Текст книги "Казачий повар. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Кулешов

Соавторы: Анджей Б.
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

– Отошли назад, а то я его прикончу! – продолжал надрываться Крытин.

Так он всю Читу на ноги поднимет. Впрочем, нам-то это было только на руку.

– Прикончишь – сам следом отправишься, – процедил я, снова вскидывая револьвер.

Гриша, оставшийся у распахнутого окна первого этажа, целился в Крытина, но в этот момент из темноты двора грохнул выстрел. Я увидел, как Гриша дёрнулся, схватился за бок и начал оседать, выронив оружие. Он попытался удержаться на ногах, но силы оставили его, и казак тяжело рухнул на пол прямо под подоконником.

– Гриша! – заорал я, но ответа не последовало.

Ещё один слуга с допотопным ружьём вынырнул из-за телеги и кивнул своему хозяину, лихорадочно принимаясь перезаряжаться. Крытин же мерзко рассмеялся:

– Один готов, – прошипел он. – Осталось двое. Считай, уже покойнички.

Я выстрелил в слугу, но пуля ушла «в молоко». То ли рука дрогнула из-за того, что штабс-капитан был в опасности, то ли ещё из-за чего. Никогда же раньше на меткость не жаловался!

Крытин, воспользовавшись моей заминкой, с нечеловеческой силой швырнул в меня Алексея Алексеевича, как мешок с мукой. Я едва успел подхватить штабс-капитана, и мы оба повалились на траву.

– Я вас сглазил, дурачки! – безумно вращая глазами, прошипел Крытин. – Ни одна пуля в цель не попадёт, когда колдун в своей власти, и луна безбожная ему улыбается!

– Ты безумец, а никакой не колдун!

Я осторожно уложил офицера на землю и снова вскочил на ноги. Старик стоял в полный рост, абсолютно уверенный в своей неуязвимости. Слуга уже почти перезарядил ружьё. Я выстрелил в колдуна. Почти в упор, между нами было от силы метров пять! Нельзя было промахнуться, никак нельзя… Но рука отчего-то дрогнула, и пуля лишь высекла щепки из старой телеги.

– Так не бывает, – шепнул я сам себе.

Крытин залился безумным, бесноватым хохотом.

Глава 14

Я перевёл дух, пытаясь унять дрожь в руках.

Что-то было не так. Не в колдовстве Крытина, а в самом старике. В том, как гордо он стоял прямо под пулями. Будто и впрямь верил, что неуязвим. И словно эта вера наделяла его невероятной силой.

Слуга у телеги наконец зарядил ружьё. Вскинул его, целясь прямо в меня. Чёрное дуло смотрело мне в грудь, в то время как мой револьвер был направлен ему в голову. И тут позади грохнул выстрел.

Алексей Алексеевич приподнялся на локте и выстрелил из своего револьвера. Пуля вошла слуге в живот, но тот всё же успел дёрнуться и нажать на спуск.

Штабс-капитан вскрикнул, выронил револьвер и схватился за плечо. Тёмное пятно быстро расползалось по мундиру. Крытин даже не подумал воспользоваться этим преимуществом. Он просто начал выплясывать посреди двора, потрясая своими костяными амулетами и злобно вереща.

– Ваше благородие! – рванулся я к штабс-капитану, но он остановил меня жестом.

– Стой, Жданов, – прохрипел офицер, морщась от боли. – Слушай. Его сила не столько в колдовстве, сколько в твоей собственной голове.

– Да понимаю я!

– Ты поверил, что он неуязвим, – упрямо цедил Алексей Алексеевич, глядя мне прямо в глаза. – И оттого мажешь. Так не ты первый! Он страхом тебя убьёт, ему и нож не нужен.

Я глянул на Крытина. Тот перестал смеяться и теперь смотрел на нас настороженно, как старый, хитрый зверь. А потом вдруг его рожу перекосило какой-то особенно гадкой ухмылкой.

– Возьми себя в руки, Жданов, – твёрдо сказал штабс-капитан. – Ты ж казак.

Я глубоко вздохнул. Сжал револьвер покрепче. Верил ли я в его колдовство? После того, как сам оказался после смерти в чужом теле? После того, как приготовленные мною блюда ставили людей на ноги или делали их чертовски сильными? Поверил, несмотря на всю свою советскую атеистическую закалку, и тем самым дал сумасшедшему старику власть над собой!

