![](/files/books/160/oblozhka-knigi-teni-pustyni-41546.jpg)
Текст книги "Тени пустыни"
Автор книги: Михаил Шевердин
Жанр:
Исторические приключения
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 42 страниц)
Ради розы терпят шипы.
А р м я н с к а я п о с л о в и ц а
Чеснок не запахнет лучше, даже если его побрызгать розовой водой.
Ф е р и д э д д и н А т т а р
Не спалось. Недавняя болезнь напоминала о себе тем, что сам Ибн–Салман называл «нервной тряской». Его все бесило: и приторная восточная вежливость, и сладкоречивые слуги, и многочасовые пиршества, какие–то «оргии желудка и обжорства», и нудный, иссушающий мозг ветер, и… блохи. Да–да, в роскошном дворце Баге Багу по шелковому ворсу ковров прыгали блохи, много блох. И временами они делались несносными, хоть соль и песок уже давно выдубили кожу Джаббара ибн–Салмана.
Одеяла, постеленные прямо на ковре, отдавали пылью и жаром. Тело нестерпимо зудело. В приоткрытую дверь вместе с полосой желтого света врывались треск игральных костей и пронзительные вопли.
– Тигр! Он не такой жадный, как его шакалы! – орал в азарте Али Алескер. – Освобождай от раздумий свои мозги! Ходи! Все равно ты пропал, Самарканд!
Али Алескер наслаждался безопасностью, электрическим светом, отличным ужином. Али Алескер переживал счастье избавления от опасности. Хезарейцы выпустили его из своих рук. Он сумел уйти от гибели. И он позволил себе напиться.
Али Алескер восторгался своей изворотливостью и опрокидывал рюмку за рюмкой. Крики и радостные его вопли разносились по всем уголкам его дворца.
Голова у Джаббара ибн–Салмана раскалывалась. С самого ужина, плотного, тяжелого, совсем пьяненький Али Алескер сражался в нарды с гостившим проездом маленьким самаркандцем. Уже давно ушел спать князь Орбелиани, уже давно весь дворец погрузился в сон, давно потухли огни в апартаментах, где жил векиль Гулям со своей золотоволосой супругой, а игроки не унимались. Целую вечность, как казалось арабу, трещали кости, с грохотом прыгали шашки по доске.
– Ну нет! Шиш у пяндж!* – взвизгивал с восторгом Алаярбек Даниарбек. – Еще шестерка, и «марс» тебе обеспечен.
_______________
* Ш и ш у п я н д ж! – название игры в нарды, а также
торжествующий возглас при удачном ходе игры в нарды.
– Не слеши говорить! Мои шакалы не дадут в обиду моего тигра!
– Еще удар, и ты взревешь верблюдом!
Ибн–Салман вскочил:
– Будьте вы прокляты!
Он вышел на террасу.
Хорасанская ночь залегла в садах Баге Багу. Мрак ее не могли пробить ни полосы света из окон гостиной, ни сияние звезд, таких ярких на южном небе.
В густом, липком воздухе слышалось шуршание, похожее на далекий шум деревьев. Изощренный слух Джаббара ибн–Салмана различал легкие шаги, стук копыт. Но едва ему начинало казаться, что он улавливает звуки чьих–то голосов, как вопли игроков в нарды и треск шашек все заглушали.
В Баге Багу творилось что–то подозрительное. Неясные тени скользили у ворот. За ажурным кружевом кустов маячила белая фигура. Но, по–видимому, ничего особенного… Там конюшня, где стоят любимые кони самого помещика и его почетных гостей… Просто конюх проснулся и пошел поглядеть, есть ли в кормушках клевер… Но почему конюх – женщина?
Мысль эта обожгла. Хоть и темь стояла кругом, Ибн–Салман разглядел, что к воротам конюшни проскользнула женская фигура, закутанная во все белое… Впрочем, тоже ничего удивительного – любовное свидание гаремной прислужницы с галантным конюхом…
Из открытых окон гостиной в тишь цветника вновь ворвался пронзительный вопль.
– Я твой слуга! – ликовал Алаярбек Даниарбек. – Ты проиграл, дорогой! Теперь мне хватит на паломничество к Золотому Куполу.
– Пусть сгниет моя рука, бросавшая кости, – жалобно стонал Али Алескер. – Снова голова моя осталась без шапки…
– Инжир не для вороны. Не умеешь играть, не бери в руки кости.
