355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Шевердин » Тени пустыни » Текст книги (страница 26)
Тени пустыни
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 20:25

Текст книги "Тени пустыни"


Автор книги: Михаил Шевердин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 42 страниц)

Стоявшая перед ним женщина была не Настя–ханум. Для этого Гуляму не понадобилось даже приподнять чадру с ее лица…

Печальный поэт Кермани говорил:

Двумя руками пыли с дороги набери

и на голову себе посыпь…

ГЛАВА ПЯТАЯ

У порога бессовестных владык сколько ты будешь сидеть в ожидании выхода господина?!

Х а ф и з


Бойся того, кто тебя боится.

А г а х и

– Похитить?! Женщину?.. Сказки! У нас?.. В благоустроенном государстве?.. Знатную даму?.. Немыслимо…

Господин генерал–губернатор заикался. Чтобы умерить волнение, он торопливо глотал кофе по–турецки чашечку за чашечкой. Лакей не поспевал приносить и уносить подносик с кофейным прибором.

От духоты, свойственной климату Мешхеда, от испарины, вызванной чересчур горячим кофе, крахмальный воротничок размяк. Господин губернатор задыхался. Ему ужасно хотелось сорвать проклятый воротничок. Он мешал разговаривать. Но разве можно сидеть без воротничка в гостях, да еще в доме иностранного консула? Сколько неприятностей может причинить обыкновенный крахмальный воротничок!

– Уф!.. Праматерь Ева наделила своих дочерей глубоким умом… Всегда наши дамы сохраняют первенство в семейной жизни так же, как и в области науки… О, мы мужчины, зависим от гения женщины… В цивилизованном Иране, благодаря очарованию форм и лиц наших прелестных дам, государственные и общественные обязанности… э… выполняются нами с удовольствием! Преклонение перед женщиной в государстве под эгидой великого Реза–шаха…

То ли губернатор издевался, то ли он просто страдал зудом болтливости… Все знали, что его высокопревосходительство сластолюбив. Вдохновляясь на выполнение государственных обязанностей «благородным гением» своих трех законных супруг, он находил время искать «очарование форм и лиц» в неких публичных заведениях, владельцем которых состоял. «Преклонение» перед женщиной губернатор понимал своеобразно. Он «гуманно» и «великодушно» помогал погрязшим в нищете красивым девицам и молодым женщинам, порой против их желания, находить в этих самых своих заведениях «обеспеченную» жизнь. Он вознегодовал бы, скажи ему кто–либо, что такая «гуманная» помощь называется «торговлей живым товаром». Более того, пользуясь своими губернаторскими прерогативами, он, если так можно выразиться, упорядочил дело, ввел регистрацию по категориям для падших созданий и открыл для них кинотеатр.

Поистине благородство мнений и суждений характеризовало генерал–губернатора Мешхеда, главного города процветающего девятого астана могущественного шахиншахского государства.

Благородство суждений характеризовало и сейчас его речь. Он не мог представить, не мог допустить, чтобы в благоденствующей провинции Персии осмелились оскорбить даму.

– Нет, нет и нет!

– Мою жену похитили. Она находится в Мешхеде.

Полный негодования генерал–губернатор даже поперхнулся, капелька кофе запятнала ему белоснежную манишку. И это очень его расстроило.

– Повторяю: не может быть!

Гулям не выдержал. Он не мог больше слушать лицемерные разглагольствования и грубо прервал их:

– Не может быть? Мою жену увезли из Баге Багу ваши жандармы… А подстроил все Анко Хамбер, консул.

Громко хлопнув ртом, губернатор со смаком проглотил еще чашечку кофе, облизал губы и протянул:

– Господа, затронута честь знатной дамы. Мы примем все меры и установим обстоятельства рассматриваемого происшествия. Но не кажется ли вам, господин Дейляни, что вы необоснованно задеваете… так сказать… официальных представителей дружественной державы… э… ммм. Не получается ли, как в пословице: «Кому надо собаку ударить, тот и собаку найдет…» Простите за резкое сравнение.