Я прицелился. Крытин вдруг замер, посмотрел на меня с вызовом. Моя рука с револьвером наконец-то перестала дрожать.

Но безумец оказался быстрее. Он рванул ко мне с такой прытью, что я даже не успел выстрелить. Крытин врезался в меня, выбил из рук револьвер, и мы оба рухнули на землю. Пальцы его мёртвой хваткой вцепились мне в горло, ногти впились в кожу. Я захрипел, пытаясь сбросить старика, но силы в этом высохшем теле оказалось немерено.

– Думал, я старый? – прошипел он мне в лицо, и от его дыхания разило гнилью и хвоей. – Думал, легко меня взять? Я тридцать лет так чужую жизнь и силу краду! Тридцать лет! Никто, никто не смел…

Я задыхался. Перед глазами поплыло. Но я уже понимал, что сила безумца кроется только в его вере в собственную неуязвимость. И в моём страхе. Убей веру – и Крытин превратится в жалкого, сумасшедшего старика.

Я рванулся, извернулся и, вместо того чтобы бить, сдёрнул с его шеи амулеты – костяные фигурки, высохшие лапки, какие-то тряпичные мешочки на шнурке. Дёрнул так, что шнурок лопнул. Крытин взвизгнул, отпустил моё горло и попытался схватить амулеты, но я уже накинул их на свою шею.

– Всё, – выдохнул я, глядя ему в глаза. – Забрал я твою силу.

Крытин замер. Глаза его забегали, расширились. Он попятился, споткнулся и повалился на спину, продолжая отползать.

– Нет, нет, не может быть… – забормотал он, тряся головой. – Ты не можешь… это моё… моё…

Крытин тонко и жалобно завыл. В этот момент из окна раздался треск. Я поднял голову. Гриша с трудом перелезал через подоконник на улицу, хватаясь рукой за бок. Вся рубаха в крови, лицо белое, но глаза горят.

– Гриша! – крикнул я. – Живой?

– Живой, – прохрипел он, спрыгивая на землю и пошатываясь. – Но этому гаду… этого я не прощу.

Он, пошатываясь, подошёл к старику. Крытин, увидев его, заскулил ещё громче и попытался отползти. Тогда я потряс костяными амулетами на шее, и безумца оставили последние силы.

– Ваше благородие, – Гриша покосился на Алексея Алексеевича, который, зажимая плечо, с трудом сел у стены. – Скажите слово. Живым брать?

Штабс-капитан долго смотрел на Крытина, потом перевёл взгляд на нас.

– Колдун ваш, – устало усмехнулся он. – Разбирайтесь сами.

Гриша кивнул. Вскинул револьвер и выстрелил. Крытин дёрнулся и затих.

Я выдохнул. Подошёл к Грише, подхватил его, чтобы не упал. Мы стояли, тяжело дыша, и смотрели друг на друга.

– Господа, – позвал Алексей Алексеевич. – Гляньте-ка на это L’œuvre du Très-Haut Tout-Puissant.

Мы обернулись. Штабс-капитан разорвал рукав и во все глаза смотрел на свою рану. Я подошёл ближе и не поверил: кровь остановилась, края раны медленно стягивались.

– Чай, – догадался я. – Гуранский.

Гриша разорвал рубаху на боку – там, куда попала пуля. Рана тоже медленно затягивалась.

– Это что ж выходит, – пробормотал он. – Мы теперь бессмертные?

– До утра, – усмехнулся я. – А там до докторов дотерпим.

Мы стояли втроём посреди двора над телом убитого. За забором уже слышались голоса, к нам бежала подмога. Алексей Алексеевич устало вытер пот со лба и вздохнул:

– Хорошо вам, казакам, живётся. А мне ещё генерал-губернатору докладываться.

Дальше всё пошло как по маслу.

Пришли казаки и солдаты вместе с самим Муравьёвым. Тело быстро унесли, пообещав похоронить за пределами кладбища – Богу такая грешная душа ни к чему. Мы же с Гришкой наконец вернулись в казарму и отоспались.

Утром мы выстроились вместе с другими казаками, которых привёл Травин. Штабс-капитана нигде не было. Сотник провёл смотр, прошёлся по нашим папахам и вообще «разбойничьему виду, для забайкальского казака неприемлемому». Отправил перешиваться, так что уряднику Гавриле Семёновичу пришлось распотрошить отрядную кассу. Почти всё время до самого обеда мы провели у портных.