– Увы, мне сегодня не везет. Судьба повернулась ко мне спиной.
Падают удачно кости
радости сулят другим.
Как ни кину я на счастье
все на горе обречен!
– Бедняжка судьба! При малейшей неудаче вы, господа гордости, готовы из мести стянуть с себя шаровары и всыпать самому себе сотню палок.
– Сколько я должен вам, Даниар?
– Позволь, дорогой хозяин, напомнить, что нас зовут Алаярбек Даниарбек. А проигрыш ваш составил уж двести двадцать золотых, полновесных туманов.
– Несчастье! Так придется надеть власяницу, посыпать голову дорожной пылью и, протянув руку, восклицать у стены имама Резы: «О, дайте грошик бывшему помещику!»
– Знаменитый мудрец Ибн–Яшин, играя в нарды, говаривал: «Не жалуйся, а действуй! Иначе уподобишься умнику курду: волк унес ягненка, а дурак только изрыгал ругательства». Еще партию!
– Довольно!
– Успеете. Твоя «пых–пых» летит быстрее птицы. Она довезет вас в один момент… Вы их догоните…
– Куда довезет? – рассердился Али Алескер. – Кого догоню?
– А разве вы не наказали своему Шейхвали приготовить вашу «пых–пых»?
Ибн–Салман мало обращал внимания на спор игроков. Он старался понять, что происходит возле конюшни. Тревога и настороженность не мешали ему рисовать в воображении фривольные картинки. Но раздраженные слова Али Алескера заставили его подойти к открытому окну.
– Я еще хотел попросить вас, достопочтенный король игроков, завезти меня в Хаф, к моему доктору, – спокойно произнес Алаярбек Даниарбек.
– Я не еду в Хаф! Почему ты думаешь, что я еду в Хаф? Я никуда не еду. Я хочу спать!
– Ну и великолепно. Ну и не сердитесь. Давайте сыграем еще партию и… спать…
И Алаярбек Даниарбек так зевнул, что стало слышно во всех уголках Баге Багу.
– И больше ты ничего не знаешь? – допытывался Али Алескер.
– А что я должен знать еще?
– Кого я должен догнать?
– Тех, у кого есть к тебе дело.
– Какое дело?
– Какое дело? Кого догнать? Откуда мне знать. Послушай, дорогой Али, сыграем? Или признай, что нет равного мне в нарды, а ты жалкий пачкун…
Джаббару ибн–Салману показалось, что целая минута прошла, пока Али Алескер ответил. И тон его ответа звучал совсем неуверенно.
– Я еще покажу, кто лучший игрок в нарды в Хорасане. Губернатор всегда уезжает из Баге Багу с пустым кошельком. Только уже поздно, и я…
– Собака приказывает своему хвосту.
– Алаярбек Даниарбек, позволь тебе заметить: сам ты маленький, а голос у тебя как выстрел.
– Кому же знать свой голос, как не мне.
– Разит точно пуля.
– Э, господин Али, конечно, ты искуснейший игрок. Разве стал бы я язвить так?.. Увы, стыдно потерпеть поражение от чужеземца–самаркандца, а? Не правда ли? Какой позор! – издевался Алаярбек Даниарбек.
– Ставлю коня из своей конюшни. Играем!
Кости снова затрещали. Шашки запрыгали по доске.
Пожав плечами, Ибн–Салман отошел от она. Сначала он хотел вмешаться и напомнить Али Алескеру, что рассвет не за горами и что скоро ехать. Но теперь он решил повременить. Странные слова маленького самаркандца насторожили его. Этот проныра и наглец, Алаярбек Даниарбек, всюду сует свой нос. Конечно, он ничему не помешает, ничего не изменит, но лучше не разжигать его любопытства. Пусть играет в нарды. Да, надо будет предупредить, чтобы Али Алескер не брал его с собой в автомобиль. Не для чего. Приближаются слишком серьезные события.