Губернатор не любил англичан. Все знали, что он англофоб. Для него, хорасанского помещика и заводчика, очень выгодно было, чтобы Персия поддерживала наилучшие отношения с северным соседом. Все благосостояние Хорасана зависело от торговли с Советским Союзом. Но губернатор держал нос по ветру. В силу установившейся издревле традиции губернатор провинции правил, но не управлял. Он сидел в своей резиденции, во дворце, устраивал банкеты, сам представительствовал на них и прислушивался к веяниям, дувшим из столицы. А ветер из Тегерана дул явно проанглийский. Генгубу нравилось быть генгубом. И он делал все, что было по вкусу Анко Хамберу. Ссориться с Анко Хамбером из–за женщины, да еще русской большевички, не стоило. Генерал–губернатор никак не мог взять в толк, на что понадобилась жена афганского векиля Анко Хамберу.

Хозяин дома, афганский консул, до сих пор молчал. Его раздирали противоречивые чувства. Он не имел относительно векиля Гуляма из Кабула никаких указаний. Появился векиль в афганском консульстве неожиданно. Никто не уведомил консула, что он может обратиться к нему. Само молчание Кабула было весьма странно.

Но консула глубоко возмущало унижение, которому подвергался Гулям в Мешхеде. Консулу немалых усилий стоило держаться тонкостей дипломатического этикета. Он нарочно пригласил губернатора к себе. Легче и проще разговаривать за чашкой кофе. Консулу губернатор был глубоко несимпатичен. Он вызывал отвращение своей внешностью, привычками, беспомощностью, пресмыкательством перед англичанами. И если бы дело не касалось жены векиля Гуляма, консул никогда не позвал бы губернатора к себе в гости. Губернатор всегда подчеркивал пренебрежительное свое отношение к Афганистану. Он кичился своей персидской утонченностью и высокомерно называл в своем кругу пуштунов козопасами. Он похвалялся, что его отец, персидский военачальник, во время гератского похода 1860 года собственноручно отрубал головы пленным пуштунам.

Консул отчаянно старался держать себя в руках. Он не выдавал своей неприязни. Но у него перехватило горло, когда губернатор бросил в лицо векилю Гуляму оскорбительные слова о собаке.

– Так вот… я… настоятельно прошу… ваше превосходительство, вызвать начальника жандармерии сюда… – наконец сквозь зубы процедил консул.

– Сюда? К вам в дом?

– Прошу вызвать начальника жандармерии… Вы не можете арестовать английского консула мистера Хамбера… Но арестовать Али Алескера, помещика, вполне в вашей власти.

Теперь у губернатора даже лысина побагровела.

– Али Алескера?

– Именно Али Алескера, – вмешался Гулям. – Мою жену похитили из Баге Багу, поместья Али Алескера. Али Алескер замешан в похищении. И разве Али Алескер не английский прихвостень? Я требую…

– Но Али Алескер? Я ручаюсь за него, – расстроился губернатор. Потрясающее недоразумение! Господин Али Алескер – мой личный друг. Арестовать уважаемого человека! Что скажет Тегеран? Буря негодования в меджлисе. Конечно, наш парламент, хоть и существует четверть века, никакой не парламент. Однако шума наделать господа депутаты могут много… И наконец, вы так говорите потому, что не знаете законов высокого персидского государства. Я просто не могу. Али Алескера… немыслимо…

Генгуб осекся и выпучил глаза.

Консул объяснил:

– Имеются доказательства, что жена векиля Настя–ханум здесь, в Мешхеде, и привезена она в город самим Али Алескером. И это известно всему Мешхеду. Сегодня в одиннадцать утра у черного хода вашего дворца Али Алескер высадил из своей машины женщину и вошел с ней во дворец… В чем же дело?

Каждое слово консула заставляло губернатора подпрыгивать в кресле. Слова хлестали его. Он усиленно потел и пил кофе.