Конечно, обшить такую ораву за день было сложно – с нас только мерки снять и успели. Зато обещали форму пошить строго по забайкальскому уставу. Поскольку все мы были конными, то и обмундирование полагалось соответствующее: Тёмно-зелёные мундиры с желтыми погонами. Шаровары с желтыми же лампасами и папахи с околышами того же цвета. Можно было носить и фуражки, тоже тёмно-зелёные.

Бурки тем, кто ими владел, Травин разрешил оставить. Простые солдатские шинели, что привезли с собой почти все молодые казаки, тоже трогать не стал. Чем ближе к китайской границе мы будем подходить, тем холоднее станет. Успеть бы до зимы добраться да какие-то времянки построить.

Закончив с мерками, мы оказались предоставлены сами себе. Травин приказал обождать, пока закончат с формой. Гришка запил. Не с горя, а так – поминал покойницу Стерхову да и всех несчастных жертв Крытина. Мне же всё равно была нужна компания, так что я пошёл донимать Фёдора.

– Слушай… я хочу человека одного навестить. Сдаётся мне, ты тут уже истосковался, яхонтовый. Хочешь со мной прогуляться?

– К кому?

– К Завалишину. Мы с Гришей его сына спасли недавно. Интересный дядька, и, может быть, знает, куда наш штабс-капитан запропастился.

– А, к чёрту тебя, Митька, – улыбнулся Фёдор. – Пойдём, всё равно баклуши бить.

Я похлопал друга по плечу, и мы вместе покинули казармы. Лошадей седлать не стали – денёк стоял погожий, пройтись было только в радость. Мы очень скоро оказались у скромного двора Завалишина. Фёдор почему-то прошёл дальше. Я остановил друга.

– Ты куда это?

– Ну, ты ж сам сказал про дом какого-то Завалишина? – пожал плечами казак и указал на совершенно другое строение.

Я проследил за его рукой. Ночью мне было совсем не до того, чтобы разглядывать соседские дома. Метрах в пятидесяти от нас стоял особняк. Двухэтажный, с мезонином и балконами. Конечно же, всё ещё деревянный, но выглядел этот домик куда богаче и краше. И куда больше подходил ссыльному дворянину, чем изба, в которой ютились Завалишины.

– Нет, Федя, нам не сюда, – покачал головой я и повёл друга к калитке.

Войдя во дворик, Фёдор огляделся, чуть сдвинул фуражку и почесал затылок.

– Как-то всё обыденно, – сказал он.

У нас под ногами как раз пробежала курица.

– Чуи, мы дома, – не смог удержаться я.

– Ты опять каких-то словечек у бурят нахватался? – неодобрительно покачал головой казак.

На крыльцо, услышав наш разговор, вышел Завалишин. Он сперва не понял, что вообще происходит. На его умном, волевом лице отразилось недоумение, затем – решимость. Бывший декабрист явно был готов к новым гонениям. Но, узнав меня, Дмитрий Иринархович улыбнулся.

– Гостей не ждал, но вам всегда рад, казаки! – сказал он.

– Знакомьтесь, Фёдор, мой надёжный друг, – представил я товарища.

Тот вышел вперёд. Было ли дело в том демократизме, за который пострадали декабристы, или же это Чита и ссылка смыли с Завалишина всю дворянскую заносчивость, но он без обиняков пожал Феде руку. Тогда подошёл и я. Мы обменялись рукопожатиями, Дмитрий Иринархович открыл дверь и крикнул:

– Танечка, завари чай – у нас гости.

Внутри меня что-то на секунду оборвалось. Имя жены, оставленной в прошлой жизни, всё-таки кольнуло под ложечкой. Я тряхнул головой, прогоняя воспоминания. Ничего уже не вернёшь. Жизнь я прожил хорошую, нужно быть благодарным за то, что дали второй шанс.

Мы вошли в дом. Васька – младший Завалишин – подбежал к нам и уставился на нашу новенькую форму.

– Как вырастешь, пойдёшь в казаки? – спросил я.

– Конечно, пойду! Я шашкой хорошо махать умею! – сразу же выпятил грудь малец.

Старший Завалишин покачал головой, но ничего не сказал. Его жена уже поставила на стол сперва поднос, а уж на него – самовар. Сапогом, вопреки виденному в фильмах, она его не раскочегаривала. Как вежливый человек, я должен был поддерживать беседу с Дмитрием Иринарховичем и его сыном, но, слава Богу, эту работу взял на себя Фёдор. Болтуном он, конечно, не был, а вот добряком и рубахой-парнем – ещё каким.

