355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Шевердин » Тени пустыни » Текст книги (страница 29)
Тени пустыни
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 20:25

Текст книги "Тени пустыни"


Автор книги: Михаил Шевердин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 42 страниц)

В парикмахерскую входил векиль Гулям.

Из горла маэстро Чили вырвался сдавленный звук. Чили не мог сдержать досады. Анко Хамбер подскочил в роскошном кресле, лишь ловкость маэстро спасла его от пореза.

– Тысячи извинений, – пробормотал парикмахер.

– Я опаздываю.

Действительно, Анко Хамбер опаздывал.

Векиль Гулям быстро, не глядя ни на кого, прошел через салон и исчез за портьерой. Лицо Гуляма, бледное, с желтизной, поразило Анко Хамбера своей растерянностью.

– Нет, невозможно…

Анко Хамбер вскочил. Сорванной с шеи салфеткой он, к неудовольствию Чили, кое–как стер с подбородка и щек мыльную пену и кинулся за Гулямом.

Анко Хамбер вез в Тегеран Гуляма на своем автомобиле совсем не для того, чтобы он сговаривался за его спиной с вождем луров. И его ужаснула даже самая возможность, что Гулям и Музаффар могут встретиться.

В парикмахерском заведении Донцентри не только стригли, брили, причесывали, делали маникюр и педикюр. Многие посетители раньше, чем зайти в салон и отдаться во власть мастеров парикмахерского искусства, предпочитали посидеть в одном из восточных салонов – розовом, голубом, китайском, выпить чашечку кофе по–турецки, принять сеанс массажа. Ведь Донцентри держал лучших на Востоке массажисток – немок, француженок, египтянок, – славившихся на весь Тегеран своим искусством и любезной обходительностью…

Едва сдерживая нетерпение, Анко Хамбер ворвался в голубой салон.

Гулям и шейх Музаффар стояли друг против друга и молчали. Шейх равнодушно из–под приопущенных век изучал пуштуна. Гулям растерянно оглядывался. У стенки в глубоком кресле, опершись бульдожьим подбородком на набалдашник слоновой кости своей аристократической тросточки, сидел невозмутимый Клайндор.

– Добрый день, – буркнул Анко Хамбер и повернулся к шейху Музаффару: – Ассалам алейкум, великий вождь!

Хамбер даже не посмотрел на приподнявшегося в ответном приветствии Клайндора, желая подчеркнуть, что тот здесь лишний. Но Клайндор не пожелал понять этого и поудобнее устроился в кресле.

Шейх Музаффар усмехнулся:

– Или нет в этом доме места, где почтенные люди могли бы поговорить о деле?

Он поискал на круглом столе колокольчик и, не найдя его, хлопнул в ладоши. Из–за портьеры что–то очень быстро высунулась голова Чили. Глаза его раскрылись в немом вопросе.

Шейх Музаффар бросил:

– В вашем заведении базар…

Чили сложился пополам и закатил глаза:

– Прошу пожаловать в розовую гостиную.

И побежал мелкой рысью к противоположной двери.

Анко Хамбер мгновенно решил: «Разговор будет при мне».

– Господин шейх! – живо воскликнул он. – Вот векиль Гулям, о котором я говорил вам…

– Да, господин шейх! – почти закричал Гулям. – Да, господин разбойник. Да, да, да!.. Я хочу… Я требую, чтобы ты не уходил… Если ты мужчина, ты не уйдешь.

Он очень нервничал и, сам того не замечая, наступал на Музаффара. Шейх не потерял спокойствия духа и презрительно поджимал губы. А Гулям в приступе ярости все твердил:

– Да… да… Я требую… требую, чтобы ты… чтобы награбленное немедленно было возвращено. Я знал, вы, кухгелуйе, – разбойники. Но, клянусь, такой подлости… такого мошенничества я не видел…

– Твой рот – нужник… – медленно заговорил Музаффар. – Не изрыгай вонючих слов. Не задевай имени луров.

– Базарные торгаши – твои кухгелуйе… Они нарушили договор. Они поломали клятву… Воры… предатели…

– Ты обманул моих кухгелуйе сладкими словами. Если бы они знали, что ты продашь оружие инглизам, клянусь Неджефом Эшфер, священной могилой сорока луров на горе Кохе Герроу, никогда они не согласились бы охранять твоих верблюдов и вьюки… Хорошо, я приехал вовремя и открыл глаза моим верным кухгелуйе.