– Увы! – промямлил он наконец. – Какое ужасное предательство! О друг мой, Али Алескер! Есть ли в Персии человек, которому можно теперь довериться… Подумать только, что лучший друг дошел до такого… Использовать мой дворец, оплот шахиншахской власти и высшей морали, ради своей… О Али Алескер, ты не друг мне больше!

Негодование свое генерал–губернатор проявлял так бурно, так правдоподобно, что ни Гулям, ни консул не поверили ни единому его слову.

Гулям даже застонал. Он вскочил:

– Она у вас во дворце! Берегитесь…

Губернатор отлично владел собой. Пропустив мимо ушей возглас Гуляма, он продолжал:

– Горе! Какое непотребство! О друг мой Али Алескер! Как мог ты опозорить себя!

Очень сухо, очень официально консул сказал:

– Позволю выразить уверенность, ваше превосходительство, что супруга господина векиля немедленно прибудет сюда… в консульство.

Сразу же губернатор прервал свои жалобы и совершенно спокойно проговорил:

– Помещика Али Алескера больше нет в моем дворце. Он отбыл к себе.

– А Настя–ханум? – воскликнул Гулям.

– Очевидно, мадам, нанеся визит нашим супругам, отбыла в машине вместе с господином Али Алескером…

– Я не верю ни единому вашему слову.

– Если вы настаиваете, я немедленно дам распоряжение начальнику жандармерии обыскать дом Али Алескера… Но… газеты… Вы забыли про газеты. Сорвутся с цепи наши газетчики… Болтуны… Ни один из них не говорит правды. Позвольте вас предостеречь, господин Гулям… Газетчики затопчут имя вашей супруги в грязь.

– Говорю вам, ее похитили, прикажите арестовать Али Алескера… Он авантюрист!

– Али Алескер – уважаемый человек, и притом иностранный подданный.

– Как иностранный подданный? Какой страны?! – в ярости воскликнул Гулям.

– Не столь важно… словом, иностранный подданный. Персона грата… Дипломатическая неприкосновенность. Тем не менее насчет обыска приказ я отдам… Желаю всего наилучшего.

Не приняв протянутой генерал–губернатором руки, Гулям стоял перед ним. Странное спокойствие пришло к нему. Он медленно проговорил:

– Вы… останетесь здесь, в этой комнате, и дадите приказ начальнику жандармерии… Вы не тронетесь с места, пока моя жена не войдет сюда… в эту комнату.

Кисло улыбаясь, губернатор поглядывал то на Гуляма, то на консула.

Неслыханное обращение с губернатором провинции персидского государства! Следовало возмутиться, поднять крик! Но взгляд Гуляма говорил красноречивее слов. Аллах всевышний знает, что скрывают в своих мыслях пуштуны. Про них говорят: «Самые неукротимые, самые безрассудные в гневе, самые кровожадные». Губернатор попятился и плюхнулся в кресло. Рука его потянулась к серебряному подносу.

До приезда жандармского начальника, долговязого, чисто выбритого, в щеголеватой форме, никто больше не произнес ни слова.

Начальник не мешкал ни секунды. С невозмутимым видом он выслушал дикую ругань своего шефа. Мускул не дрогнул на его выхоленном лице. «Слушаюсь… Обыскать дом помещика Али Алескера, что рядом с садом Хан Набие, обнаружить даму по имени Настя–ханум, доставить со всей предупредительностью сюда. Будет исполнено!» Он исчез. Несколько мгновений в комнате стоял звон его серебряных шпор…

Губернатор заговорил не раньше, чем осушил еще одну, бог весть какую по счету, чашечку кофе. Он молодцевато вскочил, отряхнулся и сказал:

– Итак, все… к обоюдному удовольствию. Теперь я вынужден покинуть вашу гостеприимную кровлю. Благодарю за приятную беседу. Изысканные темы… Прелестные собеседники. Никогда не забуду!

Слова «Никогда не забуду!» выдавил из себя губернатор с угрозой.