Я же с интересом наблюдал за действиями жены Завалишина. Хоть убей, но даже в своей голове не хотелось её по имени звать. Сняла она с самовара крышку. Внутри, оказывается, была труба. Женщина ковшом залила в самовар воду – не в трубу, а в само «тулово». Вода дошла до того места, где «тулово» сужалось, как горлышко. Затем хозяйка закрыла крышку, но труба так и осталась снаружи.

Следом она бросила в трубу несколько крупных кусков угля и три-четыре тонкие деревянные дощечки. Открыла печку, вытащила оттуда щипцами горящую головешку и тоже пустила в дело. Когда топливо разгорелось, женщина надела на первую трубу колпачок, а сверху водрузила ещё одну, уже в форме буквы «Г» – видимо, чтобы дым уходил.

– Принимай, – с улыбкой сказала она мужу.

Дмитрий Иринархович погладил её по плечу, шепнул что-то ласковое, а потом извинился перед Федей и подошёл к самовару. Он откуда-то извлёк небольшие меха и вставил их в незаметное отверстие у самого донышка.

– Богато живут, – шепнул мне Фёдор.

– Дорогая штука? – спросил я тоже не повышая голоса.

– Чего шепчетесь? – правая бровь Завалишина удивлённо взметнулась вверх.

– У нас в станице сапогом раздувают, – развёл руками Фёдор.

– Ну, грешен, – согласился Завалишин. – Всякому человеку хочется себе жизнь упростить.

Хозяин начал раздувать мехами жар в самоваре. Его сын уселся на лавку, к нему присоединилась и хозяйка. Женщина взяла в руки старую, потрёпанную книгу. Уже не обращая на нас внимания, начала читать что-то с Василием. Точнее, мальчик послушно читал (не слишком хорошо для своего возраста), а жена Завалишина помогала с особенно трудными словами. Я прислушался – вдруг что-то знакомое?

– Ничто так не убивает время и не сокращает путь… как упорная, всепоглощающая мысль, – по слогам читал мальчик.

Я глянул на Федю, тот пожал плечами. Вдруг в дверь постучали. Женщина сразу же спрятала книгу. Я положительно ни черта не понимал.

– Открыто! – крикнул Дмитрий Иринархович.

Дверь через мгновение отворилась, и в дом вошёл штабс-капитан. Он усмехнулся, увидев нас, и начал стягивать перчатки.

– Как почуял, – с усмешкой заявил Завалишин.

– Чай? – спросил Фёдор.

– Запрещёнку, – ответил Алексей Алексеевич, проходя к нам.

Он обменялся рукопожатиями с Завалишиным. Мы с Фёдором отдали штабс-капитану честь.

– Вы б хоть окна закрывали, когда читаете, – продолжил штабс-капитан, а потом устало кивнул. – Продолжайте, это не моё дело.

Женщина кивнула и снова извлекла книгу. Я попытался приглядеться к обложке. Книга была переплетена заново, и, судя по ветхому состоянию, не в первый раз. Василий продолжил чтение:

– Внешнее существование человека похоже тогда на дремоту…

– Что-то знакомое… – пробормотал я себе под нос.

– Не дай Бог, – улыбнулся Алексей Алексеевич, и я про себя проклял его тонкий слух.

– Как встреча с Муравьёвым? – спросил его Завалишин.

– Всё уладили, если ты о Крытине.

– Когда отбываешь?

Мы с Фёдором переглянулись. То, что Алексей Алексеевич обращался к Завалишину на «ты», еще куда ни шло. Но вот то, что тот не выкал его благородию, уже наводило на подозрения. При этом я точно помнил, что в церкви тот обращался к штабс-капитану на «вы», как и положено. И когда только так сблизились?

– Ещё пару дней попользуюсь гостеприимством Николая Николаевича, – ответил штабс-капитан.

Василий между тем продолжал читать:

– Во власти такой вот галлюцинации, д’Ар… д’Артаньян…

У меня глаза на лоб полезли. Но поскольку Алексей Алексеевич говорил о «запрещёнке», я не стал ничего выспрашивать у младшего Завалишина и его матери. Подошёл ближе к штабс-капитану и очень тихо, почти шёпотом, обратился к нему:

– Ваше благородие, а что… «Три мушкетёра» запрещены?

Я даже не знал, что их на русский переводили до советской власти! Штабс-капитан с улыбкой кивнул мне:

– Указом его Императорского Величества Николая I, долгих лет ему здоровья.

Очень хотелось сказать что-то вроде «понял, отстал», но я сдержался. Завалишин к тому времени отложил меха в сторону.

– Кстати говоря, Алексей, – совсем уж панибратски обратился он к штабс-капитану, – ты всё-таки поделишься со мной сокровищем?

– Я же обещал, – ответил тот.

Алексей Алексеевич извлёк из поясной сумки небольшой журнал. Он положил его на стол, и я прочитал на обложке: «Москвитянин».

– Здесь весьма недурственный перевод на русский «Макбета». Михаил Николаевич хорошо постарался, – сказал штабс-капитан.

– Да, я помню его перевод Гёте, – кивнул Дмитрий Иринархович. – Спасибо большое, Алексей. Всё-таки ты золотой души человек.

– Я просто очень ценю образованных людей. За сим откланяюсь.

Он снова обменялся рукопожатиями с хозяином дома, а потом повернулся к нам. Мы с Федей вытянулись по стойке смирно и отдали штабс-капитану честь.

– Казаки, вы больше не в моём распоряжении. Но, может, ещё увидимся. Я обещал вашему приятелю Гордееву журнальчик. Да и тебе, Жданов, на пользу пойдёт.

– Будем рады свидеться, ваше благородие, – по-простецки сказанул Фёдор.

Алексей Алексеевич усмехнулся, кивнул нам и добавил на прощание:

– Помолюсь за вас ещё, казаки.

И с этими словами штабс-капитан нас покинул. Чай между тем был готов. Я пропустил момент, когда на самоваре оказался крупный заварочный чайник, и, отвлекшись на Алексея Алексеевича, не заметил, как и какой чай заварили. Завалишин налил его в пять больших кружек, поставил на стол блюдо с пряниками. Фёдор посмотрел на меня, и я сразу понял, о чём он.

– Дмитрий Иринархович, мы помолимся перед чаем? – спросил я.

– Бога ради, казаки, – улыбнулся он.

– Не по-порядку, – качнул головой Фёдор. – Старший в доме должен молитву читать, а не гости.

– Тоже верно, – кивнул Дмитрий Иринархович. – Господи Иисусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу и питие молитвами Пречистой Твоея Матери и всех святых Твоих, яко благословен во веки веков.

Мы перекрестились. Василий сделал это не слишком уверенно, то и дело поглядывая на отца. Значит, молитва в их доме звучала не так уж и часто. После этого мы принялись за чай.

Оказался он на удивление мягким. Не слабо заваренным, а именно мягким. В котелке чай всё равно чуть горчил, а к тому же у этого был интересный привкус «дымка». Я с удовольствием отпил из чашки и улыбнулся. Завалишин положил передо мной пряник. Кивнув в знак благодарности, я откусил кусочек.

Пряник был не обычным, а с изюмом. Я немного подивился тому, что в доме ссыльного Завалишина был изюм, но пряник был слишком вкусным, чтобы открывать рот для глупых вопросов. Зато Федька не удержался:

– Дмитрий Иринархович, а вот… дом рядом с вами, двухэтажный. Он чей?

– Сейчас уже купца какого-то… но он редко там бывает. Купил у моих друзей, когда те поехали на Петровский завод.

– Друзей? – спросил я, с трудом оторвавшись от пряника.

– Нарышкины, – ответил Дмитрий Иринархович. – Елизавета Петровна его ещё в двадцять восьмом построила. А потом следом за Мишкой уехала.

Про Михаила Михайловича Нарышкина я со школьной скамьи ещё что-то помнил. Великий был человек, и тоже декабрист. К счастью, переживший ссылку и вернувшийся потом на государственную службу.

– Слышал, большого сердца человек, – сказал я.

Дмитрий Иринархович кивнул. На пару минут разговоры смолкли. Я спокойно доел пряник и потянулся за следующим. Мне положительно был необходим этот рецепт! Хотя как я в походе печь что-то собрался?.. Второй пряник и вовсе взорвал мои вкусовые рецепторы. То есть в своём-то времени я бы даже не удивился, но в тысяча восемьсот пятидесятых!

О, я был поражён. Вкус был чуть острым, чуть сладковато-пряным, и послевкусие ещё оставалось надолго. Ошарашенный, я поглядел на хозяина дома, потом на хозяйку.