Наступил момент разрубить узел. Хочет или не хочет вельможа–пуштун господин Гулям, но вьюки перейдут в руки тех, кому они больше нужны. Вы мирно спите в объятях жены, а с вашим караваном вопрос решен. Так предопределено. Конечно, не всевышним. Такое решается не на седьмом небе, а на земле, где аллах тот, у кого больше силы. Али Алескеру пора, давно пора ехать. Его курды выехали из Баге Багу еще позавчера. Сам Ибн–Салман не поедет. Все совершится без него. Конечно, стража каравана – из племени кухгелуйе – отчаянный народ. Без драки каравана не отдадут. Но и белуджи умеют стрелять. Их господин – Великий Убийца Керим–хан. Он человек действия. Ни один кухгелуйе не вернется на родину в свои долины гор Загроса. Колесо вертится – ось перетирается. Джаббар ибн–Салман много, очень много видел крови еще в те времена, когда его не звали Ибн–Салманом. Разве в свое время у него дрогнула рука, когда пришлось стрелять в своего друга Фарража, чтобы избавить его от пыток? Разве не он же, Джаббар ибн–Салман, когда–то на месте прикончил араба, убившего в ссоре соплеменника, и ни минуты не колебался, как не колебался во многих случаях? Но вообще Ибн–Салман предпочитает с некоторых пор оставаться в стороне. Он предпочитает срывать финики с пальмы чужой рукой. И все началось после того случая в Сулеймановых горах. Старику Дейляни, вождю шинвари, предоставили выбор: золото или смерть. Старик выбрал смерть. Ибн–Салман не забыл его слов, гордых слов: «Что есть жизнь? Дуновение, воздушный пар, водяной пузырь, факел, беспрестанно гаснущий. То едва виден он, то темен, то он блестит. Лишь иногда он дает свет, который вот–вот исчезнет. Ты сейчас прикажешь прервать мой жизненный путь. Найдутся, кто пошлет пулю остановить твое дыхание». Старик пошел на виселицу с гордо поднятой головой. С тех пор Джаббар ибн–Салман старался реже бывать там, где летают пули.
Керим–хана зовут Великим Убийцей. Пожимая ему руку, Ибн–Салман гадливо вздрагивает и исподтишка вытирает ладонь. Но Великий Убийца отлично знает свое дело. Кровавая репутация вождя белуджей не помешала, а может быть, именно и побудила Ибн–Салмана заключить с ним дружеский союз. «Я не люблю белуджей, – заявил Ибн–Салман во всеуслышание. – Единственно достойный белудж Керим–хан. Иногда и порядочным людям приходится пользоваться ядом и желчью некоторых отвратительных животных».
Ибн–Салман считал себя порядочным человеком. Но он знал и арабскую пословицу: «Лев не одалживает зубов». Черт побери! Ходить во львах нелегко. И какой он, Ибн–Салман, лев? При виде крови ему теперь делается дурно. Проклятая болезнь расшатала его нервы. От одного вида крови он может просто упасть в обморок. Что скажут белуджи? Что подумает Керим–хан? Нет, Джаббар ибн–Салман предпочитал в иных случаях оставаться привидением. Он останется в Баге Багу и будет дергать ниточки. А там все, что надо, сделают марионетки–белуджи во главе со своим Великим Убийцей Керим–ханом.
А помещик Али Алескер на рассвете выедет на своем автомобиле к месту происшествия, догонит своих курдов, примет от Керим–хана причитающуюся по договору половину вьюков и распорядится похоронить храбрых кухгелуйе. Все идет, как задумано. Векиль Гулям спит, и хорошо, что он спит.
Джаббар ибн–Салман вздрогнул. Лица его коснулась крылом летучая мышь. Он снова увидел белую фигуру около конюшни. На этот раз женщина вела на поводу коня.
В три прыжка Ибн–Салман оказался рядом с женщиной. Она тихонько вскрикнула, когда араб вцепился рукой в податливое, мягкое ее плечо. Отсвет из окна золотом вспыхнул в белокурых волосах и замерцал на шелке одеяния, подчеркивающего стройность стана.
– Вы? Госпожа Настя–ханум?! – Пораженный и сконфуженный, Ибн–Салман отнял руку.
– Ах, это вы, господин Джаббар, – дрожащим голосом проговорила молодая женщина. – Вы меня напугали. Ну и рука у вас…
– Вы! Здесь?
– Такая духота… в комнатах нечем дышать. Вы не находите? Вам, сыну степей, не показалось, что сегодня ужасно душно?
– И вы?
Джаббар ибн–Салман кивнул на коня, нетерпеливо мотавшего головой.
– Да–да. Я хотела покататься. В степи, наверное, такой прохладный ветерок. Вы не думаете?
– И вы не боитесь?
– Чего же мне бояться?.. Джунаида увезли. С ним уехали и его большие тельпеки. Теперь здесь тихо.
Невольно Ибн–Салман поморщился:
– А… И вы слышали про Джунаида?
– Да, о нем говорят все в Баге Багу.