– Продал?.. Англичанам?.. Я не имею дела с инглизами. Но какое ты имеешь право указывать мне, пуштуну… Я не имею дела с инглизами…

– Твой язык произносит ложь!

Подняв руку, Гулям угрожающе шагнул вперед. Ярость слепила его. А Музаффар твердил:

– Клянусь Неджефом Эшфер! Ты продался англичанам, пуштун! Ты хочешь, чтобы твои ружья стреляли в твоих братьев, пуштун…

Вдруг Гулям весь сник. На память ему пришла его записка, написанная таинственными письменами. Уже совсем тихо он произнес:

– Ты ошибаешься, дервиш… Дело обстоит не так…

Последние его слова перешли в невнятное бормотание. Он невидящими глазами смотрел перед собой. Но он видел горы. Зеленую долину. Сказочный цветок. Плачет флейта. Свирепые пуштуны в развевающихся плащах танцуют бешеный танец вокруг цветка все быстрее… быстрее… Все горше свистит флейта. Цветок – женщина… молодая, обаятельная… Настя–ханум.

Склонив набок свою грушевидную голову и потирая руки, Анко Хамбер бочком–бочком продвинулся вперед и встал между Гулямом и шейхом.

– Успокойтесь, господа, – сказал он вкрадчиво, – вопрос не стоит и выеденного яйца. Мне кажется, – и он нетерпеливо взглянул на невозмутимого Клайндора, – мы сейчас все обсудим и оформим без лишних проволочек и… свидетелей.

Он снова посмотрел на Клайндора и продолжал:

– Отбросим эмоции, чувства. Оставим в покое священные могилы луров. Перейдем к деловой стороне. Мы понимаем вас, господин Музаффар. Гробница на горе Коха Герроу очень святая… Но векиль Гулям письменно подтвердил, что он отказывается от своего каравана в пользу…

Гулям кивнул головой.

– Аллах свидетель! Я был прав! – воскликнул шейх Музаффар.

Анко Хамбер ухмыльнулся:

– Векиль Гулям уступил караван почтенному Джаббару ибн–Салману… арабу…

– Доверенному англичан…

– Тсс… неважно, – Анко Хамбер замахал своими короткими руками, важно то, что весь груз каравана купил Джаббар ибн–Салман. И я не сомневаюсь, господин шейх, что вы немедленно передадите вьюки уполномоченному Джаббара ибн–Салмана Керим–хану.

– Нет!

Произнося слово «нет», Музаффар странно усмехнулся.

Лысина Анко Хамбера начала угрожающе багроветь.

– Господин вождь, вы сейчас не в Соляной пустыне, а в столице благоустроенного, цивилизованного государства.

– Я сказал – нет!

– Вы не боитесь, что вас может побеспокоить шахиншахская полиция?

– Нет!

– Господин Хамбер, – сказал тихо Гулям, – вы вынудили меня… Пусть тень падет на мою честь… Я… я отказываюсь от своей расписки… А ты, лур, я требую… Отведи караван к границе. Я сдам груз афганским властям.

– Нет.

С каждым «нет» шейх Музаффар все больше мрачнел.

– О совесть! О честность! – с наигранным пафосом воскликнул Анко Хамбер. – Не слушайте его, господин Музаффар. Его дело проиграно. Он не имеет права ни на один вьюк… Оружие он продал… Оружие наше… Предлагаю сделку, выгодную сделку. Получайте неустойку. Расплатитесь со своими лурами и… пусть едут домой, к своему священному Неджефу. Сколько? Плачу наличными.

– Э, инглиз–инглиз… Базарный ты торгаш, – все так же мрачно проговорил шейх, – что ты бросаешь пыль на мои весы! Мне нет дела до совести и чести пуштуна Гуляма, продавшегося врагам людей, инглизам, мне нет дела до твоих грязных денег… Откажется от расписки пуштун Гулям, не откажется – все одно, ты, инглиз, оружия не увидишь…

Лицо Анко Хамбера приняло вдруг просящее выражение.

– Дорогой шейх, вы мусульманин… Взываю к вашим чувствам. Мусульмане воюют против нечестивых большевиков… Оружие необходимо славным газиям… Уступите!