– Дмитрий Иринархович… – сообразил я. – Где вы раздобыли кардамон⁈

– Ого, – удивленно улыбнулась жена Завалишина.

– А казак-то не простой, – кивнул Дмитрий Иринархович. – Я просто очень добрый человек, тёзка. А добрым людям добрые люди всегда помогут.

– И всё же… Дмитрий Иринархович, а можно у вас рецепт попросить? Мне, может, и не удастся в ближайший год у печи постоять, но вкусно же – пальцы откусишь!

Супруги Завалишины переглянулись. Потом хозяин кивнул, а хозяйка вышла из комнаты. Она вернулась спустя минуту, держа в руках старую книгу в кожаном переплёте. Раскрыв её и положив на стол, стала водить пальцем по пожелтевшим страницам.

Книга была рукописной. Посмотрев на это сокровище, я не поверил своим глазам. Это было до безумия похоже на «Поваренную книгу декабриста», о которой мне рассказывали в кулинарном техникуме. Вот только в моём времени эта книга хранилась в каком-то музее…

Глава 15

Фёдор уставился на меня.

– Митька, ну если ты решил рецепты вычитывать, то я пойду, наверное? А то это надолго, – сказал он.

Я на секунду отвлёкся от книги, глянул на друга и подумал чуток:

– Дай мне чутка времени, ладно?

Федька кивнул. Он быстро распрощался с хозяевами, явно не желая слушать про готовку. Конечно же, я был ему за это благодарен.

– Книжку берегите, – обеспокоенно попросила жена Завалишина. – Лизонька её для меня сама переписывала.

– Нарышкина, – пояснил Завалишин. – Не сомневайся, тёзка. Тебе нужнее – неизвестно ведь, что ещё в пути может приключиться.

Я кивнул. «Поваренная книга декабриста» – это современное название. Я открыл титульный лист. На нём размашистым, но изящным почерком было выведено настоящее, весьма и весьма объёмное название:

'Новейшая и подробнейшая со всякою точностию обработанная поваренная книга для опытных: кухмистер, приспешник, кондитор и дистиллятор.

Состоящая в шести частях, содержащая в себе: как приготовить самые вкусные скоромные и постные кушанья по вкусу для всякого состояния особ; как готовить всяких родов новейшие рагу и соусы; делать ныне употребительнейшие пирожные, масло и сыр. Кондитерские наставления, как срывать всякие летние плоды и сберегать их, варить разные варенья, компоты, ягодники, мармелады, сиропы, цветы и консервы; делать бисквиты, десертные кремы, мороженое, желе, пастилы, французские конфеты, пирожки миндальные разного рода, коврижки и пряники. Правила как варить меды, гнать разные благовонные воды, составлять водки, наливки, ликёры, ратафии, разные домашние напитки, вина и проч., как солить огурцы и грибы; с присовокуплением наставления, как содержать и произращать всех родов огородные овощи, коренья и травы, как оные сушить и впрок заготовлять и прочая'.

У меня даже глаза заболели, пока я всё это читал. В некоторых словах были ошибки, где-то предложения начинались с маленькой буквы, а где-то стояли совершенно неинтуитивные сокращения. Но общий смысл я понял.

На первых страницах были самые разнообразные рецепты столичной кухни. Все эти миндальные коврижки, новейшие рагу и наливки.

Пролистав в конец книги, я обнаружил уже знакомые мне забайкальские рецепты: жарёха, бурятские буузы. Особенно меня заинтересовали казачьи пирожки. В самом рецепте было написано «казацкие», но я решил простить переписчице эту оплошность.

Так или иначе, всё стало понятно. Оригинал книги – не тот, что я держал в руках, а настоящий, печатный – приехал в Забайкалье вместе с первыми декабристами. Поэтому там было множество рецептов куда более дорогих, чем мог себе позволить простой житель этого края: ссыльный ли, казак или старовер. Потом книгу переписывали от руки, передавали от одной семьи декабристов к другой. И постепенно она заполнялась уже местными рецептами из тех продуктов, что легко (или относительно легко) можно было раздобыть в Забайкалье.

Я поблагодарил хозяев и попрощался с ними. Потрепал Василия по голове и вышел на улицу, держа под мышкой поваренную книгу.

Фёдор, скучая, опирался о заборчик. Увидев в моих руках внушительный фолиант, непонимающе покачал головой.

– И как ты его с собой тащить собрался? – вздохнул казак.

– Да как-нибудь утащу, – улыбнулся я.

Федька ничего не ответил. Мы вышли со двора Завалишиных и отправились обратно в казармы. Я же всё не мог отделаться от внезапного озарения… а не рано ли я отказался от мысли, что убийца был один? Телега и слуги, конечно, многое объясняли. Но не всё.

Былое облегчение, что пришло ко мне после смерти Крытина, начало медленно развеиваться, как утренний туман.

Мы подошли к казарме. Я аккуратно завернул книгу в ткань и положил её в свой походный мешок. Потом снова вышел на улицу, уже в одиночестве. Федька присоединился к другим казакам, игравшим в бабки. Кровати те поставили одна на другую, освободив себе место в и без того просторной казарме. На деньги играть было грешно, так что казаки с превеликим удовольствием обменивались щелбанами.

Мне нужно было найти Григория, чтобы поделиться с ним опасениями насчёт подельников безумного Крытина. Я знал, что находится он сейчас в питейном доме, поэтому сразу же направился туда. И успел как раз вовремя.

Стоило мне подойти к заведению, как из дверей вылетел незнакомый мне казак. Вылетел и растянулся на земле. Нос бедолаги был разбит. Следом на пороге появился красный как дьявол Григорий – разве что пар из ушей не валил. Тут же ещё пара казаков схватила его за руки и попыталась оттащить назад.

– Отпустите, вы же сами слышали, что он сказал! – взревел Григорий.

Я решил дать себе минуту на наблюдение за ситуацией, прежде чем вмешиваться. Но казак с разбитым носом поднялся на ноги и заявил:

– А я повторю! Мужик ты обыкновенный, а не казак!

– Слышь, – не выдержал я. – Моего товарища ещё раз так назовёшь…

– Жданов, я сам! – Гришка сбросил с себя пару казаков из отряда Травина и выскочил на улицу.

Тот, что с разбитым носом, не успел среагировать. Кулак Григория снова встретился с его лицом, и во второй раз бедняга тоже не устоял. Он упал на траву, а его приятели уже не стали сдерживаться. Один из них схватил Григория за плечо и развернул к себе. Я бросился на подмогу, но второй казак уже успел ударить Гришку кулаком в живот. Тот согнулся пополам, и в ту же секунду я врезал обидчику в челюсть.

– А ну, разошлись! – закричал кто-то, и мы все повернулись на звук.

К нам приближался уже знакомый мне Иван Терентьев. Тот парень, что сопровождал Травина на обеде у генерал-губернатора.

– Ваня, этот, с Байкала, нашего Борьку уложил!

– Борька за языком никогда не следил! – рявкнул Терентьев. – Рано или поздно должен был получить.

– Ты так не шути, – вмешался казак, ударивший Григория в живот. – Борис, какой-никакой, а свой! Совсем ополоумел, за чужаков вступаться?

– Какой я тебе чужак, – тихо прорычал Гриша. – Я казак, как и ты. Нам в один поход идти.

– Да я лучше бурята с собой возьму, чем мужика с села, – вытирая кровь, произнёс Борька.

Я едва сдержался, чтобы тоже ему не влепить.

«Мужик» всегда было оскорблением для настоящего казака. Вот только донские, кубанские или терские наши братья и впрямь плуг в руки редко брали. Всегда могли военной службой добыть вдосталь средств, чтобы в своё хозяйство батрака нанять. Да и в походы ходили регулярно. Забайкальское же казачье войско было куда беднее. И, хочешь не хочешь, а своё хозяйство приходилось вести самому.

Не всегда, конечно, и не во всякой станице. Но наша была маленькой, стояла посреди нигде, хоть и приписаны мы были к Верхнеудинскому полку. А вот Борька, судя по всему, был потомком тех казаков, что простого «мужицкого» труда чурались.

– Протрезвей, Борис. И завтра приводи за город своих дружков. Мы своего третьим приведём. Стенка на стенку сойдёмся, там всё и решим, – холодно сказал я.

Казаки переглянулись. Прежде чем они успели что-то ответить, Терентьев сказал за них:

– Добро, Жданов. Если ваша возьмёт, я лично прослежу, чтобы Борьке язык укоротить.

Зачинщики бросили на Терентьева затравленный взгляд. Сразу стало ясно, что не хмелеющий Иван Дементьевич у них в отряде человек уважаемый. Я повёл Григория в казарму. На нём не было ни царапины, если не считать ободранных костяшек.

– Вот же гады! Что думают о себе, да? – сказал по дороге Гриша.

– Ничего, собьём спесь, – усмехнулся я.

– Не хочу к нашим, – признался Григорий. – Надо бы себя в порядок привести.

– И то верно. Давай к колодцу сходим, там и потолкуем? Дело есть.

– Про безумца твоего?

– Нашего, Гриша, нашего.

Казак кивнул, и мы пошли к колодцу. Там Григорий умылся и поправил форму – к счастью, в драке ничего не успели порвать. Потом достал глиняную люльку, которой я у него отродясь не видал. Картинка начала складываться.

– Ты что, с терентьевскими в карты играл? – догадался я.

– Соображаешь быстро, – холодная усмешка коснулась губ Григория. – Но я им говорил, что в штосс их сделаю, а они не поверили. Иркутские, корчат из себя не пойми что.

– Грешно это, – беззлобно заметил я.

– Это на деньги грешно, – подмигнул мне Григорий. – А на подарок-то – в самый раз.

– Ты себя обманывай, а Бога не обманешь, – сам не знаю, откуда эти слова пришли ко мне. Наверное, спящий во мне Дима всё-таки весьма серьёзно относился к таким вещам. Григорий только отмахнулся.

Он засыпал в люльку табак из отдельного кисета (тоже, разумеется, честно выигранного в штосс). Гриша вытащил кресало, ловко высек искру и, запалив табак, закурил. Следом, конечно же, сразу закашлялся. Но помотал головой и уверенно произнёс:

– Что там Апостол Павел говорил? Всё дозволено, но не всё полезно.

– Не нам, а коринфянам, – поправил я приятеля. Не обошлось без памяти «носителя», конечно же.

Сам я Библию знал совсем не так хорошо. Гришка примирительно протянул мне люльку, но я отказался – нечего молодое тело травить. Тогда казак спросил:

– О чём поговорить хотел?

– Даже по ёлкам прыгая и на телеге разъезжая, Крытин бы до нашей станицы не добрался так легко.

Гришка кивнул.

– Об том же думал, – сказал он. – Не один он был.

– Если у этого старика были подельники, значит, таких бесноватых может быть ещё много.

– И судя по растоянию, в нашей станице другой орудовал. Значит за Маринку мне поквитаться не удалось, – с грустью в голосе произнёс Гриша. Потом снова затянулся и снова закашлял.

– Ты поменьше вдыхай, – посоветовал я.

– Учить меня будешь ещё.

– Есть у меня одно подозрение, Гриша.

– Говори.

– Если убийства, не приведи Господь, продолжатся, то бесноватые и среди наших есть.

– Вздор. Было б так, помогли бы Крытину, – казак покачал головой.

Мимо нас проехала телега со старообрядцами. Гриша проводил их взглядом, потом всё-таки высыпал табак на землю и растоптал.

– Гадость какая-то. Дед мой полынь с мятой курил, и то не так гадко было. Надо бы продать кому.

– А зачем одному сумасшедшему другому помогать? Даже если у них секта какая, они ж там, поди, как змеи в клубке!

– Складно, – Гриша засунул люльку за пояс. – Значит, настороже остаёмся?

– Виду главное не подавать, что мы подозреваем кого-то. Может, без Алексея Алексеевича, ежели среди наших тоже сумасшедший или предатель есть, он посмелее станет.

На том мы и порешили. Вернулись в казармы, рассказали о стычке с иркутскими. Конечно же, третьим к нам хотел пойти каждый казак. Пришлось с Гришкой поспорить, кого берём – Федьку моего или кого из его приятелей. Пришли к выводу, что в кулачном бою Федя всё-таки поспособнее будет.

Остаток дня прошёл спокойно. Я присоединился к игре в бабки. Своих у меня не было, но Фёдор заботливо поделился набором. Бабки проще всего сравнить с нашими городками. У игроков – особенно заядлых – есть мешочек с костями. Не игральными, вроде кубиков, а настоящими коровьими костями. Чёрт его знает, какими именно, но похожи они на позвонки. Эти кости бабками и зовутся. Бывают они двух форм – правники и левники. С какой стороны широкий бок начинается, по тому боку и кличут. Их выставляют в линию, одну к другой. А потом игроки, взяв «биты» – другие косточки, – пытаются по очереди бабки сбить.