– А господин векиль? Что скажет ваш муж, когда узнает о вашей довольно безрассудной прогулке?
– Ах, Гулям? Он спит.
Пухлые губы Насти–ханум сложились в простодушную улыбку.
Теперь Ибн–Салман мог совсем близко разглядеть лицо молодой женщины. Такое приятное, миловидное, положим даже красивое, чуть кукольное лицо…
Сказать, что Ибн–Салман удивился, было мало. Он был ошеломлен…
Да, оказывается, она красива, слишком красива. Неудивительно, что этот дикарь Гулям не отходит от нее ни на шаг… Нежная, гибкая, с гордой посадкой головы, с излучающими свет глазами. Она производит впечатление… Он пробормотал:
– «Стрелы твоих глаз делают лес тесным для барса, а реку для крокодила…»
Джаббар ибн–Салман считал себя полностью защищенным от женских чар. Женщин он презирал, стоя на точке зрения мусульманина. Дурной характер, вкоренившийся в природу женщины, исправляет только могила. Никаких рыцарских чувств он никогда не испытывал. Но сейчас… Разве можно презирать такое совершенное создание, очарование и нежность которого вызывают преклонение и восторг? Или, возможно, бархат неба, аромат цветущей сирени, сияние чудесных глаз упали росой на иссохшее в пустыне сердце Ибн–Салмана, или столь необычное мерцание глаз и золото волос, или обаяние, исходившее от нее, разбудили в нем давно похороненное… Вспыхнувшие внезапно воспоминания затуманили его мозг. И только голос Насти–ханум привел его в себя.
– Стрелы? Барсы? Крокодилы? Да вы совсем поэт, господин Джаббар! Она мило улыбнулась. И по этой милой беспомощной улыбке Ибн–Салман понял, что женщина взволнована и даже напугана. Губы у нее дрожали от страха. И на это Ибн–Салману очень не мешало обратить серьезное внимание. Но он взглянул снова на ее лицо сказочной куклы и забыл обо всем. Возможно, днем, при ярком свете, она не показалась бы ему полной такого очарования. Он разглядел бы и темные пятна на висках и лбу от неистового солнца, и потрескавшиеся губы, и воспаленные от песка и соли пустыни веки, и чуть выцветшие брови. Но чудесница хорасанская ночь набросила на все романтическую дымку, и красавица казалась еще красивее, и нежность движений тела еще нежнее, и сияние глаз еще ярче. От Насти–ханум, от мягких, вкрадчивых движений ее обнаженных рук, державших под уздцы тревожно всхрапывающего коня, веяло чарами ночи… И вместо того чтобы потребовать объяснений, этот черствый, расчетливый человек ответил улыбкой на улыбку, галантно прижал по–восточному руку к сердцу и сказал:
– В вашем присутствии вспоминаешь сказочных пери. Вместе с поэтом Джалаледдином Руми хочется воскликнуть: «Да будет голова зеленой, а уста смеющимися!»
– О, комплимент!
Она уже смеялась, оправившись от испуга.
– Первый в моей жизни, проведенной среди песков и скал.
– Арабы любят поэзию.
– О да! Мне как–то не приходило это в голову.
– Хоть вы и араб! Не правда ли?
Надо сказать, что интонации в голосе, каким Настя–ханум задала вопрос, не понравились Джаббару ибн–Салману. Но он ослеп и оглох. Против воли он все пропускал мимо ушей. Он смотрел и смотрел на лицо Насти–ханум. Ему казалось, что оно светится. И давно забытые образы поднимались из пропасти его памяти.
Что с ним творится?
Но откуда он мог знать то, что знала Настя–ханум. Вообще она презирала кокетство. Правдивая, открыто и безбоязненно глядевшая на жизнь, она уже давно заметила, что стоило ей немного задержать взгляд на собеседнике, и тот, какой бы он ни был суровый, мрачный человек, безнадежно терялся. Говорят, есть чары женских глаз. Настя–ханум смеялась над этим, но…
Джаббар ибн–Салман пытался отогнать от себя видение… Разве свойственно ему, мужчине, так вести себя с женщиной, да еще с такой утонченной особой, умной, хитрой… А что она умна и тонка, Ибн–Салман убедился сегодня во время разговора с Гулямом. Она не просто жена ему. Она его советница, его воля, его разум. Он в ее нежных руках – податливая глина. Одно следовало установить, кто направляет эти нежные руки. И вот, вместо того чтобы докопаться, выяснить, он, Ибн–Салман, старый лев пустыни, стоит перед молодой женщиной разнеженный, размякший и лепечет, словно юнец, пошлые комплименты…
Он заговорил, но язык плохо его слушался. И говорил он совсем не то, что следовало:
– Я помню одну газель из дивана Руми.