– Его нельзя выпускать… – в отчаянии скороговоркой сказал Гулям консулу.

Он говорил на пушту. Но, по–видимому, господин губернатор все понял. Он пожимал руку афганцам так, будто прикасался к змеям.

Но консул вежливо и в то же время почти силой усадил его снова в кресло:

– Мы в восторге видеть вас у себя, ваше превосходительство. Позвольте нам еще насладиться лицезрением вашей особы. Мы так редко видим ваше превосходительство.

Их превосходительству оставалось вздохнуть и подчиниться. Впрочем, кофе у консула был превосходный – настоящий «мокко». С Маскаренских островов…

Да, губернатор ничуть не огорчился. Иногда неплохо «подложить дохлого осла» господину Анко Хамберу. Губернатор утешил себя, что заручился железным алиби. Он находится в гостях у афганцев и ничего не знает. И если, в конце концов, Анко Хамбер интересуется этой рыжей большевичкой, то нечего путать его, губернатора, в свои дела.

Он не удержался и захохотал. Он представил себе лицо Анко Хамбера и Али Алескера, когда начальник жандармерии у них из–под носа уведет красавицу.

– Хо–хо–хо! – рычал он.

Губернатор не счел нужным поделиться причиной своей веселости с невежливыми афганцами. Он им еще припомнит неслыханное обращение со своей губернаторской персоной. А пока не лучше ли посбить с них спесь, подпортить им настроение?

– Не сочтите за назойливость, господин консул, – сказал он. – Что там за афганский караван?.. Где–то в районе… Хафа?.. Вы в курсе?

Консул быстро взглянул на Гуляма и небрежно бросил:

– Нет, я не в курсе. А о каком караване вы изволите говорить, ваше превосходительство?

– Караван с контрабандным оружием…

– Да? – разыграл довольно неловко удивление консул. – И вы считаете, что караван… с контрабандой?

– Боюсь серьезных осложнений. Луры из охраны каравана застрелили жандармов, когда они хотели проверить вьюки. Пролилась кровь… Владелец каравана ответит перед законом…

Консул посмотрел на Гуляма.

– Возможно мирно уладить инцидент?..

– Закон остается законом. Тегеран отдал приказ арестовать владельца каравана. Кто бы он ни был, его предадут военному суду… Груз конфискуется. Семьи убитых возмущены… Вопиют о мести…

Гулям перебил:

– Семьи убитых жандармов уже предъявили цену крови?

Негодованию его превосходительства не было границ. Все цветы красноречия он посвятил обличению порока мздоимства и взяточничества.

Горячая губернаторская речь никакого впечатления на консула не произвела. Он нетерпеливо спросил:

– Сколько?

– Но случай весьма серьезный.

– Сколько? – повторил вопрос консул.

В соседней комнате послышался звон шпор. Прибыл начальник жандармерии. Его попросили войти.

Губы жандарма прыгали. Он доложил:

– В доме помещика Али Алескера ханум не оказалось.

– Что такое?! – завопил губернатор.

– Господин Али Алескер отбыл с ханум в английское консульство. На набережной канала у священного квартала против усыпальницы Гарун–аль–Рашида автомобиль господина Али Алескера врезался в толпу богомольцев. Разгневанные священнослужители и прислужники перевернули автомобиль. Господин Али Алескер получил ушибы. Дама исчезла…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Не будь таким сладким, чтобы проглотили. Не будь таким горьким, чтобы плевались.

К а ш к а и

Одежда перса, наружность узбека, язык туркмена… В таком обличье пройти через весь северный Хорасан трудно, почти невозможно. Но Зуфар говорил по–персидски с трудом, курдского он не знал, а туркменский был для него почти родным. Кроме курдской шапки и чухи, в его внешнем облике нечего курдского не было. Но в Хорасане лучше выдавать себя за курда, нежели за текинца. Текинцев здесь не любят. У хорасанцев старые с ними счеты. Еще со времени аламана – набегов. Полвека прошло, но в Северной Пруссии калтаманов, угонявших персов в рабство, не забыли…

На дорогах Хорасана курд обычный прохожий, и внимания на него не обращают. Мало ли нищих безработных курдов шляется по дорогам. Курдами даже жандармы не интересуются.