– Так вот что…

Глаза шейха Музаффара загорелись.

– Давно бы так говорил… ты, инглиз, хорош защитник интересов ислама… Нет!

«Нет!» он не сказал, а выкрикнул. Этим «нет» он словно хлестнул по лицу Анко Хамбера.

С проклятием Гулям повернулся к Анко Хамберу:

– Это ты запутал меня… ты…

Он выбежал из салона. Анко Хамбер посмотрел ему вслед и необычайно спокойно проговорил:

– Ну и прекрасно! Он был здесь лишний. Сейчас мы, договоримся.

Шейх Музаффар стоял все так же прямо, и усмешка не сходила с его губ. Клайндор поглаживал набалдашником своей трости подбородок и молчал.

– А вы зачем здесь? – угрожающе протянул Анко Хамбер. – Что вам здесь нужно, сэр?

– Простите, сэр, но у меня нет сейчас вопросов к консулу его величества, – буркнул Клайндор и осклабился так, что его желтые зубы совсем обнажились. Он ничуть не обиделся на неслыханную грубость. Он склонен был сам нагрубить. И это окончательно разозлило Анко Хамбера.

Хрипя и задыхаясь, он заговорил:

– Тогда у меня есть вопрос к коммерческому директору фирмы «Рагнер» на Востоке. Господин Клайндор, ваша фанера?

– Предупреждаю, сэр, ни на какие вопросы я отвечать не намерен. Вы консул в Мешхеде… Мы находимся в Тегеране. На нас не распространяется ваша юрисдикция. Но чашечку кофе с соотечественником выпью с удовольствием.

Анко Хамбер сделал движение, но Клайндор остановил его:

– В другое время, сэр, не правда ли, господин шейх? В другом, более подходящем месте… Хотя бы у меня дома…

Клайндор даже вздохнул. Духоту он переносил с трудом и всем своим видом показывал, что отнюдь не намерен продолжать разговор с вождем луров, пока консул не покинет комнату.

– К сожалению, я хотел… я должен сказать два слова господину Гуляму, – пробормотал Анко Хамбер и вышел.

В голову ему пришла мысль такая простая, что он выругался вслух. Надо позвонить в полицию. Почему он не догадался сделать это раньше? Но его ждало разочарование. Начальник тахмината, с которым после долгих проволочек его соединили, заверил, что господин консул ошибается. Шейха луров в Тегеране нет. А когда Анко Хамбер начал кричать, начальник просто повесил трубку.

Анко Хамбер бегом вернулся в розовый салон. Ни Музаффара, ни Клайндора в нем не оказалось.

Навстречу ему выплыла рыжекудрая полнотелая дама в облаке кисеи. Пухлые бутоны ее губок раскрылись, чтобы прощебетать приветствие, но Анко Хамбер яростно отстранил прелестное видение и грубо закричал:

– Где они?! Черт побери, куда они провалились?!

Вкрадчивый голос маэстро Чили за его спиной проворковал:

– Они покинули нас. Не угодно ли, сэр? Мадемуазель Гульдаста прелестно готовит кофе. У мадемуазель шелковые ручки. Массажем мадемуазель снимает начисто усталость и заботы. Мадемуазель только девятнадцать исполнилось…

– К черту ручки! К черту мадемуазель! Где этот проклятый торгаш?

– Вы имеете в виду их превосходительство вельможу из Луристана и господина директора?

– Я имею в виду этого грязного кочевника и болвана, торгаша деревяшками, черт побери! Куда вы их девали, Чили?

Но Чили привык и к более грубым выходкам. Он изысканно поклонился и развел руками.

От ярости Анко Хамбер потерял дар речи.

Рыжекудрая массажистка пропела низким контральто:

– Они уехали к мадам Сервен.

И она томно улыбнулась, а халатик словно нечаянно распахнулся. Но на Анко Хамбера прелести мадемуазель не произвели никакого впечатления. Он кинулся вон из заведения Донцентри и остановился лишь на мгновение в палисаднике у чугунной решетки, чтобы убедиться, что великанов кухгелуйе там уже нет.

Анко Хамбер не поехал к мадам Сервен. Салон мадам Сервен, хоть и находился на самом респектабельном и фешенебельном проспекте столицы, от других тегеранских заведений подобного рода отличался только изысканностью разврата, и английскому дипломату не следовало его посещать.

