Текст книги "Казачий повар. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Кулешов

Соавторы: Анджей Б.
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

– Давай, отец, не отставай.

Он только кивнул, перехватил пацана поудобнее и побежал дальше. Сзади орали, палили, но пули уходили в сторону – темнота, суматоха и дождь делали своё дело.

Мы влетели в лес, когда за спиной замелькали фонари. Остановились только за ближайшей сопкой, тяжело дыша, прислушиваясь. Погони не было – видать, там у них своя кутерьма. Почти сразу же к нам выскочили и Иван с Григорием. Довольные, как черти, улыбка до ушей. Чуть ли не спорили, кто больше цинских офицеров положить успел.

Старик опустил мальчонку на землю, тяжело вздохнул, переводя дух. Потом подошёл ко мне и положил руку на плечо. В его глубоких, тёмных глазах читалась и мудрость, и какая-то бесконечная тоска.

– Казак, – сказал он по-русски, с трудом выговаривая слова. – Мы твои должники. Век помнить будем. Меня Дянгу зовут. Если надо будет – позови, я приду.

Я только головой покачал:

– Потом благодарить будете. Сейчас уходить надо. Они утром хватятся – пойдут по следам.

Дянгу махнул рукой в сторону сопок:

– За мной. Там тропа есть, звериная. Выведет к нашей стоянке.

Дянгу подхватил мальца на руки, перекинулся парой слов со своими на быстром гортанном языке, и орочи потянулись вперёд. Мы шли следом молча. Только ветки хрустели да дождь шелестел по листве.

Я оглянулся на берег – там ещё гомонили, но огни оставались далеко позади.

Мы шли за Дянгу по звериной тропе, петлявшей между сопок. Дождь никак не хотел затихать, всё ещё в спину дул сырой ветер. Орочи двигались бесшумно, отчего казались какими-то лесными призраками. Фёдор догнал меня, тронул за плечо:

– Ты глянь на Терентьева.

Я оглянулся. Иван шёл чуть поодаль, рядом с молодой женщиной. Она была высокая, с чёрными волосами, выбившимися из-под меховой шапки, в халате из рыбьей кожи, расшитом бисером. Иван что-то шептал ей, а она поглядывала на него смущённо. Улыбалась, но часто отводила взор.

– Это ж надо, – тихо сказал Фёдор. – Он из-за неё, выходит, напросился.

– Похоже на то.

Дянгу обернулся, посмотрел на нас, потом на Ивана с женщиной, и в глазах его мелькнуло что-то тёплое. Но он ничего не сказал, только по-стариковски, с пониманием, усмехнулся.

Через полчаса вышли к тому месту, где мы оставили лошадей. Они стояли смирно, только ушами прядали. Буряточка, завидев меня, тихо заржала.

– Живые, родненькие, – Гаврила Семёнович подошёл к своему коню, потрепал по холке. – Ну что, казаки, грузимся.

Орочи смотрели на лошадей с уважением. Дянгу погладил Буряточку по морде, что-то сказал на своём языке.

– Хвалит, – перевёл он, почему-то обращаясь к себе в третьем лице. – Дянгу говорит, хороший конь, дух в нём сильный.

– Ты по-русски хорошо понимаешь, отец, – заметил Григорий.

– Торговать надо, – Дянгу развёл руками. – С купцами говорить надо. По-орочски купцы не говорят.

Мы усадили самых уставших на лошадей. Остальные, с детьми на руках, шли пешком. Несколько женщин выгребли из своих жилищ самое необходимое, связали узлы из кожи и закинули на спины.

Мы, казаки, разбились на две группы. Гаврила Семёнович с глазастым Григорием впереди. Я с Федей и Иваном замыкали, поглядывая назад, не пошлют ли богдойцы погоню.

Иван шёл рядом с девушкой, и она явно занимала его куда сильнее, чем армия Цин. В какой-то момент мы поровнялись.

– Давно? – спросил я тихо, когда Иван оказался рядом.

Он понял. Поглядел на девушку, улыбнулся как-то смущённо.

– Ну как ты раненную в лагерь принёс. Мы тогда на торги ездили. Она там с отцом была, с Дянгу. Я как увидел… – он замолчал, подбирая слова.

– И что молчал, когда сюда ехали?

– А чего говорить? – Иван пожал плечами. – Сотник бы не пустил. Скажи я, что из-за девки прошусь, он бы и слушать не стал. А тут дело, сам понимаешь.

Девушка повернулась к нему, что-то спросила на своём. Он ответил коротко, по-орочски. Она улыбнулась.

– А ты язык знаешь? – удивился Фёдор.

– Учу, как могу. Дянгу помогал, когда на торги приезжали. Он мужик хороший, хоть и старый. Дочку за меня отдать хочет, как обживёмся, – Иван осекся, глянул на меня.

– Ну теперь отдаст, – усмехнулся Федя. – Ты её спас, можно сказать.

Дянгу шёл рядом с нами, слышал разговор, но молчал. Только в темноте поблёскивали его амулеты на груди.