Зуфар не сам вздумал назваться курдом. В мешхедском караван–сарае его все окликали: «Эй, курд! Эй, собака курд!» Когда его потащили в полицейское управление Мешхеда, там тоже все придирались к нему: «Курд, конокрад! Курд, где таких коней украл?» Жандармы не пожелали его слушать. «Что? Хивинец? Советский подданный? Болтай! Конокрад ты, курд, конокрад!» И приказали его бросить в холодную, а заявление Зуфара на имя советского консула не пожелали даже прочесть. Начальник порвал заявление и бросил в корзинку. В кабинете у начальника сидел толстый красивый перс. Все почтительно величали его: «Океан Знаний». Перс не был ни ученым, ни даже учителем. Больше того, все знавшие его в Мешхеде о нем говорили как о порядочном невежде. Служил он в молие – финансовом управлении города. Но таков обычай в Персии: человека принято называть таким титулом, который он сам себе нашел нужным избрать. Этот маленький финансовый чиновник когда–то решил наречь себя «Океаном Знаний». Он занимал очень выгодную должность, и все кланялись ему. Начальник жандармерии в кое–каких делах зависел от Океана Знаний и очень прислушивался к его мнению. Вот и сейчас он внимательно отнесся к его совету: не стоило затевать шум вокруг какого–то ничтожного курда–конокрада, даже если допустить, что он советский подданный. Кони Исмаил Коя, обнаруженные при этом курде, стоят тысячу золотых новеньких туманов. Кони эти, достойные украсить конюшню самого Реза–шаха Пехлеви, являются на данном этапе судебного следствия вещественным доказательством, а вещественные доказательства, по установившейся судебной практике, в священном городе Мешхеде из своих рук полиция выпускать ни при каких обстоятельствах не должна! Если Зуфар большевик и шпион и дело его пойдет в суд, придется коней – дар Исмаил Коя – тоже представить в суд как вещественные доказательства большевизма и шпионажа Зуфара. Если же Зуфар просто обыкновенный курд, бродяга, уголовник и не запутан в политические козни большевиков, дело может решить самолично начальник жандармерии и быстроногие вещественные доказательства останутся в жандармской конюшне.

Совет чиновника начальнику жандармерии пришелся по вкусу.

Поспешно Зуфара отвезли на арбе за два фарсаха от Мешхеда в степь к подножию Селам Тепаси – Горы Спасения. Дали ему хорошего пинка пониже спины и предупредили: «Если ты, большевик, подойдешь на два шага ближе к священному Мешхеду, тебя повесим без суда и следствия. А там уж, если захочешь, жалуйся своим большевистским консулам на том свете! И не шляйся около границы. Заберем. И тогда берегись!»

Когда Зуфара везли на арбе, он видел по обеим сторонам дороги тенистые сады, зажиточные селения. На каждом шагу гостеприимно распахивали свои двери кахвеханы*. Бегали среди гостей прислужники, предлагая кальяны. В носу щекотало от запаха табака и опиума. Повсюду блестели на солнце ведерные, начищенные до сияния самовары. Звенела посуда и песни мальчиков–певцов.

_______________

* К а х в е х а н а – кофейня, харчевня.

Зуфара выпустили на краю пустыни. Здесь негде было даже напиться. Жандармы стояли около арбы и смотрели долго, как он шагает по сухой растрескавшейся глине. Во рту пересохло, каждый шаг больно отдавался в воспаленной голове. Зуфар остановился на перевале у сложенной богомольцами пирамиды из камней и посмотрел назад. Жандармы издали погрозили кулаками.

Над далекой темной кромкой садов золотом отливал купол имама Резы… Зуфар не положил в пирамиду и крошечного камешка. Он бормотал: «Будьте прокляты, будьте прокляты!» Жандармы, видимо, не знали о его участии в мятеже багебагинских сарыков. Счастье, что ему удалось отделаться так легко. Он на свободе. Он может идти куда хочет… Он пошел на север.