Вечером разъяренный Анко Хамбер все же навестил Клайндора в его очень прохладном, очень респектабельном доме в окрестностях столицы. Супруга Клайндора, миссис Клайндор, и дочери Клайндора, господина коммерческого директора, очень мило встретили соотечественника. Миссис Клайндор, тегеранская старожилка, прелестно готовила кофе по–турецки. В домашней обстановке мистер Клайндор, конечно, не вертел в руках своей аристократической трости с набалдашником из слоновой кости, но в своих бульдожьих зубах держал мундштук аристократической трубки. Клайндор знал бесчисленное количество восточных историй и кучу столичных новостей. Он был осведомлен о жизни дворца шахиншаха и обо всем, что творилось в министерствах. Миссис Клайндор очень мило пересказала все сплетни о гаремной жизни во дворцах господ персидских министров. Мило беседовали до поздней ночи.

И только после полуночи Анко Хамбер не выдержал и задал вопрос о шейхе. Мистер Клайндор промолчал.

Анко Хамбер принадлежал к такому типу людей, которых не могло ничто обескуражить. Он попытался все же воздействовать на воображение господина Клайндора, на его, так сказать, британские чувства.

– Мы здесь среди дикости и уродства Востока. Мы не можем упустить власть, позволяющую нам творить дело цивилизации. Что из того, что порой мы нелюбезны с теми же персами. Мы и не намерены любезничать… Ребенка не только гладят по головке, его порой бьют линейкой по рукам… Чтобы воспитать перса цивилизованным, приходится его…

Но Клайндор продолжал молча попыхивать своей аристократической трубкой, и Анко Хамбер мысленно выругался. Сам он был вхож в тот круг людей, которые знают премьер–министра с пеленок, а Клайндор никогда не принадлежал к «свету». Отец Клайндора, дед и прадед Клайндора держали мелочную лавочку в Саутгемптоне или, черт их побрал, еще в каком–то «Гемптоне». Черт бы побрал этого Клайндора с его аристократическими тростью и трубкой… К черту разговоры о высокой цивилизаторской миссии!

И Анко Хамбер заговорил о вещах гораздо более практичных. Британии надо создать в Персии условия, которые позволили бы ей вновь установить свой военный, административный контроль. Англия вложила в Персию сорок два миллиона фунтов стерлингов, из них тридцать пять миллионов в нефть. За десятилетие английские вкладчики получили с Персии чистой прибыли шестьдесят миллионов. Такими суммами не бросаются. Реза–шах чересчур задрал нос. Он боится большевиков, но поддерживает с ними отношения, потому что он хотел бы избавиться и от английской опеки. Надо испортить эти отношения. Советы лезут в Персию со своей мануфактурой, керосином, резиновыми изделиями. Советы торгуют на выгодных условиях. Газета «Асри Хадид» пишет: «Каждый кран, заплаченный за русские товары, приносит равноценную пользу экспорту страны». Да, большевики вырывают у нас барыши. Недопустимо! Реза–шах сделается послушным, если у него будут неприятности с племенами. Союз южных племен, организованный Англией еще десять лет назад, – крупная неприятность для Реза–шаха. Компания «Южной нефти» снова ведет переговоры с племенными вождями о концессиях на месторождения. Бахтиары, кашкайцы, луры почуяли запах нефти, запах золота. А Музаффар лурский шейх, властный вождь. Он опасен Реза–шаху. Не дай бог, Музаффар снюхается, а может быть, уже снюхался с большевиками. Британская империя вынуждена одна сдерживать натиск большевизма на Востоке. Старое российское пугало на границе Индии после революции сменилось более утонченной, более серьезной опасностью. Все знают, что проделывает большевистская пропаганда в Афганистане, Индии, Китае. Это стратегическая проблема, больно затрагивающая каждого англосакса. Недопустимо, чтобы какой–то шейх Музаффар, из никому не известного племени кухгелуйе, путал карты…

Клайндор вынул свою трубку изо рта и проговорил:

– Вы сами только что сказали, что Музаффар в оппозиции к шахиншахскому правительству, и я не вижу, почему бы не иметь с ним дела…