– Отдаст, – вдруг сказал он. – Если Дянгу с Чуруной до весны доживут, то отдаст.

Иван посмотрел на него, хотел что-то сказать, но только кивнул.

Дорога тянулась долго. Дождь превратил относительно проходимую тропку в сущий кошмар. Теперь уже скорая зима не пугала, наоборот, я надеялся, что поскорее ударят морозы и проклятая грязь схватится.

Но грязь только чавкала под копытами. Лошади шли тяжело, то и дело вязли и вздыхали. Орочи, напротив, молчали. Даже дети не плакали. Мы тоже помалкивали – каждый думал о своём.

К лагерю подошли уже под утро. Частокол темнел на фоне едва алеющего неба. Рассвет с трудом пробивался через тучи. У ворот нас встретили казаки с фонарями.

– Живые! – крикнул кто-то.

– Все живы, – ответил Гаврила Семёнович. – Принимайте гостей.

Терентьев первым пошёл к лошадям, помогая спуститься на землю самым немощным и уставшим. Когда закончили со стариками, начали и остальных устраивать под большим навесом.

К тому времени вышел к нам и хмурый, невыспавшийся Травин.

– Докладывайте, казаки.

Гаврила Семёнович ещё возился с орочьими детками. Поймав мой взгляд, урядник махнул рукой – докладывай, мол, сам. Тебе доверяю. Тогда я и рассказал всё коротко: о богдойцах, о размытой к чёртовой матери тропе, о пленных и возможной погоне. Сотник слушал молча, потом кивнул.

– Орочей разместите у костров. Пусть обогреются, поедят. У нас пусть остаются сколько хотят, мы обещали их защищать. Устроить бы им жилища получше, но это дело завтрашнее. Вы тоже отдохните. Утром круг созовём.

Мы повели орочей к кострам. Женщины грели руки над огнём, дети жались к ним. В котле ещё оставалась тёплая уха, которую мы быстро разложили по мискам. На счастье, всем хватило.

Иван сидел рядом со своей Чуруной и не сводил с неё глаз. Она улыбалась казаку, поправляла сбившуюся шапку.

– Ну дела, – Фёдор покачал головой. – А мы и не знали.

– Это ты слепой, потому что, – Григорий зевнул. – Как Терентьев перестал каждый день люльку курить, да к бутылке прикладываться, я сразу сообразил. Бабой запахло.

Федя смущённо рассмеялся. Я же всё смотрел на Дянгу. Старик сидел у огня, глядел на дочь и на Ивана. Он явно о чём-то думал о своём, но я никак не мог понять, о чём. И вот, странное дело. Дянгу был моего возраста. Ну, моих лет, до того, как я в этом молодом теле очутился.

Заметив мой взгляд, Дянгу словно вздрогнул. Повернулся ко мне, похлопал рукой по полену, на котором сидел. Мол, давай, казак. Присаживайся.

Я опустился рядом с Дянгу на сосновый чурбак. Старик молча смотрел в огонь. Я наконец-то расслабился. Смог вытянуть ноги, улыбнуться. Мне нравился звук того, как потрескивают сырые дрова.

– Устал, – сказал наконец Дянгу.

Он повернулся ко мне, поглядел долгим взглядом.

– У тебя дети есть, казак?

Я пожал плечами. В этом теле – нет. А в прошлой жизни… и жена была, и дочка, и внуки. Я их почти не видел последние годы. Дочка в Питер уехала, учиться, да так и осталась. Зять хороший, толковый парень. Внуков я и не нянчил почти. Работа, школа, пенсия… А теперь вот сижу у костра с орочским стариком, и он спрашивает про детей.

Я так и не смог ничего ответить. Дянгу кивнул, будто понял что-то своё.

– Дянгу тоже дочку одну вырастил. Сыновей богдойцы убили. Давно, ещё когда она маленькая была. – Он помолчал. – Теперь Иван есть. Хороший казак. Чуруна его любит. Дянгу видит.

Так, стоп! Что значит «тоже», я же молчал? Мы помолчали. Где-то в лагере заржала лошадь, кто-то крикнул во сне. Дождь уже стоял плотной стеной, ветер завывал. Костёр под навесом казался единственным островком покоя.

– Ты другой, – вдруг сказал Дянгу. – Другие казаки есть, и ты есть. Ты как старик внутри. Дянгу чувствует.

Я вздрогнул. Он смотрел на меня всё так же спокойно, без тени удивления или насмешки. Хотел было рот открыть и сказать что-то, но старик продолжал говорить сам:

– Дянгу много лет живёт. Видел шаманов, видел людей, которых духи трогали. Ты не трогали. Ты… другой. – Он постучал себя пальцем по виску. – Там у тебя два человека живёт. Один молодой, один старый. Старый сильнее.

Я не знал, что ответить. Просто смотрел на него и молчал.

– Не бойся, казак. Дянгу никому не скажет. Дянгу должник твой. – Он положил руку мне на плечо. – Спи. Утром кровь будет.

Я кивнул, поднялся. Попрощался с казаками, подмигнул Терентьеву. Он показал мне кукиш, но тоже улыбнулся в ответ.

До землянки я пробежался, чтобы поменьше намокнуть. Внутри было темно, только жирник едва теплился. Умка лежала всё так же, укрытая тулупами. Я подошёл, потрогал прохладный лоб. Девушка дышала ровно.

Я разделся, обтёр голову и тело сухой тряпицей. Сложил вымокшие вещи у очага, чтобы хоть немного просохли. Переоделся в свою старую, ещё со станицы одежду. И улёгся на шкуры, что расстелил на полу землянки. Нужно было урвать хотя бы пару часов сна.

Казаки собирались у большого костра неспешно – кто с кружкой, кто просто так, руки погреть. Орочи держались чуть поодаль, только Дянгу сидел у самого огня.

Старик смолил свою трубку. Была она железной, с длинным прямым мундштуком и круглой головкой величиной с куриное яйцо. Он набивал её не спеша, пальцем утрамбовывая табак в головке. Потом вытянул из костра уголёк, бросил поверх табака и с присвистом затянулся.

– Дянгу старый, – сказал он, перехватив мой взгляд. – Курить любит. Табак у Дянгу свой, сам сушил. Крепкий, русским не понравится.

Я кивнул. От его трубки и правда пахло не махоркой – чем-то терпким, чуть сладковатым, с дымком и пригоревшей травой. Наблюдая за Дянгу, я и не заметил, как казаки стали собираться в круг. Тряхнув головой, я подошёл к своим.

Травин вышел в круг, снял фуражку. Подождал, пока стихнут разговоры, обвёл всех спокойным, но уставшим взглядом.

– Казаки! – начал он. – Дело такое. Богдойцы рядом. Сколько точно – не поняли, в суматохе не сосчитать. Может, двести, а может, все триста. И, судя по следам, пушки у них есть или скоро подвезут. Орочье стойбище вырезали и, может быть, скоро будут здесь.

В кругу загудели. Кто-то выругался сквозь зубы, кто-то, напротив, начал бахвалиться. Терентьев погрозил храбрецу кулаком, и тот замолчал.

– Тихо! – Травин поднял руку. – Выбор у нас небогатый. Либо в крепости отсиживаться, либо в поле бить. В крепости – частокол у нас крепкий. Но сами должны понимать, у богдойцев пушки. А в поле – грязь. Наша главная сила, казачья, верхом драться. Только вот конница в этой жиже по брюхо пойдёт. Тоже не сахар.

Травин закончил, надел фуражку и отошёл в сторону. Несколько секунд все только глядели друг на друга, да размышляли. Наконец Гаврила Семёнович крякнул, почесал рябую щеку и вышел вперёд.

– Я так скажу, Михаил Глебович. В крепости нас заморят. Еды у нас на неделю, не больше. А у них обозы, они долго простоят. Если пушки подтащат, стены рухнут. Так что, братишки, что угодно, но не за стенами отсиживаться.

Терентьев шагнул в круг следующим, раздвинул плечом молодняк.

– А если ночью ударить? Как тогда, с пушками? Пока они спят, подобраться, шуму наделать…

– Какое ночью! – перебил его рябой урядник. – Дожди который день, они мокрые спят, небось. Чуткие, как псы. Подберёшься тут…

– Племена надо звать, – сказал я, выходя в круг. – Орочи, нанайцы, гольды. Они лес знают, грязь им не помеха. Если вместе ударим – у нас не сотня, а триста стволов будет.

– Ага, и пока мы их соберём, богдойцы придут, – с сомнением произнёс Григорий.

– Успеем, – ответил я. – Я верхом, за день обернусь.

– Один? – спросил Травин.

– Дянгу с собой возьму. Он с ними говорить будет.

Дянгу поднялся с корточек, подошёл ближе к нам. В свете костра блеснули его амулеты.

– Казаки, – сказал он по-русски, медленно, но твёрдо. – Дянгу пойдёт. Орочи пойдут. Дянгу с нанайцами говорит, с гольдами говорит. Они послушают. – Он помолчал. – Дянгу старый, а помнит. Когда русские пришли, они не убивали. Торговали, помогали. Богдойцы убивают. Нанайцы помнят. Гольды помнят. Придут.

В кругу зашумели, но уже по-другому. Кто-то крикнул: «Любо!», кто-то закивал. Травин поднял руку и, дождавшись наконец тишины, произнёс:

– Значит так. Жданов, бери Дянгу и дуй к нанайцам. Ваня, найди себе тоже проводника и к гольдам. Остальные готовятся к бою. Если к вечеру послезавтра не вернётесь, помянем тебя, умника.

– А если они сами раньше сунутся? – спросил Фёдор.

– Значит, встретим, – жёстко ответил Травин. – Частокол у нас есть, ружья есть. Продержимся. А вы пошевеливайтесь. Время не ждёт.

Я кивнул. В кругу заголосили, но возражать никто не стал. Только Григорий подошёл, да похлопал по плечу:

– Вертайся, Жданов. Мне без тебя скучно будет.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА. Продолжение здесь: /work/565542