное, холодное синее небо. Ручей раздваивался, преломляясь о гигантский, покрытый мхом, валун. После этого уже два потока текли на юг, образуя удобную и давно вытоптанную бойцами площадку. В том месте, где обычно дрались, расстояние между рукавами было метра три.

Гришка с двумя его друзьями уже ждали нас там. Они усмехались, разминались, перешучивались. Но всё веселье сразу затихло, когда я подошёл вместе с Фёдором и Степаном. Пару секунд мы просто смотрели друг на друга, ничего не говоря. Потом Григорий плюнул на землю и вышел вперед. Каким бы неприятным человеком он ни был, но строго соблюдал наши устои. Я вспомнил, что настоящий Дима именно за это сохранял к нему хоть какое-то уважение.

Тогда я тоже вышел на вытоптанную площадку. Приятели Григория затихли и только смотрели на меня исподлобья. Сам Гришка сунул руки в карманы и спросил:

– На ломка или на кулаках?

– На кулаках, конечно, – усмехнулся я.

Бороться, ухватившись за пояса друг друга, мне совсем не хотелось. Нужно было преподать Гришке урок.

Казак осклабился и засучил рукава. Я проделал то же самое. Память Димы подсказала: проигрывает не тот, кто упадёт, а тот, кто переступит за ручей.

Я поднял руки перед лицом, в классической боксерской стойке. Гришка чуть согнул ноги и отклонил корпус назад. Мы начали сближаться.

Я шёл ровно, а мой противник слегка раскачивался из стороны в сторону. Ему была важна инерция, какой-то свой ритм. Он не «танцевал». Наоборот, пытался запутать меня, не дать понять, откуда полетит первый удар. Поэтому первый удар нанёс я.

У меня со школы был неплохой прямой правый. Батя поставил – учил меня дома на лапах, плюс немного спарринговали, без лишнего травматизма. Не скажу, что я стал каким-то профессионалом в боксе или уличных драках. Просто имел минимальную базу и вполне мог за себя постоять. На протяжении моей достаточно долгой жизни это умение пригождалось многократно, спасибо бате.