– О, еще одну! Вы знаток поэзии Востока.
«Нет, положительно девчонка смеется надо мной…»
Он понял, что она успела взять себя в руки и легко вошла в роль. Роль кокетки.
– А вы… вы не обидитесь?
– Кто же обижается на поэзию! И к тому же вы араб. Арабы так рыцарственны.
– Не сказал бы… Но вот вам Джалаледдин Руми: «Меня спросила любовь: «Что ты хочешь, мудрец?» Чего же может желать хмельная голова, кроме лавки виноторговца».
– Лавка? Виноторговец? Фи!.. От Джалаледдина Руми можно было ждать чего–либо поэтичнее.
Она сказала это «фи» совсем как избалованная капризная девочка и засмеялась.
Серебряные колокольчики в ее смехе звучали фальшиво. Она думала о другом.
Джаббар ибн–Салман проговорил:
– Поэт пишет иносказательно. Ведь называл же другой поэт, Хафиз, вино «вдохновителем нежной страсти». Низкий поклон поэту, который пылкие строфы черпает в вине, вдохновляющем любовь.
– А–а… чудесно…
Но стало вдруг ясно, что она не слушает. Джаббар ибн–Салман мог голову прозакладывать, что мысли красавицы далеки от поэтических строф… В случайно пойманном взгляде Насти–ханум он прочитал холодную ярость. Ясно, он мешал. Мысль его усиленно заработала. Но когда он заговорил, это был язык влюбленного:
– Поэт Омар Хайям…
Молодая женщина перебила его:
– У меня прозаическая мигрень… Поэзия хорасанской ночи прогонит ее.
В одно мгновение Настя–ханум очутилась в седле. Оказывается, она великолепно ездит верхом по–мужски.
Джаббар ибн–Салман инстинктивно схватил узду и дернул за нее. Конь захрапел. Но честное слово, этот жест можно было истолковать как желание подольше не отпускать очаровательную даму. Вполне возможно, что Джаббар ибн–Салман поступал сейчас скорее как неистовый Меджнун, нежели расчетливый шейх Науфаль из легенды о Лейли и Меджнуне. Он страстно стремился к прекрасному существу, возникшему из самых поэтических недр Востока.
Она наклонилась к нему и смотрела пристально в его глаза. От нее пахнуло таким ароматом свежести и дорогих духов, что у него опять закружилась голова и все сомнения исчезли. Он схватил ее за руку. От ощущения нежности кожи горячая волна прошла по его телу.
– К черту! Прогулку к черту! – проговорил он. – Оставайтесь… Здесь… Вы чувствуете запах сирени?
– Пустите! Больно!
Он и сам не знал, почему он так крепко держал ее руку, почему не выпускал ее. Потом, позже, он пытался уверить себя, что в Насте–ханум он не видел в тот момент женщину, что он не хотел ее отпускать лишь потому, что она вела себя в высшей степени странно и подозрительно. Странна была ее ночная прогулка верхом в полном одиночестве по степи. Да в одиночестве ли? Но тогда Ибн–Салман не в состоянии был рассуждать. И когда рука прекрасной наездницы мягко, но с удивительной силой выскользнула из его руки, он сожалел лишь об одном: что он не может продлить мгновения близости.
– Вы не можете уехать!.. Так… одна! – воскликнул он.
– Всходит луна… Чего же бояться?
– Лучше месить голыми руками расплавленное железо, чем стоять со сложенными руками перед повелительницей!
– Саади? Не правда ли? Еще немного, господин Джаббар, и вы сами сочините газель.
И она ускакала… Упорхнула, словно волшебница пери. Исчезла в ночи.
Только теперь он почувствовал, что ночь невыносимо душна, что воздух в цветнике густой и липкий, что треск игральных костей, доносящийся из открытого окна, отдается кузнечными молотами в висках. «Пить кровь и любить – одно и то же», – мелькнуло в голове. – Кто–то из поэтов сказал так. Да, она права. Кажется, и я становлюсь рифмоплетом. Неудивительно, что с такой женщиной пуштун Гулям теряет голову, что он боится и на шаг отпустить ее. Ничего не делает без ее совета. А ее советы! Это она подогревает его ненависть к англичанам…»
Он шагнул к воротам конюшни. Нельзя позволить ей уехать. Но… Он представил себя скачущим на коне за Настей–ханум по степи. Он покажется смешным. И ничего не знает. Он почти бегом направился к террасе. Из открытого окна по–прежнему доносились смех и возгласы Алаярбека Даниарбека.
Что делает здесь этот самаркандец? Зачем он приехал сегодня? О чем с ним так долго разговаривала Настя–ханум на террасе? Что у них общего?
Ибн–Салман решительно зашагал по скрипучему песку дорожки к окну гостиной. Нет, надо выяснить. Но что выяснишь, когда этот юродивый играет с азартом в нарды и вопит.
– Ха, тебе снова «марс»!
– Судьба–паршивка! Не следовало мне рваться вперед, и тогда бы ты пропал. Ай–яй–яй! Упустить такую победу! Тьфу! Ай–яй–яй! Мой конь! Мой лучший конь! О!
Али Алескер чуть не плакал.
– Хо–хо! Кулаком, о котором вспоминают после драки, бьют себя по собственной голове.
Ответа Ибн–Салман не расслышал. Нет, тут ничего не выяснишь. Бормоча под нос слова забытого поэта: «Кровь сердца пить…», араб шел по террасе. Светлыми вычурными тенями на черном небе рисовались чудесные колонны, творение рук исфаганских резчиков по дереву. Ноги мягко ступали по бархатистым плитам демавендского мрамора.
Подойдя к двери своей комнаты, Джаббар ибн–Салман откинул было уже портьеру, но внезапно острая мысль кольнула его, и он невольно глянул в конец террасы. Там, перед входом в апартаменты векиля Гуляма и его золотоволосой красавицы жены, в светильнике, стоявшем на старинном бронзовом треножнике, трепетало и плескалось желтое пламя. Поразительно! Почему все окна у них закрыты?
До сих пор векиль Гулям интересовал Ибн–Салмана лишь постольку, поскольку дело касалось каравана.
Векиль Гулям приехал в Баге Багу по приглашению генгуба Хорасана. Конечно, ему не следовало приезжать. Так думал даже Али Алескер. Но Али Алескер отличался добродушием и великолепным оптимизмом. Он верил, что все кончится хорошо для векиля Гуляма и для его прелестной супруги… К чему бы векилю упрямиться? Подписать пустяковую бумажку, уступить по–деловому груз семисот двадцати семи верблюдов тому, кому он наиболее сейчас нужен, получить огромные деньги и свободу. Гм–гм, разве векиль Гулям пленник? Кто сказал, что Гулям пленник? Чепуха, тьфу–тьфу! Только немного больше слуг, чем обычно. Немного больше глаз, бдительных, недремлющих…
Но почему сердце Джаббара ибн–Салмана дрогнуло? Завтра векиль Гулям и его ханум уедут. И пусть они, вернее, она, оценят его великодушие. Векиль Гулям упрям. Он не пожелал пойти на сделку. Сделка купли и продажи не состоялась. Цена тысячи четырехсот пятидесяти четырех вьюков – кровь. Кровь храбрых кухгелуйе. Но все равно. Деньги упрямый пуштун получит, хоть и не обязательно ему платить. Пусть получит, а она пусть поймет его великодушие. А там, где следует, он объяснит, что деньги он отдал во избежание обид и разговоров, но… Никто не догадается, что иногда взгляд серых глаз стоит миллион. Но поймет ли она? Да, почему все–таки в их комнатах закрыты наглухо окна и двери? Муж спит, а жена в степи любуется лунным светом…
Непреодолимая сила заставила Джаббара ибн–Салмана сделать несколько шагов. Что? Дверь заперта на ключ. Внутри горит свет. Что такое?.. Сквозь щель в занавеске видна вся комната. Постель пуста. Что случилось?
– Откройте, откройте! Господин Гулям, откройте! Никого… Откройте! Откройте!..
Почему векиль молчит? Не может быть, чтобы он спал так крепко.
– Откройте!
Вдруг Джаббар ибн–Салман вспомнил. С позавчерашнего дня он не видел векиля Гуляма. Обедать он не выходил, ужинать тоже. В чем дело? Почему он спит так крепко? Его жена скачет по дорожке лунного света…
– Откройте же наконец!
– Эй! Кто там стучит?
Голоса наполнили дом и цветник. Бежали люди.
Тревожно шаркали по мраморным плитам ноги, слышались испуганные крики. Из соседних окон высунулись закутанные женские фигуры.
И все спрашивали:
– Что за стук? Кто стучит?
Принимать решение мгновенно – привычка помещика Али Алескера. Он приказывает взломать дорогую резную дверь. Да что там дорогая дверь, когда речь идет о здоровье или, быть может, о жизни высокого гостя! Что? Ханум уехала в степь кататься? Ах, тьфу–тьфу! Это неспроста! Да полно, кататься ли? Что она сделала со своим мужем, знатным пуштуном, подозрительная большевичка? Такая и змею обстрижет!
– Уф! Что вы, что вы? Разве звонкоголосая птичка способна на что–то, кроме чириканья, уф!
Это пыхтит с ломиком в руках Алаярбек Даниарбек. Несмотря на бессонную ночь, проведенную за нардами, он выглядит свежим и бодрым. Всю ночь он выигрывал и дразнил своего противника Али Алескера.
Али Алескер тоже стоит тут же, пьяненький, обрюзгший, и проклинает Настю–ханум, женщин вообще, большевичек особенно. Он совсем забыл, что еще сегодня без конца целовал ручки Насти–ханум, рассыпался в комплиментах и, закатывая глаза, называл ее не иначе как «птичка райских кущ». О, Али Алескер знаток женской красоты!
– Силки дьявола! В ад всех женщин! – вопит он, подпрыгивая от нетерпения, и распоряжается: – Да бейте сильнее!.. Ломайте!.. Всегда я говорю: не бойся черных волос и белых облаков – бойся черных туч и белых волос!
Вчера, нет, еще сегодня Али Алескер не спускал глаз с белокурых волос Насти–ханум и захлебывался от восторга, выспренне сравнивая их с золотом.
– Зачем же ломать… Такая дверь! – все язвит Алаярбек Даниарбек. Ее бы к нам в Самарканд. В медресе Шер–Дор… Роскошная дверь, тысячерублевая дверь.
– Ничего, ломайте! А вдруг векиль помирает…
– С чего бы ему умирать?..
В голосе Алаярбека Даниарбека бездна иронии. Он явно что–то знает. Но все в таком возбуждении, что ничего не слышат.
Али Алескер встревожен всерьез. Он расшвыривает слуг и отбирает ломик у Алаярбека Даниарбека. Но и у него не ладится. Да и где его пухлым, убранным драгоценными перстнями пальцам управиться с тяжелым ломиком. Сколачивали дверь из карагачевого дерева с железными полосами, крепко, на случай нападения бунтарей, черных людей, вечно недовольных своими покровителями, отцами родными, людьми богатства и почета. Крепкие двери в Баге Багу, с замками такими, каких нет и в сейфах англо–персидского банка. А решетки в окнах и пушкой не пробьешь. Все это заплетающимся языком бурчит под нос Али Алескер, и плюется, и сыплет проклятиями.
Он сбросил верхнее платье и трудится в одном исподнем. Он ломает дверь, нисколько не жалея своего добра. Что там дверь? Денег у него хватит и на тысячу дверей. А маленький самаркандец вооружился тяжелым колуном и крушит сплеча полированные доски, покрикивая:
– Мешок на осле или осел на мешке, но–но! Довезем! Ур! Ур!
Дружными усилиями дверь наконец пробита… В узкий пролом первым пробрался в апартаменты Гуляма маленький самаркандец.
– Проклятие! Да перестаньте шуметь. Он что–то говорит.
Отстраняя слуг, к пролому наклонился Джаббар ибн–Салман. Навстречу из хаоса щепок и растерзанных досок вынырнула маленькая чалма Алаярбека Даниарбека.
– Уф! Не трудитесь, друзья, понапрасну! – проговорил он, отдуваясь. Так я и знал: только двери испортили.
– Да говорите, что с ним? – почти в один голос кричали Али Алескер и Джаббар ибн–Салман.
– Успокойтесь, друзья. Птичка фрр–р!
– В чем дело, наконец?
– Птичка улетела.
– Какая птичка? – опять в один голос спросили Ибн–Салман и Али Алескер. Они не поняли, в чем дело. В воображении слово «птичка» отождествлялось с прелестной супругой векиля Гуляма.
– Помогите мне выбраться… Пуштун ваш или векиль, что ли, упорхнул. Нечего было двери ломать. Такие двери! Тысячерублевые двери!
– Что вы болтаете?
– Скрылся, улетучился, пропал, сбежал, растаял, исчез, уехал, провалился… Нет никого. И его ханум там нет. Министр прихватил с собой свою ханум и… фюить!
Он так громко свистнул, что все даже отшатнулись.
– Скорее коней! Она не могла далеко уйти… уехать, – заметался Джаббар ибн–Салман. – Скорее седлайте! И за ней!
Али Алескер, все еще слабо соображая, недоумевал:
– Уйти?.. Уехать? Кто, ах, тьфу–тьфу!
– Ханум!
– Куда она уехала? Ночью уехала? Почему уехала? Кто пустил?
– Села на коня и уехала…
– Уехала? И вы видели, как она уезжала?
– Черт побери, я сам помог ей… поехать кататься верхом.
– Дьявол, а не женщина.
Превращение сладкоголосой птички в дьявола произошло во все еще не прояснившемся мозгу Али Алескера необъяснимо просто.
– Впрочем, все женщины – дьяволы и… птички…
К этому мудрому выводу Али Алескер пришел, когда автомобиль необъезженным степным жеребцом прыгал по колдобинам и ухабам степных дорог в неверном свете луны.
– Хэ–хэ, – подал голос с заднего сиденья Алаярбек Даниарбек. – Ох, какой ухаб!.. Аллах сначала вылепил из глины мужчину. Ох!.. А мужчина запросил у аллаха женщину, чтобы было чем потешить осла. А глина у бога вся вышла… О, Шейхвали, потише ты, эмир всех погонщиков, так и костей не довезешь!.. Взял тогда всевышний малость золы, перемесил ее со своей аллаховой благостью. Подмешал немного тщеславия павлина. Вылепил круглые щеки солнца, улыбку утра, шустрость блохи, причуды погоды, слезы росы, мозг воробья, гибкость тростника, ох, клянусь, эту чертову пыхтелку придумал воробей с мозгами величиной с ноготок годовалого ребенка! Так и получились наши красавицы, кому расточаем ласки и чьим улыбкам мы верим… Да! Я еще не кончил. Дал аллах прелестницам кроткий взгляд газели, но дикость пантеры, серебро смеха, но карканье вороны, верность собаки, но коварство англичанина, прелесть радуги, но любопытство козы, певучесть соловья, но болтливость попугая, самоотверженность матери, но трусливость шакала… Ай, ох! О аллах, ты создал эту четырехколесную повозку женщиной, не иначе! Сколько коварства… Бог все перемешал, перемутил, размесил, придал форму цветка и подарил мужчине… На! Наслаждайся! Ох! Долго еще нам трястись?!
Бедняга Алаярбек Даниарбек. Ему давно бы спать на груде мягких одеял. Ему не обязательно было ездить. Но он не мог допустить, чтобы Настя–ханум встретилась с Ибн–Салманом или Али Алескером одна в степи. Почему? На этот счет у маленького самаркандца были свои соображения. Так или иначе он не спал, а колесил в обществе Ибн–Салмана и Али Алескера на автомобиле марки «форд» по степи и пустыне до утра. Насти–ханум они не нашли. Затем они скитались по дорогам Хорасана целый день и еще половину ночи. Несколько раз араб и Али Алескер недвусмысленно пытались отделаться от Алаярбека Даниарбека. Они уговаривали его высадиться в городке Хаф, рядом с которым работала советская экспедиция, чуть было не забыли его на привале около одного пустынного колодца, но маленький самаркандец словно прикипел к сиденью автомобиля. Он не слушал ни просьб, ни угроз. Во что бы то ни стало он решил узнать, чем кончится их сумасшедшая скачка. В конце концов Шейхвали заблудился. Проплутав по тропам, застряв раз десять на жалких хворостяных мостиках, чуть не свалившись с крутого обрыва, пропыленные, измученные, они вернулись в полночь в Баге Багу, не найдя ни Насти–ханум, ни векиля Гуляма, ни каравана…
…На террасе при свете электрической лампы господин векиль Гулям и старшая супруга Али Алескера, прелестная, золотоволосая княжна Орбелиани, играли в шахматы. Рядом в шезлонге полулежала не менее прелестная и не менее золотоволосая супруга векиля Гуляма. Перед ней, отчаянно жестикулируя, вертя плечами, головой, всем расплывшимся своим туловищем, рассыпался мелким бесом старый князь…