Зуфар очень устал. Путь, который караваны проделывают за пять суток, он попытался отшагать за день–два. Зуфар не пошел по большой дороге к границе через Кучан. Здесь, он хорошо понимал, его бы схватили на первом фарсахе. Он выбрал караванную тропу через Мамед Абад, Дерегез, узкое ущелье Саады, перевал Алла Анбар, где даже верблюды не проходят, такой он каменистый и крутой. Далее он шел по долине верховьев Атрека мимо четырехугольных крепостей и садов Дурунгара.

Ни боль в натертых ногах, ни голод не останавливали Зуфара. Мечта гнала его через горы на север. При одной мысли о Хорезме, о серебряной глади Аму, о садах Хазараспа у него щипало глаза. Мазанку, где его ждала бабушка Шахр Бану, он не мог вспомнить без сердечной боли. Сердце его сладко сжималось, когда он представлял, как ноги его мягко ступят в пыль хивинских дорог и он всей грудью вдохнет ветер родных пустынь. В криках встречных ослов ему слышались пароходные гудки, а в далекой заунывной песне курдов – звуки концерта по радио. Он шел на север, он знал, что там родина… Он ускорял шаг и забывал усталость. Он вспоминал исмаилкоевских коней, но только потому, что верхом на коне он скорее добрался бы до родного Хазараспа.

В пути его никто не останавливал, не беспокоил вопросами. Да и сам он ни с кем из встречных прохожих не заговаривал. Он не стучался в двери домов. Если он хотел пить, то находил в ручьях и родниках сколько угодно чистой воды. Если он хотел есть, то котомка его была еще тугой от лаваша, который он купил в придорожной харчевне. Удивительно! Полицейские в Мешхеде не нашли у него при обыске монет, подаренных Алаярбеком Даниарбеком ему еще в хезарейском становище Гельгоуз. А на обочинах дороги рос в изобилии горный лук, которым Зуфар разнообразил скудную свою трапезу.

Так и шел Зуфар вперед и вперед, помахивая плеткой, сшибая из озорства головки репейников. Легко и весело идти, когда идешь домой и когда чувствуешь, что никому до тебя и дела нет.

Неприятности начались после отвратительного, щебнистого перевала Дербенди. Зуфар заблудился. Очевидно, в темноте он свернул с караванной тропы на козью стожку. Только при свете утренней зари он разглядел, что едва ли здесь могут пройти мулы с тяжелыми вьюками. Вообще Зуфар, хоть и впервые попал в Хорасанские горы, шел все время не вслепую. Он довольно хорошо знал, куда идти. И в этом ему, как ни странно, помогла бабушка Шахр Бану. У очага в долгие зимние вечера она рассказывала не только сказки о всяких там колдунах и прекрасных пери. Она любила вспоминать о Келате, откуда была родом, и о своем отце, дергезском хане, и о том, как он души в ней не чаял и возил с собой и в гости, и на охоту, и на базары. Старушка подробно описывала горные дороги, скалы и реки, часто повторяла названия селений, речек, ущелий, каменных башен. Она приводила такие живописные подробности, которые не могли не запечатлеться маленькому Зуфару. И, попав в окрестности Келата, он чувствовал себя так, будто он лишь вчера шагал по горным дорогам, вдыхал аромат желтого шиповника, любовался причудливыми красными скалами, стучался в ворота обветшавших, покрытых ползучими растениями замков… И достаточно было Зуфару услышать то или иное название, чтобы он относительно точно мог представить себе, где он находится и куда ему идти дальше. Только теперь он сбился с правильного пути. Солнце взошло из–за гор, и Зуфар решил отдохнуть. Он присел на камне у обочины дороги. Его взгляд остановился на красавце красно–желтом тюльпане, и… он потянулся, чтобы сорвать его, но тут же отдернул руку. В высокой траве лежал мертвец… Лохмотья не прикрывали его наготу. Человек умер, по–видимому, от голода… Никто не закрыл ему глаза. Они смотрели на Зуфара.