Слова Клайндора привели господина консула в состояние полной ажитации. Наконец этот торгаш разоткровенничается и скажет, что у него за дела с этим проклятым шейхом. Но трубка водворилась на место в бульдожьей челюсти коммерсанта, и Анко Хамберу пришлось продолжать самому:

– Да, мы поддерживаем оппозицию… до известных пределов. Мусульманский коран – сильнейшее орудие в руках опытного политика. Снимите путы Корана, подорвите веру в ислам, и такие, как Музаффар, сразу пойдут в большевики… Вот почему британское правительство благосклонно к таким воинственным панисламистским изданиям, выходящим у нас в Лондоне, как «Ислам ревью», «Муслим стандарт»…

– Сложно, путано… И почему это мешает торговать с шейхом Музаффаром?

– Чем? Смотря чем…

Трубка Клайндора сердито запыхтела.

– Разве то, что у нас делается, достойно именоваться политикой? У нас из–под носа вырывают жирные куски. Кто такой Поланд? Американец. Что делает в Персии Поланд? Возглавляет Управление строительства Трансперсидской железной дороги… Южный участок строительства кому отдал Поланд? Американским компаниям. А южный участок проходит через земли луров.

– Не вижу связи. Не пойму, чем можно торговать в таких обстоятельствах с шейхом–большевиком…

– Чем угодно. Наше лондонское Сити важно ерзает своим толстым задом до первой колючки. А вы знаете, почему я, наша фирма успешно торгуем в Персии уже не первое десятилетие? Да потому, что моей фирме плевать на убеждения и взгляды наших клиентов…

В комнату вошла миссис Клайндор с кофейником.

– Дорогой, – сказала она томно, – вы помянули тут имя Музаффар. Это не тот шейх с гепардами?

– Какие гепарды? – не выдержал Анко Хамбер. Он с трудом прятал свое раздражение. Этот Клайндор опять ушел от прямого ответа.

Миссис Клайндор любезно не заметила резкого тона гостя и проворковала:

– Мери и Ирен очень хотят увезти домой гепардов.

– Гепардов? Каких гепардов? – ошалело повторил вопрос Анко Хамбер и побагровел.

– Ах, вы не знаете. Это такие пребольшущие кошки на длинных ногах, и бегают они, как собаки, и преданны, как собаки. Такие огромные, с дога величиной… Все в пятнышках… Мы осенью возвращаемся в метрополию. Джемс отходит от дел, и мы поселяемся в домике, знаете, в таком зеленом садике. Это в графстве Эссекс. Мери и Ирен считают, что самое оригинальное – это привезти в Англию парочку гепардов.

– Но, простите, я не усматриваю связи шейха с гепардами.

– Но… гепарды… Шейх Музаффар – охотник. У него замечательные охотничьи гепарды… Шейх так любезен, что обещал привезти из пустыни двух гепардовых щенков… Не правда ли, очень милый шейх…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Личное имение его величества шахиншаха в богоспасаемой местности Гёрган, известное под названием Ороми Джон (Успокоение души), славится свежим воздухом и чистой водой.

И з г а з е т ы «Б е с у е а я н д э»

У Зуфара иронический склад ума. Кто бы мог подумать? Он всегда с виду такой спокойный, серьезный. Зуфар еще очень молод, а в молодые годы относишься ко всему серьезно. Он ужасно иронически относился к каждому своему поступку. Он высмеивал сам себя.

Зуфар смеялся и сейчас, хоть ему совсем не хотелось смеяться. Мало смешного, когда сидишь в темном, сыром подземелье хотя и великолепного дворца. В рот Зуфару словно насыпали перцу с горящими углями пополам. Было и жгуче, и холодно, и горько, и приторно, а в глазах переливались шелка всех немыслимых расцветок, в ушах стучал барабан и ревели карнаи, как недавно на свадьбе его друга и товарища – кочегара парохода «Самарканд» с Аму–Дарьи. Короче говоря, Зуфар никак не мог прийти в себя. Он не мог шевельнуться, и ему на память приходил молодой джигит из хивинской сказки, которую давным–давно рассказывала ему бабушка Шахр Бану. Помнится, сказочный джигит полез не в свое дело, и его отколотили так, что ему стало жгуче жарко и холодно, горько и приторно…

Сказки бабушки… А ведь, наверно, Шахр Бану сидит, как всегда, у очага и думает о нем. Какой он простофиля! Почти ступил на родную землю, совсем было выбрался из «плена капиталистического мира». Он уже видел себя у родного порога. Шахр Бану, сурово поджав губы, гладила его уже по плечу – и вдруг.

…Он не успел даже ничего сообразить, не успел даже ответить на удар.

Он подбежал к автомобилю и открыл дверцу с возгласом:

«Бегите!» В то же мгновение оттуда выскочил человек и ударил его в лицо. Какие–то люди навалились из темноты.

Тогда–то в его глазах засверкали всеми расцветками шелка.

А потом, спустя какое–то время, придя в себя, он мог размышлять сколько угодно о бессмысленности своего поступка, наслаждаться вкусом перца во рту и ощущать жар раскаленных углей.

Видно, крепко его стукнули в темноте агенты тахмината. Он и тахминат–то узнал по–настоящему лишь теперь, когда в ушах его отдавался грохот барабанов. Больно же дерутся тахминатчики. В дела персидского тахмината его посвятил вождь иомудов Эусен Карадашлы из Гюмиш Тепе, брошенный в подвал тоже персидскими тахминатчиками. Зуфар мало понимал в делах иомудов, Гюмиш Тепе и Эусена Карадашлы. Зуфар размышлял. Он иронически расценивал свое благородство. Он и вообще–то о своих делах говорил, и не только говорил, но и думал, с сарказмом. Ни перец во рту, ни переливы шелков в глазах, ни грохот барабанов в голове, ни зверская боль в пояснице не заставили его настроиться на трагический лад.

Понимал Зуфар и то, что Насте–ханум он не только не помог, а, возможно, повредил. В тахминате ему сказали, что никто ее не похищал. Полиция не арестовывала ее. Она ехала в сторону границы. Настя–ханум ехала в Советский Союз.

Очевидно также, что сначала Зуфара приняли за курда–разбойника. Очень возможно, что Настя–ханум даже и не узнала его. Разве в такой кромешной тьме можно узнать?

Ироническое отношение ко всему, что с ним случилось, не оставляло Зуфара. Он лишь удивлялся, какая бывает страшная боль. Он стискивал зубы, когда его вели на допрос. Держался он гордо, даже заносчиво. А нелегко сохранять достоинство, когда болит поясница и все лицо распухло. Даже один глаз заплыл. Но и здоровым глазом Зуфар видел, с кем имеет дело, и поэтому издевался над тахминатчиками. Он озоровал: да, он само Чека, он начальник ГПУ, он народный комиссар и пробрался в Персию, чтобы свергнуть шахиншаха, надутого, напыщенного царя царей. Мало им – он может добавить: он не самаркандский нарком, а московский. Что? Разве они не видят? Он крупная рыба – настоящий джейхун из Аму–Дарьи. Что такое джейхун? Рыба сом длиной в десять аршин. Джейхун с жадностью глотает болванов, тайных агентов из тахмината. Питается преимущественно полицейскими и жандармами. Поразительно: следователь с невозмутимостью замороженного судака – другого сравнения Зуфар не подыскал – записывал все его выдумки и… требовал все новых показаний. Зуфар нагромождал небылицу на небылице и последними словами ругал следователя.

«Не ругай крокодила, пока ты в реке», – говорят индусы. Тем более не надо ругать следователя. Зуфару перестали давать воду. Его кормили отлично, даже великолепно. «Наверно, так кормят самого шаха», – думал Зуфар. Он почти угадал. Повар шахского поместья Ороми Джон славился своим искусством. Шах в десять лет раз навещал свою летнюю резиденцию Ороми Джон. Повар изнывал от безделья. Другой вопрос, почему Зуфар удостоился высокой чести – стать гостем самого шахин–шаха.

Но и об этом Зуфар узнал от вождя иомудов Эусена Карадашлы. Старый иомуд много слышал о райском имении Ороми Джон. Он знал, что по приказу шахиншаха сюда завлекают особо важных государственных преступников, врагов трона и деспотии, и оказывают им пышный прием. А затем все они бесследно исчезают. Все это известно в иомудской степи. Пока что Зуфару оставалось предаваться размышлениям, иронизировать над собственной глупостью и мучиться. К мукам оскорбленного самолюбия и к физической боли добавились муки жажды. Зуфара кормили соленым, острым, сладким, но не давали пить. Терпеть жажду человек может день, два. Потом остается или сойти с ума, или говорить все, что от тебя хотят палачи. И Зуфар наплел на себя все немыслимое, на что у него хватило фантазии. Он больше ничего не мог выдумать. С ума сходить он не хотел. До сих пор он не принимал всерьез ни своего ареста, ни тахминатчиков, ни все эти, как он говорил, – идиотские допросы. Почему–то вся история с ним, с его бедствиями в Персии казалась ему очень неправдоподобной. Себя он не ощущал участником событий, жизни. Он чувствовал себя наблюдателем со стороны и критиком. Особенно когда он вырвался из рук Али Алескера и скитался по степям и пустыням Хорасана. Он не думал, что ему грозит настоящая опасность. Крестьяне и кочевники, узнав в нем советского человека, принимали его особенно душевно и гостеприимно. Забитые, подавленные неслыханными зверствами шахиншахских карательных войск после подавления недавнего революционного восстания, курды, геоклены, персы, джемшиды искали надежду в каждом слове человека, пришедшего из страны Ленина. Полиция и жандармы, быстро потеряв след Зуфара, перестали им интересоваться. И он шел через страну, словно сквозь заросли камыша своей Аму–Дарьи, легко и просто раздвигая тростник и не встречая препятствия.

Но и слон встречает песчинку, о которую спотыкается. Жандармы так–таки сцапали его у самой границы. Но и тогда ему казалось, что попался он по своей глупости, только по своей глупости, и продолжал смотреть на все как на комедию, невольным участником которой ему пришлось стать.

А теперь пытка жаждой! Он впал в ярость. Он выждал, когда эти снулые усачи тюремщики зазевались, вскочил, сшиб их с ног и выбежал на воздух.

Злоба душила его, ненависть и страдания туманили ему мозг. И все же Зуфар не мог не восхититься. Он видел перед собой тенистые купы карагачей, апельсиновые рощи, целые поля благоухающих роз всех цветов, золотые дыни, бесконечные аллеи из виноградных арок, зеленые просторы, уходящие к подножию прячущихся в дымке высоких гор, звенящие струи арыков и пруды, полные кристально прозрачной воды. Воды! Озера и реки воды!

Прежде всего Зуфар напился. Он пил столько, что чуть не лопнул. Затем он забрался в розарий и заснул. Его искали, но не нашли. Он проснулся, снова напился, поел помидоров и дыни. А тахминатчики–псы все еще бегали по усыпанным красным песочком дорожкам, перекликались и искали его. Но искали они не там, где нужно. Имение Ороми Джон раскинулось на много верст. Жандармы решили, что беглец кинется сразу в степь или горы. Кто мог догадаться, что Зуфар спит в густых кустах роз у самой террасы белокаменного дворца?

Двухэтажный фасад дворца выходил в сад обширной террасой, на которой легко бы разместился целый степной аул по меньшей мере из десятка юрт. Золоченые карнизы переходили в сплошную роспись, похожую на пестрый ковер. Зуфар успел только разглядеть на стенах золотое солнце и многочисленные изогнутые в пляске фигуры. Ступени розового мрамора сбегали к гигантскому хаузу, где свободно мог бы развернуться амударьинский пароход средней величины. Посреди водоема бил фонтан. Он смущал Зуфара не столько тем, что бронзовая девица, державшая в руках рог изобилия, из которого лилась вода, не имела на себе и признаков одеяния, сколько тем, что водой, расточительно и бесцельно проливаемой этой бесстыдницей, можно было бы полить поля всего Хазараспского оазиса.

Впрочем, у Зуфара хватило чувства юмора, чтобы поиронизировать над своим положением. Видно, немалую он представляет опасность, если его бросили в такую роскошную мраморную тюрьму. Кажется, такого еще не было и с царскими сынками, героями хорезмских сказок… Чувство опасности снова ослабло, исчезло, растворилось. Маленький червячок копошился где–то в глубине сознания, но особенно не мешал. Зуфар лежал на мягкой земле, жевал травинку, вдыхал запах роз и лениво следил глазами за клочками ваты, плававшей в бирюзовом море неба…

Шаркающие шаги на террасе вернули его к жизни, к опасностям. У вычурных перил остановился человек. Он смотрел на бронзовую девицу со скучающим видом. Жаром обдало Зуфара. В человеке на террасе он узнал… Впрочем, разве можно было не узнать неповторимую, крашенную хной–басмой бороду, очки в золотой оправе, совиные с желтизной глаза, холеные младобухарские усы времен последнего бухарского эмира Алим–хана, которые в знак взаимной солидарности носили все джадиды и которыми они с головой выдавали себя неловкой, но настырной бухарской полиции.

Не отдавая себе отчета, что он делает, Зуфар вышел из зарослей, вне себя от радости, что видит соотечественника–узбека, да еще знакомого, которого он видел в Хазараспе. Он сразу же узнал в благообразном бородаче джадида Заккарию Хасана Юрды. Радость затмила все прочее. Сейчас Зуфар даже не задавался вопросом: что может делать его соотечественник–узбек в этой роскошной тюрьме–дворце? Как он мог сюда попасть? Зуфар соскучился по Хорезму, по своим узбекам. Он обрадовался и бросился к террасе, на которой, приоткрыв глупо свой беззубый рот и выкатив совиные глаза, застыл у розовомраморной балюстрады «революционер» из Бурдалыка, господин Хасан Юрды.

Зуфар не учел, что скитания по Хорасану и тюрьма сделали его неузнаваемым. Опухоль под глазом спала, но синяк еще не исчез. Черная щетина покрывала подбородок, отросшие волосы паклей падали на лоб, одежда превратилась в лохмотья. Хасан Юрды, любивший красоту природы, никак не ждал, что в райском шахском цветнике может расцвести столь непривлекательный цветок. Старый «революционер» привык мыслить поэтическими категориями.

Заккария прежде всего перепугался и подумал позвать на помощь, но страх сдавил ему горло, и он смог только засипеть. Зуфар легко перескочил мраморные перила и сказал:

– Салам! Вы с Аму–Дарьи, и я с Аму–Дарьи.

– О! – вырвалось у Заккарии.

– Я узбек, – поспешил разъяснить положение Зуфар.

– Ах, т–ты узбек? – с трудом выговорил Заккария, и крашеная борода его заходила из стороны в сторону.

– Я из Хазараспа. Узбек из Хазараспа.

– А–а–а! Значит, ты узбек… хм… хм… и что же ты… хм… в таком виде, сынок, что ты здесь делаешь?

Все еще опасливо косясь на этот «цветок», более похожий не на розу, а на репейник, Заккария Хасан Юрды величественно, но как–то бочком пробрался мимо Зуфара поближе к двери. Отряхнув полы своего великолепного, тончайшей белой шерсти халата, точно боясь, не перепрыгнула ли с этого странного узбека какая–нибудь вредная букашка, старый «революционер» раскинулся на роскошной тахте, одна обивка которой стоила целой персидской деревни со всеми глиняными мазанками, домашним скарбом и жителями старыми и малыми в придачу.

– Так что же ты делаешь среди роз, благоухающих шахиншахским благоволением, господин… узбек из Хазараспа? Должен тебе сказать, сын мой, что вид твой… гм… не украшает имени узбека. Ты бы побрился, что ли, и платье сменил.

– Понимаете, – захлебнулся от негодования Зуфар, – столько бед… обстоятельств, случайностей, опасностей…

– Опасностей? – удивленно переспросил Заккария, и брови полезли у него на лоб. – Здесь, в Ороми Джон? Опасности? Здесь, во дворце увеселений ныне царствующего шахиншаха? Я не вижу опасностей.

– Прошу, выслушайте меня!..

Но Заккария выпятил губы и протянул:

– Юноша! Мы, революционеры, даже перед лицом ангела смерти на площади казней не забывали бриться, совершать омовения и менять вовремя рубашку… гм…

Зуфар огляделся. Он посмотрел на красные дорожки, уходившие вдаль. На них не было ни души, но тахминатчики могли появиться с минуты на минуту.

– Прибегаю к вашей помощи, товарищ… Я советский человек. Меня незаконно… То есть… я бежал… По пятам за мной… идут… Тюрьма, пытки…

И опять Хасан Юрды не дал ему договорить. С презрительным удивлением он воскликнул:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю