Текст книги "Шанс (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

– Он это сказал на площади? – осторожно спросил эконом, словно бы опасаясь ответа.

– На площади. И… – гонец замялся. – Потом спешился и поклонился иерархам. Низко. С почтением. Но странно. Он сгибался лишь в поясе, спина же оставалась прямой. Никогда такого не видел.

– Он их унизил, – тихо сказал книжник. – И в то же время прикрыл.

– Нет, – процедил первый старец. – Он их запер… заковал… замуровал. Теперь любой, кто выступит против – окажется защитником святотатства.

И снова стало закипать. Из-за чего игумен постучал посохом о каменный пол.

– Не шумите!

Потом повернул голову к эконому:

– Если в городе решат, что Афон «за воров» – это будет конец нашему слову. Если подумают, что Афон «за казни» – конец нашей чистоте.

– Так что делать? – нервно спросил келарь.

Секунда тишины.

– Делать то, что он от нас добивается, – сказал старец у стены неожиданно спокойно. – Молчать.

Первый старец взвился.

– Молчать⁈ Когда творится такое!

– Тише! Тише! – повысил голос игумен. – Не нужно спешить. Нужно во всем разобраться.

– Нужно послать слово в город, – не унимался первый старец. – Церковь не благословляла кровь.

– И кто его понесет? – грустно усмехнувшись спросил книжник. – Как это будет звучать для толпы? Что «Церковь не с вами?» Его же растерзают те же, кто вчера одобрительно гудел. А мы… мы потеряем всякое на них влияние.

– Мы не будем так поступать, – повысив голос, произнес игумен.

– А император? – спросил эконом.

– Императору пока ничего. Ни благословения. Ни проклятия. Мы не будем давать ему того, чего он хочет: нашего имени в его деле.

Первый старец хотел сказать что-то еще, но игумен жестом перебил его и добавил:

– И еще. Найдите людей, которые видели все своими глазами. И саму казнь, и прочие странности. И приведите их ко мне.

После чего повернулся к гонцу:

– Поешь. Отдохни. И обратно – с письмами.

– Да, отче. – ответил тот, поклонившись.

Игумен встал.

Ударил посохом и произнес:

– Все. Разойдись. И молчать! Даже между собой. Слова теперь тоже кровь.

[1] Формула обвинения вытянута автором из времен цезарепапизма, как его эхо. Формально таких формул не применяли, но они не вступают в прямое противоречие с нормами, т.е. так можно было сформулировать. В приватной или камерной беседе его бы поправили, но перед толпой не рискнули. Через что он и создал прецедент.

[2] Временное отлучение (ἀνάθεμα προσωρινόν) – вполне применимая формула.

[3] Августеон – торжественная площадь перед Святой Софией в Константинополе.

[4] Келарь – заведующий монастырским столом, кладовой со съестными припасами и их отпуском на монастырскую кухню.

Часть 1

Глава 6

1449, апрель, 19. Константинополь

Константин остановился у целой поляны мяты и, сорвав один цветочек, думал. Он уже который день много гулял по дворцовому комплексу и внимательно его изучал.

– Государь, – произнес подошедший молодой стражник. – К вам прибыла госпожа Анна.

– Зови. – ответил он не отвлекаясь.

Когда она подошла, он все так же стоял возле зарослей мяты и, казалось, с особым интересом рассматривал цветок.

– Прекрасное растение, – произнесла девушка.

– Да и очень полезное. – согласился император и повернулся к ней. Сделал шаг и аккуратно воткнул цветок ей в волосы, словно дурачась. – Порой я жалею, что не могу жить столь же беззаботно, как и дети.

– Вы думаете? – улыбнулась Анна, поправляя цветок. – Почему же не можете?

– Мне нечем за это заплатить. – пожал он плечами. – Вы выглядите напряженно. Что-то случилось?

– Отец встревожен. – чуть подавшись вперед, произнесла она.

– Опять? Мне кажется, что я совершенно украл его покой.

– В городе активно ищут тех, кто видел вас в разных делах. Не только на суде, но и даже на галере. Болтают, будто бы из Афона тоже отправились люди в Мистру.

– Проказники, – добродушно улыбнулся Константин.

– Это опасно. – максимально серьезно произнесла она. – Они готовят что-то.

– Для атаки. – кивнув, согласился с ней Константин. – Мне больше интересно, что они смогут узнать.

– Они узнали ваше стихотворение. – прошептала Анна.

– Что⁈ – немало удивился император.

– Простите, но его слышала не только я. Там была еще и моя старая служанка, она и рассказала.

– Неужто запомнила? В такие-то годы.

– У нее от рождения удивительно крепкая память. Так из бедности и выбилась.

– Плохо…

– Что у нее такая хорошая память?

– Что кроме памяти у нее в голове нет ничего. – усмехнулся Константин. – И то, что ваш отец окружен настолько неверными людьми.

Анна едва заметно хмыкнула, нервно. А потом добавила:

– Это страшное и опасное стихотворение. И как узнал отец, они узнали что-то тревожное, произошедшее на галере. Он очень переживает.

– Мне казалось, что ваш отец хотел бы меня скорее ограничить, чем помочь.

– Все течет, все меняется, – ответила Анна словами, которые император произнес ей при первой встрече в особняке. – Вы позволите неловкий вопрос?

– Да, конечно.

– А что вы делаете на этом пустыре?

– Наслаждаюсь ароматом мяты.

– Простите, но я не поверю, – смешливо надула губки Анна. Не то обиженно, не то игриво. Отчего Константину невольно захотелось их поцеловать. Очень уж притягательной она стала ему за все эти встречи.

Она поняла.

Отчего ее глаза словно заискрились озорными огоньками. Ей нравилась такая игра и выдержка Константина.

– И все же. Мне ужасно интересно. – продолжила она, чувствуя слишком опасную паузу… хотя, не такую уж и опасную. Анна не боялась того, что между ними может произойти, и целенаправленно к этому вела. Просто она не спешила и считала пока это все преждевременным.

– Меня сюда привел Алексей Ангел. – задумчиво ответил Константин. – Тот, что брат Исаака. Из-за которого к стенам города пришли крестоносцы.

– Но как? Он же давно умер. – удивилась девушка и немного нахмурилась.

– Среди книг, которые у меня хотели украсть, оказалась летопись тех лет. И я увлекся – стал читать. В процессе я заметил одну странность.

– И что же вас заинтересовало?

– В летописи было написано, что в ночь с 17 на 18 июля Алексей сбежал из Влахерн, вывозя на подводах ценное имущество, включая казну. На первый взгляд – ничего такого. Но высадившись 5 июля, уже шестого крестоносцы опустили цепь и вошли в Золотой рог. Предприняли штурм морских стен, после которого обложили город. Из-за чего днем 17 июля Алексей вывел войско на вылазку, но в нерешительности вернулся в город.

– И что в этой истории вас насторожило?

– Даже если крестоносцы не блокировали город по всем правилам военной науки, они должны были перекрыть все дороги, ворота и мосты своими заставами. Из-за чего сам Алексей, конечно, мог сбежать. Если уходить налегке. А вот с казной и прочими ценностями – едва ли. Даже если пользоваться не телегами, а вьючными лошадьми, быстро такой караван идти не сможет. Их совершенно точно догнали бы и остановили. Но об этом ни слова. Да и упоминания об Алексее позже не выдают в нем человека, у которого есть деньги.

– Вы думаете, что это ложь?

– Не обязательно. Казна пропала? Пропала. Как есть, так и записали, а подумать забыли. Впрочем, ничего удивительного. Люди вообще стараются не думать, если жареный петух в задницу не клюет.

– Так казна спрятана? – оживилась Анна.

– Весьма вероятно.

– А при чем тут эта мята? – повела она рукой. – Неужели тут?

– Мне тут легче думается, пытаясь смоделировать ситуацию. Если все правильно рассчитать, то можно понять, где он спрятал казну… где он мог спрятать.

– Звучит… странно и необычно.

– Дедуктивный метод[1]! – назидательно поднял палец Константин. – Смотрите сами. Алексей едва ли мог заниматься этим днем, а ночью он уже бежал. Летом ночь короткая, поэтому едва ли у него имелось больше двух-трех часов. При этом он не привлекал много людей к делу. Просто потому, что в противном случае кто-то проболтался бы и тайник вскрыли.

Константин немного пожевал губы, о чем-то думая. После чего пошел в сторону одного из старых корпусов дворца Влахерн. Анна последовала за ним, как и процессия из нескольких тетушек, очень внимательно за ними наблюдающими.

– А большая казна? – спросила она.

– Едва ли. Алексей, как и все Ангелы, отличался расточительностью и глупостью. При нем единая императорская казна прекратила свое существование. Так что… то, что он спрятал, едва ли можно назвать казной державы. Какая-то ее часть. Но все равно – это будет приятным и полезным. Кроме того, едва ли в летописи написали что-то, не имеющее значения.

Анна молча кивнула.

Ее вся эта история немало заинтриговала. Этакая игра. Тем более что логика и здравый смысл в словах императора имелись. Странно, скорее, что на эту несостыковку в летописи раньше не обратили внимание.

Так они и дошли до старого корпуса. Тот был изрядно поврежден, но все еще эпизодически использовался в качестве хозяйственного склада.

Вообще, комплекс Влахерн выглядел ужасно.

В целом.

После пожара 1434 года, который уничтожил церковь Богородицы и сильно повредила многие здания, их никто не восстанавливал из-за нехватки денег. А он и до того не блистал. Поэтому сейчас в качестве жилых помещений использовались только башни всякие и связанные с ними сооружения. Отдельно стоящие здания же находились в разной степени руинизации[2].

Зашли внутрь.

– Здесь опасно, – констатировала Анна.

– Перекрытия крепкие. – возразил Константин. – Я уже осматривал его, думая сюда перебраться. Корпус еще крепкий там, где еще не обвалился.

Он постоял немного.

Подумал.

И извлек меч.

– Константин! – воскликнула Анна, явно испугавшись.

– Спокойно. – не обращая на ее возглас внимания, сказал он, и подойдя к стене, начал по ней постукивать клином. Плашмя.

– Что вы делаете?

– Звук по-разному распространяется в разной среде. Слышите? Глухой, тупой и довольно тихий звук.

– Да.

– Это говорит о том, что там, – кивнул император в сторону камня, – толстая стена без значимых полостей и значимых трещин. Малый тайник так не найти, а большую нишу – легко.

Сказал.

И пошел не спеша, простукивая стену.

– Слышите? – спросил он, постучав по перегородке.

– Более звонкий и какое-то дребезжание, – кивнув, ответила она.

– Да. Тут стена тоньше. Но нам нужен другой звук.

Еще немного походили-постучали.

– А почему вообще вы пришли сюда? – с некоторым сомнением спросила она.

– Алексей грабил церкви.

– И что?

– Едва ли он рискнул поставить свою резиденцию рядом с церквями Влахерн. Просто из подозрений и опасений. А этот дворец стоит на противоположной стороне и подходит под задачи и стиль жизни Алексея.

Анна молча кивнул, принимая доводы. И они пошли дальше.

Константин был спокоен и методичен. Как метроном. Шел и постукивал. Анна же регулярно начинала тревожиться и волноваться. Особенно когда менялся характер звука.

– Трещины, дрянная кладка, – отмахивался император каждый раз и шел дальше.

Несколько раз она хотела уйти, но сдерживалась из чистого любопытства. И вот, наконец, раздался глухой звук. Словно меч ударял по какой-то бочке, что ли. Только странной.

Император остановился.

Провел контроль и осмотрел конфигурацию пространства. Здесь комната была связана с завалом, поэтому там, за кладкой, могла оказаться обычная лакуна, вызванная разрушением строения. Но уж больно правильной геометрии она получилась.

Кроме того, именно здесь, судя по всему, когда-то находились внутренние покои. Хотя понять, кому они принадлежали, почти не представлялось возможным – слишком много времени прошло. Ни мебели, ни деревянных панелей отделки, да штукатурка почти вся на полу, а мозаики редкие выглядели как облезлая собака – с жуткими проплешинами…

– Отойдите к двери. – произнес он, убирая меч в ножны.

– Я хочу посмотреть. – упрямо произнесла она.

– Вы не боитесь, что здание начнет обваливаться?

– С вами? Нет.

Он на нее посмотрел.

Ребенок еще. Но заставить себя выгнать ее грубостью он не смог. Хотя… какой же она ребенок? Вполне себе сложившаяся женщина, с которой у них явственно проступало взаимное влечение. Как умственное, так и…

Император скосился на тетушек, что топтались шагах в двадцати. Улыбнулся Анне. И обняв ее, осторожно поцеловал. А потом повторил:

– Прошу, отойди к дверям.

Она несколько секунд помедлила и подчинилась.

Константин же повернулся к закрытой нише. И пару секунд колебался, желая с ноги проломить эту кладку. Но не решился, опасаясь, что старое здание могло «ответить» самым неожиданным образом. Поэтому он сдул пыль с кладки на одном небольшом участке и заметил ровные, тонкие трещины. Все выглядело так, словно слой извести был просто прикреплен к плинфе[3], образуя вместе с ней брикеты, из которых все и было тут сложено.

Хмыкнул.

Потер ладони.

И уцепился за выступ самой верхней плинфы. И потянул ее на себя. Благо, что роста хватало. Она начала чуть-чуть шевелиться, но не пошла.

Перешел на ту, что с правого верхнего края находилась.

Взялся.

Уперся коленом в нормальную кладку и потянул ее покачивая. А она взяла и… выскользнула. Причем удивительно легко. Оказалось, что «брикет» этот словно отшлифован. И на нем стоял номер с указанием ряда и позиции, выдавая с головой заранее подготовленный тайник.

Если это был, конечно, он.

Семь минут и возле императора на полу появилась аккуратно сложенная стопка «брикетов». Наконец, он махнул рукой Анне, а потом крикнул тетушкам:

– И позовите дворцовую стражу, человек восемь.

– Исполнять. – удивительно властно произнес девушка, на мгновение продемонстрировал свою натуру хищницы. И одна из тетушек, самая молодая, спешно побежала в сторону казармы. Они уже здесь неплохо ориентировались.

Сама же девица быстро подошла и заглянул в нишу.

– Невероятно, – прошептала Анна, глядя на ворохи меха.

– Не трогайте, – остановил ее император, перехватив за руку.

– Что? – удивилась она, но ладонь даже не пыталась вырвать. Наоборот, она своими пальцами постаралась установить тактильный контакт.

– Меха истлели. Одно неосторожное движение и тут все будет в облаке полуистлевших волос и пыли. Надышимся. Можем даже отравиться. А уж в глаза они точно попадут и будут очень долго раздражать их…

* * *

Тем временем в особняке Деметриоса Метохитеса собирался небольшой «клуб по интересам…»

– Закрой ставни, – сухо сказал Нотарас слуге. – И не стойте за дверью. Сегодня никто никого не развлекает.

Ставни сомкнулись.

И несколько людей, которых в городе называли «уважаемыми», молча расселись так, чтобы видеть лицо друг друга.

Первым заговорил старик с тонкими пальцами.

– У Софии было… некрасиво.

– Некрасиво? – отозвался другой, с тяжелым лицом и массивными перстнями. – Четверых удавили перед храмом. Это не «некрасиво». Это… новый порядок.

Он сказал «порядок» так, будто слово было кислым.

Нотарас не вмешивался. Он поглаживал бороду и смотрел, как они сами натыкаются на свои страхи, словно на гвоздь в темноте.

– Раньше, – продолжил мужчина с перстнями, – «взял лишнее» – значит, взял. Если с кем-то интерес пересекся – поговорил и поделился. Если нет – то и суда нет. Теперь же это как назвали? Слова что ножи!

– Это были воры дворца, – попытался кто-то смягчить, но голос прозвучал слабее, чем он хотел.

– Воры дворца – сегодня! – рявкнул мужчина с перстнями. – А завтра на их месте может оказаться кто угодно! Он ведь не просил «совета» у священников на самом деле. Он заставил их молчать! – хлопнул он ладонью по столу. – Вы видели их лица? Это хуже казни!

– Или лучше, – хмыкнул третий, помоложе. – Может, наконец, кто-то взялся за дело.

Слова повисли. Слишком прямые. Слишком опасные.

– Не в этом дело, – ровно произнес Нотарас вмешиваясь. И все повернулись к нему. – Дело в том, КАК он применил язык обвинения. Раньше взятка была преступлением перед мирской властью, а теперь – грехом перед лицом Бога. А грех не откупается так легко.

– Вот именно! – поддержал его «перстень». – Поэтому мы тут и собрались.

– Нет. – веско и жестко произнес Метохитес, отчего все разом замолчали. – Мы собрались, потому что тот, кого вы обсуждаете, принес идею. И от нее пахнет золотом. Большим золотом.

Он выдержал театральную паузу, после чего продолжил.

– Шелк. Мастерская. Сырец. Передел. Я могу вас заверить – считать он умеет хорошо. Слишком хорошо для солдафона, который всю жизнь воевал.

– Он не солдафон, – тихо сказал молодой и сразу смутился, поймав на себе внимательный, даже слишком внимательный взгляд Нотараса и Метохитеса.

– Допустим, – тем временем произнес «перстень». – Допустим, это прибыльно. Но кто даст на это деньги? Я – не дам.

– Почему? – спросил молодой.

– Потому что я не обязан спасать город из собственного кармана. Вы разве не понимаете, зачем он это все это затеял?

– Ты просто жаден, – бросил кто-то.

– А ты просто глуп! – раздраженно ответил «перстень». – Ты видел, что он сделал у Софии? Не боишься, что, взяв наши деньги, он не расправится с нами таким же образом? Под самым благочинным предлогом? Под одобрительный гул толпы?

– Он не сможет, – покачал головой старик, что делал одежду золотого шитья.

Нотарас же парировал почти мгновенно.

– Сможет, – впечатал он порывисто. – Если посчитает нужным. Впрочем, даже если мы ему не дадим денег, но серьезно станем вредить, он от нас избавится.

Повисла тишина. Вязкая, тяжелая. На Нотараса смотрели все. Кто-то тревожно, кто-то мрачно и исподлобья, кто-то удивленно. Они отлично знали, что Нотарас поддерживает осторожные, но регулярные контакты с Константином. В том числе и через дочь. Слухами земля полнилась. И такая уверенность в столь страшных словах… она немало смутила присутствующих.

– Почему ты так считаешь? – тихо спросил Метохитес.

Он промедлил.

– Ты не скажешь?

– Я часто ошибался в людях?

– Хм…

– Тогда тем более надо в этом участвовать, – встрял молодой, получивший недавно наследство от покойного отца. – Нужно действовать сейчас, пока он не набрал достаточно силы. Пока мы можем торговаться.

– «Действовать» – это платить, – усмехнулся «перстень». – Ты готов?

Молодой замялся.

– А кто готов? – вновь спросил «перстень». – Ты? Может, ты? Кто из вас готов вытащить хотя бы жалкие пятьсот дукатов и отдать их этому… этому…

– Ну? – подался вперед Нотарас ухмыляясь. – Кому? Скажи?

– Императору, – нервно дернув щекой, ответил он. – Вы разве не слышали, какие слухи ходят в порту?

– Если не хочешь, чтобы челюсти лязгнули, смыкаясь на твоей шее, не болтай лишнего, не надо, – несколько нервно произнес Нотарас, выдавая тот факт, что информирован в достаточной степени.

Деметриос поднял руку, призывая к порядку.

– Мы увлеклись, – тихо произнес он. – Никто не спорит – Константин опасен. Как оказалось, намного опаснее, чем мы думали. И я согласен, он совершенно не похож на тупого солдафона. Однако мы собрались тут для обсуждения другого дела.

– Послушайте, – куда более мягким голосом произнес теперь уже Нотарас. – Если мастерская пойдет, то она даст не просто прибыль. Она даст повод торговать и торговаться с итальянцами совсем иначе.

– Ты говоришь как он, – язвительно заметил старик.

– Я говорю как человек, который хочет жить, – возразил Нотарас, а потом, криво усмехнувшись, добавил: – И денег…

Они говорили долго.

Каждый из них понимал, что никто не потянет этот проект в одиночку. Поэтому они спорили о долях, о людях, об участии, о последствиях, о рисках. Обвиняя периодически друг друга во всяких смертных грехах. Но дело ни на йоту не смещалось с мертвой точки…

– А знаете, в чем наша беда? – несколько нервно произнес Нотарас. – Мы все боимся, что император присвоит наш успех и будет командовать, оттеснив нас от дела.

– А разве нет? – насторожился «перстень».

– У императора нет денег для того, чтобы провернуть это самостоятельно. Поэтому я предлагаю нам это сделать без его участия. Самим.

– А ему что?

– Это уже Деметриос решит, – кивнул он на Метохитеса. – Сколько мы выделим ему налогами и пошлинами?

Эпарх холодно улыбнулся.

«Перстень» тоже улыбнулся, но иначе. Как человек, которому вернули чувство контроля.

– Вот это уже разговор, – произнес он, потирая руки.

Но ничего не вышло.

Убрав императора из формулы, они так и не смогли решить – кому и сколько платить, кому и чем заниматься. Даже хуже того. Добавились новые споры – за номинальное первенство.

Они несколько раз останавливались.

Пытались начать с самого начала, меняя подходы и формулировки. Предлагали разные схемы, возвращались к уже сказанному, спорили о деталях. Но разговор снова и снова скатывался в пустую и вязкую ругань – без настоящего накала, без решимости, просто чтобы не молчать.

Так, до глухого вечера и просидели, не добившись ничего. Не потому, что не понимали, что делать, а потому что каждый раз находилась причина отложить решение еще на чуть-чуть.

Расходились они без злости и без особого разочарования. Скорее с ощущением, что разговор был полезным и что в целом все друг друга поняли. Завтра, говорили они, можно будет вернуться к этому снова. Уже спокойнее. Уже предметнее.

В конце концов, время пока терпит…

[1] На самом деле Константин использует смешанный метод мышления, то есть, опираясь на модели выдвигает гипотезы, которые проверяет методами индукции. Но так как в базе лежит дедукция, то и метод назван дедуктивным, хотя корректнее его назвать дедуктивно-абдуктивным.

[2] «Императорский дворец наполовину в руинах» Педро Тафура 1437–1438 о дворце Влахерны.

[3] Плинфа – это разновидность кирпича, популярного в Античности и Средневековье. Представлял собой толстую керамическую плитку.

Часть 1

Глава 7

1449, апрель, 25. Константинополь

Эта лавка стояла в стороне от больших улиц – там, где Город уже не пытался что-то из себя корчить, а просто жил: скупо, осторожно, не веря ни в завтра, ни в сытный прием пищи. Мало у кого были деньги, чтобы полноценно оплачивать работу ремесленника. Из-за этого заказы были редкими и дешевыми, едва позволяя ему сводить концы с концами.

Внутри пахло кожей, клеем и дымом.

А на низком столике у входа лежали шило, моток нитей, маленький нож и несколько кусков раскроенной кожи. Рядом же, у дверей, сев на самый свет, согнувшись, трудился сапожник. Он работал молча, с печатью грусти на лице.

Приближались шаги. Знакомые.

Сапожник быстро стрельнул глазами, «срисовывая» у дверей булочника, и тут же вернулся к своей работе. Не того, что печет, а того, что торгует в разнос.

– Ты хлеба принес?

– Принес. Как ты и просил.

– И опять недовес?

– Он у всех сейчас, – развел руками булочник.

Сапожник фыркнул.

Торговец хлебом оглянулся на улицу, ставя на землю свою корзину. Не потому, что боялся стражи. Нет. Стражи в этих местах не бывало. Здесь боялись соседей.

– Слышал, что опять говорят? – спросил булочник, понижая голос.

– Про кого? – сапожник с усилием потянул нить, затягивая шов. – У нас постоянно про всех болтают. Даже если человек умер – все равно кости моют, стараясь натереть языками до блеска.

Булочник усмехнулся.

Улыбка была кривой, как у человека, который все время держит лицо так, будто ему смешно, чтобы никто не понял, что ему страшно.

– Про императора, – тихо, как заговорщик произнес он.

Сапожник, наконец, поднял голову. Глаза его были усталые и внимательные.

– А про него и молчать невозможно. Он… – сапожник поискал слово, ткнул шилом в воздух, будто вылавливая его. – Он странный.

– Странный, – охотно подхватил булочник, несколько раз кивнув. – Не как прежние. Не как брат его. И не как те, что ходят с печатями.

Сапожник снова склонился к башмаку заметив:

– Прежние хоть привычные были. Как плесень: знаешь, где она. Уберешь – вылезет снова. А этот… улыбнется – страшно и холодно. Помнишь там, у порта? Вот то-то же. Если же молчит – будто тебя оценивает.

– Говорят, он любит, когда его боятся. – произнес булочник.

– Говорят, он не любит, когда его не боятся, – поправил сапожник. – Это разное. Тот, кто любит страх, на самом деле хочет почтения и ласки всякой. А этот… этот как остро отточенный нож, что лежит на столе. Вроде лежит спокойно, а ты все равно за лезвие хвататься не хочешь.

Булочник вздохнул.

– А знаешь, что меня больше всего пугает?

– Что?

– Он будто не наш. Не отсюда.

– Опять вчера пил? – устало спросил сапожник.

– Нет. Чего ты? Я о другом. Он… словно бы знает, чем все кончится.

– Если бы знал, сбежал бы. Кто знает – тот не остается. – Сапожник хмыкнул.

– А он остался.

– Значит, не знает, – упрямо сказал сапожник. – Или слишком гордый.

Булочник промолчал. Потом тихо добавил:

– Или ему все равно.

Сапожник дернул нить и отрезал ее коротко, зло.

– Никому не все равно. Даже мертвому неприятно, когда его могилу разоряют.

– Раньше, – сказал булочник, – хоть понятно было: сегодня хуже, завтра еще хуже, потом – конец. А теперь… как будто что-то шевельнулось.

Сапожник оскалился:

– Что у тебя там шевельнулось? Впрочем, не говори, старый охальник.

– Да ну тебя! Я же серьезно!

– Серьезно? Так, мухи тоже шевелятся над падалью. Это не значит, что она оживет.

Булочник хотел возразить – но не нашел слов. Он просто достал из корзины две лепешки, протянул сапожнику и сказал:

– Я просил одну, – возразил сапожник.

– Вторая от меня подарок. Поешь. На тебе совсем лица нет. Словно тебе конец пришел совсем.

Сапожник взял лепешки. Посмотрел на них так, как смотрят на вещь, от которой слишком мало пользы и слишком много унижения.

– Конец, – глухо повторил он. – Скорее бы.

– Не теряй надежды.

– Во что? – с горечью переспросил сапожник.

– Хотя бы в наши разговоры. С кем я еще стану обсуждать все эти глупости?

* * *

Город умирал, распадаясь, словно изъедаемый тленом заживо. Но порт был той его частью, которая цеплялась за будущее. Хрипел, кашлял, ругался и всячески отказывался залезать в могилу. Даже несмотря на то, что регулярно получал лопатой по голове.

На причале двое грузчиков сидели на перевернутом коробе. Перед ними – бочка, на бочке две большие кружки с дешевым вином, разбавленным водой, и куски соленой рыбы. Они жевали медленно и без всякого удовольствия. Есть хотелось – голод он не тетка, но эта рыба с самым дешевым пойлом давно их достала. Вот и давились через силу.

– Слышал? – спросил левый, такой широкий с руками, как дубовые ветви. – Болтают, будто у нашего императора глаза светятся.

Второй, худой и жилистый, сплюнул, вытер рукавом губы и недовольно заметил:

– У тебя тоже светятся, когда с похмелья в темноте на стену смотришь.

– Не-не, – упрямо сказал толстый. – Эти морячки из Генуи промеж себя болтали. Я же их язык разумею, хоть и помалкиваю. Те, что его привезли. Они сказывали, будто Его будто падучая взяла. Он упал, дергался. А глаза – как у кота в подвале.

Второй зажал рыбу зубами и, не отпуская, пробормотал:

– Моряки. Они тебе и про русалок[1] расскажут, если им налить.

– Так, им и налили. Я потом за ними приглядывал. И слышал, как они по пьяни болтали об этом же. И не один, а сразу трое. И складно так. Неужто все трое сговорились врать одинаково?

– Слышал, как пьяные моряки поймали русалку, а на утро, протрезвев, поняли, что это тунец и им всем стало очень стыдно?

– Ха! – хохотнул крепкий грузчик. – Не только слышал, но и видел таких.

– Вот и вся правда. Здесь так же.

Первый засмеялся, но смех вышел короткий и нервный.

– Ладно. Пусть не светятся. Пусть просто байки. Но вот что скажу: с тех пор как он приехал, в городе что-то… меняется.

– Меняется, – согласился второй. – Слухи новые. Лица у людей другие. Вон, вчера один купец из Галаты смотрел на нас так, будто мы ему должны.

– А ты должен?

– Я всем должен, – ответил жилистый. – Даже Богу должен. Но Бог хотя бы молчит. Этот, кстати, тоже молчал. Очень хотел что-то сказать, но молчал и оглядывался.

Крепкий потер подбородок.

И они замолчали, глядя, как по воде лениво плывет мусор, как вдали качается лодка, как на другой стороне, у итальянских кварталов, мелькают паруса.

– А если он и правда… – осторожно произнес крепкий, после долгой паузы, во время которой он только и слышал, как жилистый жевал эту мерзкую, чуть подтухшую слабосоленую рыбу.

– Кто?

– Император.

– И что император?

– Ну… как что? Не просто человек, говорю.

Второй пожал плечами.

– Так и что такого? Император же. С чего ему быть простым?

– Я же о другом.

– А тебе не плевать? Как по мне – лишь бы платили вовремя и не резали за чужие слова.

– Не режут же.

– Пока не режут. – произнес жилистый и, закинув в рот последний кусочек дурной рыбы, спросил. – Ты свою есть будешь?

* * *

В церкви было прохладно.

Тихо и прохладно. Она не нагрелась еще на солнце.

Люди приходили сюда… они и сами не знали зачем. Спасение? Для большинства обывателей это мало отличалось от пустой болтовни, оставаясь не более чем социальным ритуалом. Им хотелось жизни и спасения ДО смерти, а не после. Но такой опции не предусматривалось, поэтому они особенно и не вслушивались в слова. Просто приходили, чтобы почувствовать себя частью чего-то большого и живого, что еще не рассыпалось и не истлело…

У иконы Николая Чудотворца стоял мужчина в достаточно дорогой одежде и молился, благодаря за удачную и спокойную дорогу. Спокойно и технично, без явного рвения. Выполняя скорее привычный ритуал, чем важное сакральное действие…

– Георгий, – вежливо прошептала женщина подходя. – Давно тебя не видела. Уж не хворал ли ты?

– Дела… – развел он руками. – Пришлось отлучаться из города. В Трапезунд к родителям ездил.

– Здоровы ли?

– Слава Богу. А вы тут чем живете?

– Нотараса помнишь?

– Как старого пройдоху не помнить? Он меня до сих пор к себе на порог не пускает, после того случая.

– Говорят, что дочка его зачастила во дворец, – произнесла она голосом заговорщика.

– Врут, – возразила вторая женщина, стоявшая рядом.

– О! Кумушка! И ты тут? – удивился Георгий.

– Рада тебя видеть.

– А чего сразу врут? – насупилась первая женщина.

– Анна Нотарас… – произнесла кумушка это имя осторожно, словно оно могло обжечь. – Девка она умная. Слишком умная для своей доли. Такие или в монастырь уходят, или…

– Или к императорам в постель? – усмехнулся мужчина.

Она бросила на него быстрый взгляд.

– Не говори так. Здесь.

– А где еще? – пожал он плечами. – У лавок кричат, в порту смеются, а здесь хотя бы делают вид, что стыдно.

Женщина поджала губы.

– Говорят, он к ней благоволит.

– Благоволит… – мужчина покатал слово на языке. – Хорошее слово. Раньше это называлось иначе.

– Не язви, – сказала она. – Я не про это. Я про отца ее.

– А что отец?

– А то, что он, говорят, и нашим, и вашим. – кумушка понизила голос еще сильнее. – И дочку свою использует для этого.

– Удобно. – хмыкнул мужчина. – Да только скамейки порой оказываются очень скользкими.

– Вот именно. И все видят его дела. Шепчутся.

– Думаешь, дурным чем-то это закончится? – спросила первая женщина.

– Я не знаю, – покачала кумушка головой. – Злые языки говорят: если она и правда близка к императору, то Нотарас думает, что так он и город удержит, и себя не потеряет.