И Зуфар малодушно бежал. Он знал, что в Хорасане голод, он видел толпы голодных в Мешхеде, толпы нищих… Он знал, что десятки людей ежедневно умирают от голода на общественных работах. Но этот мертвец… Зуфар не выдержал. Он бежал от смерти…

На рассвете он спустился в широкую долину, усеянную селениями, тонувшими в садах. Утреннее солнце грело и расслабляло, тяжелые веки слипались, чугунные ноги еле передвигались по каменистой тропе.

Зуфар не помнит, как он добрался до невзрачной хижины «саккаханы» приюта для путешественников. Саккаханы строят благотворители с богоугодной целью. В саккахане странник может переночевать, выпить кофе, иной раз найти кусок лаваша…

Зуфар присел отдохнуть на глиняной приступке и заснул.

Тени уже вытянулись, и солнце цеплялось за зубья пилы горного хребта на западе, когда он проснулся. Лучи закатного солнца золотили рябь в воде небольшого хауза, по ту сторону которого белело надгробие. Пахло дымом и чем–то жареным. Спазма сдавила желудок, и Зуфар сглотнул слюну. Очень захотелось есть…

Против приступки сидел на корточках равнодушный перс и не спускал глаз с Зуфара. У перса был такой вид, словно он ждал с самого утра и не прочь ждать еще столько же.

Увидев, что Зуфар открыл глаза, перс вежливо выразил предположение, что путешественник не откажется покушать похлебки. Зуфар пробормотал, что у него нет денег платить за похлебку. Глаза перса пробежали по одежде и рваной обуви Зуфара. Перс сослался на милосердие божье и благотворительность. Местный хан тяжело болен и, испрашивая милость божью, повелел давать миску похлебки каждому страннику. Зуфар не очень полагался на доброту аллаха, ему претила милостыня какого–то хана. Но голод терзал его. Хан не обеднеет, если он, Зуфар, съест миску супа. Перс так обрадовался, словно к нему в образе странника явился сам халиф Гарун–аль–Рашид, и пригласил Зуфара со многими восточными церемониями к суфре, расстеленной тут же на небольшой чистенько выметенной и политой террасе.

Пустой желудок – лучший повар. Ел Зуфар с жадностью. Лишь съев две большие миски похлебки, Зуфар понял, что перс не верит в его бедность.

– Изволите издалека путешествовать? – спросил перс таинственно.

Зуфар понял, что останавливаться в саккахане и тем более обедать, не имея ни гроша, было с его стороны просто опрометчиво.

А перс, едва гость насытился, учинил ему настоящий допрос. Все сторожа саккаханы жадны до новостей. Перс задал тысячу вопросов, и ни на один из них Зуфар толком не мог ответить. Судя по выражению глаз, перса раздирали сомнения и подозрения.

– Вы не слышали, случаем, о восстании в Баге Багу? Там сарыки–эмигранты помещика убили и ушли за границу…

Повертев перед глазами хозяина караван–сарая плеткой из гиппопотамьей кожи, Зуфар сказал:

– Милостям вашим нет предела. Подобного гостеприимства не видели еще на Востоке и Западе. Примите от меня маленький дар.

Плетка досталась Зуфару от Гуляма. Рукоятка ее, инкрустированная серебром по слоновой кости, являлась шедевром искусства и стоила тысячу мисок похлебки. Перс уже давно поглядывал на плетку, много раз брал ее в руки и сладострастно поглаживал ее рукоятку. Но едва Зуфар предложил ему плетку в дар, перс в ужасе зажмурился:

– Что вы, что вы! Ваше посещение, горбан, доставило мне невероятное удовольствие! Я так осчастливлен, что моя ничтожная, моя постная похлебка удостоилась наполнить ваш благородный желудок… Не возжжете ли вы свечу на могиле жертвы аламана, – и он показал рукой на надгробие. – О, если вы зажжете свечу в честь шахида – святого здешних мест, вы свершите святое дело… Слава небесам, вот уже пятьдесят лет, как русские замирили Ахал Теке, и нам можно спокойно жить в горах…

Он болтал, но рука его жадно вцепилась в плетку и крепко держала ее. Перс ужасно боялся, что Зуфар передумает.

Да, следовало любой ценой купить молчание этого словоохотливого сторожа, и Зуфар отдал бы и сотню золотых, если бы он их имел. Он решил купить за два шая – последних два шая! – свечу и зажечь ее в честь святого. До советской границы оставалось восемь часов пути. Обидно, если по доносу этого перса попадешься в лапы полиции…

– Я получил бездну удовольствий, поев вашей похлебки, – сказал Зуфар. – Ваша восхитительная стряпня спасла меня, бедняка, от голодной смерти. У меня, увы, нет ничего более ценного подарить вам. Примите же мой дар! И не обижайтесь!

Перс бережно положил плетку на кошму между собой и Зуфаром и замахал руками на нее, точно то была не плетка, а ядовитейшая из змей:

– Нет, нет! Не обижайте нас! Такого высокого зарубежного гостя принять в нашем козьем хлеву, именуемом саккаханой, – величайшая честь.

Зуфар вздрогнул. «Зарубежного»! Худшие опасения оправдывались. Надо было уходить, и как можно скорее.

– Очень прошу принять ничтожный дар… Напрасно только вы говорите, что я оттуда, – Зуфар показал на север. – Я бедняк–курд из Буджнурда.

– О, мы понимаем… Мы ценим… Мы ничего не видим, ни о чем не догадываемся.

– Разве вы не видите моей одежды, моей нищеты?..

– Видим и понимаем. И потому разрешите не принять ваш дар… Ваше любезное посещение стоит тысячу таких подарков… Вы осчастливили нас… И мы готовы отрезать себя язык, лишь бы не досаждать вам упоминанием о мятежных сарыках.

– Что вам надо от меня?

Зуфар начинал сердиться. Но перс не ответил. Он вскочил и согнулся в низком поклоне:

– Готов служить вам, господин.

– О чем вы говорите?

Тогда перс скорчил таинственную мину.

– Кельтечинарское ущелье для меня что мой дом. Ни шахиншахские, ни большевистские пограничники нас не увидят, нас не заметят…

Не было никакого смысла больше прикидываться курдом.

– Хорошо, помогите мне.

– Ну вот. Так–то лучше. Я же сразу вижу, что вы оттуда.

– И дар мой примите.

– Чтобы только не обидеть вас…

Он схватил плетку и принялся ласкать кончиками пальцев ее рукоятку, приговаривая: «Красавица… красавица…» Однако он не двинулся с места.

– Так мы договорились? – неуверенно протянул Зуфар.

– Щедрый, когда дарит, забывает привычку считать…

– Что вы хотите?

– О, совсем немного… – Перс положил снова на кошму плетку, полюбовался ею и сказал: – Портрет красавицы всегда нуждается в рамке… В золотой рамке…

Зуфар понимающе развел руками:

– Но я сказал, что у меня в кармане нет даже дырявого шая…

Скорбно вздохнув, перс покачал головой:

– Начальник келатской жандармерии платит за каждого бродягу по десять туманов… А тут еще сарыки в Баге Багу…

– Но у меня нет и…

– С вас я возьму пятнадцать… Пять туманов за риск… И наличными…

– В моих карманах пусто, – с отчаянием сказал Зуфар. Он думал только, как бы поскорее выбраться из саккаханы.

– Размышления украшают мудрого. Торопливость от дьявола… Располагайтесь на кошме… Во имя бога, господин, желаю вам крепкого сна, и да посетят вас приятнейшие сновидения!

Пятясь и кланяясь, перс удалился, не забыв прихватить с собой драгоценную плетку.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю