Текст книги "Шанс (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Стыдно.

Глупо как-то.

А еще… он умолчал про латынь… про слова на латыни. О том, о чем не болтали на улицах. Впрочем, настоятель и просил не распространяться.

Деметриос Метохитес тоже не спал.

Он считал.

Как бухгалтер, каковым в душе он и являлся.

Эпарх положил перед собой чистый лист и принялся его заполнять. Выписывая все, что ему было известно. А знал он многое. Как ему сожгли усадьбу с бойцами, так и занялся. Сейчас же он решил эти сведения упорядочить: в левую часть листа то, что можно надежно связать с императором, а в правую – слухи и предположение.

Факты, события, детали, тезисы, наблюдения.

Все, что могло быть важным… И тут он замер, уставившись на одну строчку.

Император не торгуется.

Это не говорило о том, что не ведет переговоры. Нет. Он их не избегает. Просто… он словно бы не пытается договориться путем компромиссов. Константин просто озвучивает предложение – кто согласен, тот согласен.

Как бы поступил его брат или отец? Завязло все с шелком? Начали бы торговаться, жертвуя своей долей или контролем ради склонения участников. А он – нет. Он приглашает нового игрока: генуэзский род, который обладал достаточным количеством денег, провоцируя панику.

А ведь он мог бы выйти с более выгодным предложением, чтобы забрать многих. Но нет. Предложение сделано, и оно не меняется. Или его больше нет? Этого предложения?

Деметриос не знал.

Так или иначе, Константин не искал соглашений, не просил… да и вообще действовал так, словно ему особенно и неважно, что они там себе думают и как поступят.

– И что это значит? – тихо спросил сам себя Метохитес.

А потом его взгляд «упал» на хозяйственную деятельность императора.

Что он сделал первым делом?

Заткнул дыры, чтобы уменьшить, а потом и остановить утечку денег из своего дворца. Это привело к некоторому снижению расходов. И куда он пустил все сэкономленные деньги?

– На людей, – прошептал Деметриос. – Своих людей. Но это не объясняет… за похлебку таких взглядов не бывает.

Эпарх нахмурился.

Ему припомнился Лукас, который стоял у окна и не поворачивался к ним. Почему? Он так никогда не делал. Да и эти расписки… вздор какой-то. Это все выглядело странным. Нотарас даже не стал ничего проверять, словно ему неважно.

Метохитес хмыкнул.

Его старый партнер явно находился в тяжелом разладе с самим собой. Еще в марте он был хозяином положения, уверенным в том, что «этот дурак» ничего не сможет. Человеком, который смеялся. Тем, кто открыто смотрел в лицо вызову.

Сейчас же…

А ведь прошло всего полгода.

Он вспомнил его дочь – эту молодую кошечку, которая выросла на его глазах. Да, она никогда не отличалась мягкостью и бесхребетностью. Но там, в церкви, он увидел этот взгляд…

Что с ней случилось?

Она была спокойной как никогда, просто… она… изменилась.

А Георгий Сфрандзи? У него тоже поменялся взгляд. И у дворцовой стражи. А еще тот купец… как его? Что через дворец раньше тайком контрабанду тащил. Он ведь тоже поменялся. Не сильно, но поменялся.

Деметриос уткнулся в строчку:

Подбирает отбросы с улиц.

Бродяги. Казалось бы. Но… Эпарх прищурился. Взял еще один листок и выписал туда всех, кого подобрал Константин. Кто это. Откуда. Чем известны, что умеют… и криво усмехнулся.

Нет. Это не было милосердия просто так. Это были вполне осмысленные шаги.

Он взял новый лист и разделил его вертикальной чертой пополам. Написав сверху «сотрудничество» и «борьба».

Начал он с негатива, прикидывая что нужно для успешного противостояния.

– Единство уважаемых людей города, – произнес он записывая.

Но тут зачеркнул. Нет. Это было недостижимо. Чем дальше, тем сильнее они ругались.

– Поддержка Афона, – прошептал он проговаривая.

И опять зачеркнул.

Если верить Лукасу, у них был полный раздрай. И едва ли в ближайшие месяцы, а может, и годы… тут он не мог даже сформулировать мысль. Прежде чем «что»?

Он шел дальше, перебирая ресурсы. И когда дошел до силового аспекта на секунду закрыл глаза и вновь увидел взгляд Георгия: пустой, холодный… и какая-то жуткая, непонятная решимость.

– Если он начинает обрастать такими людьми, – прошептал Деметриос, – любое силовое решение становится опасным. Слишком опасным… слишком дорогим…

Метохитес открыл глаза и поглядел на пустую колонку «сотрудничество».

Слово неприятное, но от него не пахло так отчетливо смертью. И нужно-то лишь придумать, как купить место рядом…

– Если оно продается… мне… – хмыкнул эпарх. – А если продается, то какова цена?

Деметриос написал несколько строчек и тут впервые за вечер улыбнулся. Чуть нервно. Вспомнил реплику: «Это ты корм, а не он». Она была сказана с насмешкой, но в ней оказалось на удивление много неприятной правды… Он ведь мог сотрудничать только как источник денег и людей.

Контроль и управление?

Император, очевидно, не нуждался в таких услугах от него. Или нет? И Метохитес подписал еще строчку в «сотрудничество»: войти первым.

Одна беда – лицо не сохранить.

Но есть ли в этом смысл? Стоил ли унижаться? Город же едва ли выдержит попытку Мехмеда самоутвердиться после вступления на престоле.

Эпарх задумался.

Он попытался вспомнить, как император относился к османам. И… не увидел не только страха, но и даже какой-то тревоги. Константин вообще не был склонен переживать. Здесь же… он вел себя так, будто бы уже решено, и город точно остается за ним.

Договорился?

С кем? О чем?

То, что Константин был вассалом Мурада II – не являлось секретом[1]. Но его сын Мехмед весьма радикален и неоднократно высказывался негативно по отношение к Константину и всей их державы.

Почему же тогда такая реакция?

Из-за чего?

Он скосился на латинские высказывания, приписываемые императору, и усмехнулся, вспомнив разговор с иерархами Афона в Софии. Это ведь атака. Выбивание скамьи у них, у городской аристократии из-под задниц. Но удар был нанесен не в тело, а в узел противоречий. Словно бы в самую душу.

– Silentium ethasta… – уверенно произнес эпарх, наконец, понимая, что Константин явно готовит что-то подобное. – Ну, конечно же… Но что он задумал?

[1] Константин XI принес вассальную присягу Мураду II в 1427 году, тогда еще как деспот Мореи. Де юре при получении короны Римской империи он терял вассальную зависимость, но де факто продолжал ее поддерживать. Чтобы не провоцировать османов.

Часть 2

Глава 7

1449, сентябрь, 18. Константинополь

Эта захудалая лавка сапожника стояла там же, где и прежде. Да и мастер никуда не делся. Вон – сидел и трудился, только спина его была, казалось, не такой сгорбленной, а руки двигались увереннее, без прежней злости.

– Опаздываешь, – буркнул он, не поднимая головы, когда услышал знакомые шаги. – Думал уже, что сегодня не придешь.

Булочник подошел и поставил корзину на лавку. Лицо у него усталое, но живое.

– Как же без меня? – усмехнулся он. – Нет. С утра на ногах. Все разношу и разношу.

С этими словами он достал из корзины лепешку. Потом вторую. И небольшой горшочек размером с кружку или даже меньше.

Сапожник краем глаза ее приметил и, подняв голову, спросил:

– А это что?

– Мед. Немного.

– Воруешь?

– Обижаешь. Заплатили им. Вот жена и передала тебе гостинец.

– Не жирно ли?

– Тут немного – на треть.

Сапожник хмыкнул, но не зло, а скорее… удивленно.

Отложил инструменты и вытерев руки о тряпицу, он взял лепешку. Отломил. Пожевал. Потом попробовал мед, осторожно, будто бы не веря.

– Ну? Как? – спросил булочник.

– Сладкий, – пожал плечами сапожник. – Столько лет уже не пробовал.

Булочник сел рядом, у стены, и вытянул ноги.

– Я тоже… Да… С заказами-то у тебя как?

Сапожник ответил, но не сразу, а степенно дожевав хлеб.

– С заказами стало получше, но радоваться особенно нечему.

– Видишь? Лучше. А говорил – все пропало, – улыбнулся булочник.

– А я и сейчас псалмы не пою, – буркну сапожник.

Булочник не стал с ним спорить. Знал о мрачном характере и тяжелой жизни. Просто зашел с другой стороны:

– У меня раньше к полудню дел не оставалось. Не брали особо хлеб. Нечем платить было. Все больше бросовой рыбой питались.

– А теперь?

– А теперь хожу до самого вечера. Все разношу и разношу. И сил уже нет. Собираюсь помощника брать.

– В долг берут? – с казалось, надеждой, спросил сапожник.

– Нет. Платят.

Сапожник кивнул, дожевал и вернулся к обуви.

– Про него говорят, – выдержав довольно приличную паузу, произнес булочник.

– Про императора? – переспросил сапожник, хотя и так понял.

– А про кого еще? – улыбнулся булочник.

– И что? Что-то по делу или все как обычно?

– Ты помнишь, как о нем болтали тогда, в марте, когда он только приехал?

– Как-как? Шепотом. – чуть помедлив, ответил сапожник.

– А теперь говорят громко. Спорят. Ругают. Хвалят.

Сапожник покачал головой.

– Это нехорошо. – буркнул он после паузы.

– Это отлично! – улыбнулся булочник. – Ты разве не понимаешь? Едва ли так стали бы обсуждать того, кто лишь тень.

– А ты не слишком радуешься? – хмыкнул сапожник. – У меня отец, царствие ему небесное, прямо забегал, словно молодой. Словно просветление случилось и прилив сил.

– Может быть – охотно согласился булочник. – Тоже думал про это. Но… понимаешь… весной ощущалась пустота какая-то, а сейчас появился задор. Не у всех, но он появился. Хм. Видишь вон, за перекрестком, лавку Андреаса, – указал он на дальний конец улицы.

– Вижу.

– Весной два дня из трех там жена его людей принимала… Скорее просто ее сторожила. А он сам подрабатывал в порту. А сейчас сам сидит. Заказов еще мало, но уже нужды в порт бегать нету.

Сапожник снова хмыкнул и спросил:

– Получается, ты веришь в него.

– В кого? В Андреаса?

– В императора.

– А… Не знаю, – честно ответил булочник. – Весной я бы сказал «нет», а сейчас – не знаю.

Сапожник кивнул, принимая ответ. И глядя на то, как немного отдохнувший булочник встает и поднимает свою тяжелую корзину, спросил:

– Придешь завтра?

– Приду. И хлеб будет свежим.

* * *

Порт гудел и вонял.

Впрочем, как всегда. С кораблей постоянно что-то выкидывали за борт и испражнялись, что порождало удивительный аромат, который порой перемешивался с морской свежестью и разносился по окрестным кварталам.

Да.

Причалы последнее время стали убирать, чем немало удивили местных. Но осторожно и без фанатизма, не трогая старые завалы с порченой тарой. Именно тут и сидело, в ожидании работы, два грузчика с сочными прозвищами σίφων и πώγων[1]. За что получил свое смешное прозвание «сифон» первый из них уже никто и не помнил, а он не напоминал. Второй же, крепкий и широкий мужчина славился своей окладистой бородой.

– Гляди-ка, – сказал жилистый, показывая кусочком рыбы на корабль, который медленно и величаво подплывал. – Это к нам что ли пойдет?

– Далеко. Не разглядеть, – покачал головой широкий. И отломив небольшой кусочек лепешки, с удовольствием начал его жевать. – Хлеб…

– Да, – буркнул жилистый. – Я уж и вкус стал забывать.

– У рыбы?

– У хлеба.

– Хлеб… – продолжая жевать мягкую, свежую лепешку, которую они купили в складчину, повторил Борода.

– Слушай, а может, ну его?

– Что? Хлеб? – не понял широкий.

– Чего мы тут горбатимся? Пойдем к нашему императору служить?

Борода внимательно на него посмотрел. Словно доктор на заболевшего. После чего бесцеремонно схватился за голову и начал ее ощупывать.

– Эй! Ты чего! – взвился Сифон.

– Странно. Головой ушибся и видать, сильно, а шишек нет.

– Да не ушибся я!

– Тогда чего ты городишь? Где мы и где император? Зачем ему такие, как мы нужны?

– Мы крепкие.

– Ага… У-бе-ди-те-ль-но. – по слогам произнес широкий.

– Ты разве не слышал, что мальчишки болтают?

– Они постоянно что-то болтают.

– Э-э-э… Темнота! Император наш людей подбирает на улице. Ездит-то он неспроста. Высматривает все. И ежели кто глянется – к себе тащит.

– Ну да и Бог с ним. Мы то тут при чем?

– А пойдем к дворцу? Постучимся. Скажем – так и так, на все готовы. Возьмите на службу.

– Ой сказочник… – покачал головой широкий.

– Осточертело мне все это, – махнул он рукой на корабли и причалы. – Ты вот денег накопить смог?

– Нет. Откуда? – вполне искренне удивился Борода.

– Вот и я – нет.

– Все так живут. – пожал плечами широкий.

– А я – не хочу.

– А я? – не задумываясь ляпнул крепыш.

– И ты не хочешь. Доедай и пошли. Чего тянуть? Чай во дворце даже на чистке нужников кормят сытнее.

– Да чего ты заладил⁉ Это же через весь город идти! Пустое. – отмахнулся широкий.

– Не пойдешь, значит? – нахмурился жилистый.

– Смотри, – отмахнувшись от вопроса, произнес крепыш. – А корабль-то к этому причалу идет. Доедай скорее. Если успеем концы принять да помочь причалить – монетку кинут.

Так и случилось.

Опередили они всех, а одному, самому дерзком, Борода в зубы дал. Без злобы. Просто чтобы отстал.

Все хотели кушать… кхм… жрать, то есть. Посему, чтобы лишних драк не случалось, местные давно условились: кто первый дорывался к кораблю, тот по обычаю и помогал ему причалить. Поэтому наглеца этого, что полез поперек заведенного, никто не поддержал. Побурчали да разошлись. Да и эта парочка вскоре оказались снова свободна. Разгружаться или загружаться не требовалось. Хотя прибыл купец, но… мутный какой-то. Из Александрии. Сразу по прибытии отправился куда-то.

– Не нравится мне это, – покачал головой Сифон. – Вон сколько людей с оружием. Для купца не многовато?

– И товаров не видно. – согласился с ним товарищ. – Пошли к Скиасу.

– Думаешь?

– Пару раз он нам платил за такие сведения.

– А сколько раз гнал взашей? – скривился жилистый.

– Не убудет. – отмахнулся широкий. – Пошли. Дело верное. Очень мутно тут все. Да и куда купец-то направился?

– Вон. Вишь? За ним Янис увязался.

– Скорее пошли. Поглядим. И к Скиасу. Чую я дело верное.

– А к императору во дворец идти, значит, дело не верное. – надулся жилистый.

– Вот у торговца и спросим. – Борода почесал спину. – Но чую, ничем хорошим оно не закончится…

* * *

В этом маленьком храме было прохладно, несмотря на еще теплый сентябрьский денек. Хорошо. Спокойно.

Настоятель степенно делал обход и лишь покачивал головой. То тут, то там виднелись трещины во фресках, а местами даже пробелы, что отзывалось в его сердце болью. Ему было физически тяжело смотреть на то, как храм медленно рассыпался. А ведь его ремонтировать. Не очень давно. Лет семьдесят назад. Сам-то он не видел, но дед рассказывал…

И тут он заметил своего старого знакомого. Когда-то они были друзьями и вместе решили служить Богу, но пути их разошлись. Один ушел в монастырь, а второй остался в общине…

– Давненько я тебя не видел, – улыбнувшись, произнес настоятель. – Ты надолго в город?

– А? – обернулся монах и, увидев его, улыбнулся. – Доброго здравия. Нет. Я завтра уже обратно. По делам с кораблем прибыл. Да. А ты, я погляжу, все еще здесь.

– А куда мне деваться? – настоятель пожал плечами. – Люди те же. Беды те же. Только стены стареют.

Монах посмотрел на трещины.

– Когда стены трещат, люди начинают прислушиваться к эху. Даже если это всего лишь их собственный страх.

– Поэтично. Раньше это называли проще – слухами. – улыбнулся настоятель.

– У вас здесь говорят, что страх стал обычным делом.

– У нас здесь всегда говорят, – чуть помедлив, ответил настоятель.Просто раньше шептались, а теперь спорят.

– Спорят о человеке, – сухо сказал монах. – Это нехороший знак.

– О людях всегда спорят. – пожал плечами настоятель. – Вы просто слишком далеки от народа и не слышите их слов… их жизни.

Монах чуть нервно дернул щекой.

– Ты слышал, что о нем рассказывают?

– Слышал, – спокойно ответил настоятель. – Мне же исповедуются. А женщины живут этими шепотками.

– Про падучую. Про глаза. Про молчание, от которого люди отводят взгляд. Про это ты слышал?

– Да, конечно.

– И не видишь в этом опасности?

Настоятель поглядел на своего старого знакомца как-то устало… даже в чем-то печально.

– Я вижу опасность в том, что люди слишком придают значение словам. Пустым словам.

– Это не слова, – возразил монах. – Это признаки. Когда человек внушает страх не делом, а одним лишь присутствием – это не от Бога.

– От Бога или нет, – возразил настоятель, – решается не тем, что чувствуют при виде человека, а тем, что остается после него.

– Остается страх, – жестко сказал монах. – Разве ты этого не видишь?

– Остается порядок, – также жестко ответил настоятель. – И хлеб. И работа. И тишина по ночам в тех местах, где раньше резали друг друга.

Монах усмехнулся.

– Ты говоришь, как мирянин.

– Возможно, я просто стараюсь не врать самому себе.

– Прелесть порой ослепляет, – осторожно заметил монах. – А свет, который не от Бога, всегда холоден. Он ослепляет, но не греет.

– А ты сам видел свет Бога? – максимально ровно спросил настоятель.

– Я видел людей, которые его видели.

Настоятель кивнул.

Спокойно.

Равнодушно.

Почти что отрешенно. А потом добавил:

– А я вот видел, знаешь ли, другое. Каждый год из года в год наблюдаю за тем, как падают люди. Не из-за света или его отсутствия, а из-за гордыни пастырей, которые словно дети малые бегают за мечтой, но позабыли о делах и долге. Знаешь, почему я остаюсь тут? Потому что, заглядывая в глаза людей, и вижу жажду надежды. Хотя бы лучика. Вокруг все рушится. Все тлеет. Все умирают. А в них еще теплится вера. Ее искры. И надежда, что случится чудо и все переменится к лучшему.

Монах нахмурился и даже как-то помрачнел.

– Ты оправдываешь его.

– Я не оправдываю, – возразил настоятель. – Я не вижу в нем ни святого, ни бесноватого. Лишь правителя, который идет и делает. Молча. Как велит ему чувство долга… чувство совести.

– Бог не действует через страх, – упрямо повторил монах.

– И ужас объял всех, и славили Бога и, быв исполнены страха, говорили: чудные дела видели мы ныне. – возразил настоятель. – Лука. Глава пятая, стих двадцать шестой.

Он сделал паузу, внимательно глядя в глаза старого знакомого, который явно несколько растерялся. А потом добавил:

– По делам их узнаете их. А разве его дела не благи? Дурное дерево не несет добрых плодов. Не так ли?

– Опасные рассуждения, – покачал головой монах.

– Не опаснее рассуждений, – возразил настоятель, – в которых любая попытка навести порядок и помочь люди в жизни трактуется через прелести.

Монах отвернулся, впившись взглядом в трещины на фресках. Помолчал. А потом добавил:

– Ты защищаешь его, потому что тебе стало легче жить.

– Мне? – усмехнулся настоятель. – Для меня не изменилось ничего. Я все так же служу и наставляю людей, разрешая их мелкие тревоги, и укрепляю дух. Нет. Легче стало не мне, но людям. Они стали лучше жить. Чуть-чуть. Но лучше. А он – первый император за многие годы, который вспомнил о своих прямых обязанностях.

Монах молчал.

Долго.

Наверное, слишком долго, пока не сказал, словно выдавив из себя:

– На Афоне считают, что все это закончится плохо.

– У нас здесь все всегда заканчивается плохо, – вздохнул настоятель.

– И ты готов довериться ему?

– Нет. Но я и не готов осуждать его без доказательств. Здесь, в городе, знаешь ли, не только про него болтают.

Они замолчали.

Оба.

Но после минутной игры в гляделки монах первым перекрестился и сказал:

– Я буду молиться, чтобы это не оказалось прелестью.

– А я, – ответил настоятель, – чтобы слова не стали грехом.

Монах кивнул и пошел к выходу.

Настоятель же остался один.

Он пытался успокоить свои мысли, сильно встревоженные этим разговором. И когда уже было собрался пойти дальше, где-то недалеко отвалился еще один кусочек старой штукатурки – тихо, безо всякого света… Настоятель вздохнул, чуть тревожно. И пошел в столовую при храме. У него там имелась отгороженная коморка, в которой он вел дела. Он хотел еще раз посчитать и прикинуть расходы, потребные на ремонт… хотя бы самый простенький, чтобы весь этот распад остановить…

* * *

Константин медленно прогуливался по саду. Заброшенному, как и прежде. Он не мог себе позволить тратить деньги на пустое украшательство, не связанное с делом. Поэтому равнодушно пользовался тем, что имелось.

Вокруг было тихо.

А на душе пусто. Но рядом, у ноги терся щенок, от которого шло какое-то непередаваемое тепло искренней привязанности. Он его пару месяцев назад на улице подобрал. Совсем слабым – едва шевелился. Но глянулся чем-то. Вот и взял. А потом стал лично возиться.

Ухаживал.

Кормил.

Играл.

Дрессировал.

Не из особой страсти или любви. Нет. Ему в тот самый момент на улице почему-то захотелось рядом верного пса. Мощного. Настоящего. Которого нельзя купить. Словно озарение какое-то или порыв душевный. До сих пор не мог объяснить тот свой поступок.

В прошлой жизни он никогда не позволял себе такие слабости. А тут… видимо, какое-то эхо от старого владельца тела. Но, так или иначе, пес у него появился и теперь был рядом. Всегда. Даже в спальне.

Покамест этот щенок молосса еще не внушал страха, но уже никто незамеченным подойти не мог. Константин учил пса не только и не столько охранять, сколько контролировать и… хм… выявлять скрытое присутствие, а также искать сокрытое…

Наконец, император остановился, добродушно глянул на пса, присел и стал гладить это животное. Тщательно отмытое и расчесанное. Отчего каждое прикосновение было приятным обоюдно.

Мысли же его находились далеко.

Он осмысливал в голове свежую информацию, которая сегодня поступила от его осведомителей. Сводил ее в единую модель. И пытался оценить предел прочности городской элиты.

Она должна была посыпаться.

После тех ударов, которые он нанес, это было лишь вопросом времени. И он ждал. Спокойно ждал. И тосковал по Анне. И чем дольше становилась их разлука, тем печальнее ему становилось. Внезапно, лишь потеряв ее, он осознал, насколько ему было с ней хорошо. Не в сексуальном плане, нет. Этот аспект он давно и жестко контролировал, ибо главная уязвимость любого мужчины. Ему было с ней, о чем поговорить, она задавала интересные, умные вопросы… Константину казалось, что между ними даже стали возникать чувства, несмотря на попытки использовать друг друга в своих целях. Но не пошлый эрос, а возвышенное агапэ…

[1] σίφων (síphōn) и πώγων (pōgōn) (греч.) – сифон и борода.

Часть 2

Глава 8

1449, октябрь, 2. Константинополь

Константин смотрел на Деметриоса Мехотиса.

Спокойно.

Даже равнодушно.

Хотя перед ним стоял враг. Самый умный и опасный из ближайших. Формально-то слуга, занимавший пост главы столицы и основного снабженца да хозяйственника армии… кхм… несуществующей в том числе по его вине. Но на практике именно это человек стоял за организованным противостоянием городских элит императору последние месяцы.

Они бодались.

Холодно и расчетливо, раз за разом обмениваясь непрямыми ударами.

И вот он пришел.

Тихо. Без особой помпы.

Зашел в приемные покои.

Поклонился чин по чину… и стал медлить, косясь на присутствующих здесь явно лишних людей. И говорил при этом что-то удивительное: удивительно витиеватую шизофазию, которую только опытный, матерый чиновник в состоянии выдавать. Когда вроде бы грамматически все верно и язык подходящий, а смысла нет. Просто нет. Совсем. Словно белый шум, только складный и очень похожий на человеческий язык.

– Оставьте нас, – наконец, заканчивая этот фарс, произнес император. И когда люди вышли, обратился к визави: – Вы хотели что-то сказать. Не так ли?

– Я… да. – кивнул он. – Я… хм… смешно. Не могу подобрать слов. После всего этого пустого лепета язык заплетается.

– Говорите, как есть. Здесь лишних ушей нет, – произнес он, кивнув на своего щенка, что сидел возле ноги. – К тому же, вы пришли первым. Это многое смягчит.

– Это так очевидно?

– Разумеется. Но, признаться, я думал, первым придет этот старый дурак.

Метохитес усмехнулся.

– Людям порой очень сложно переступить через свое прошлое… через свои убеждения.

– А вам?

– Я предпочитаю считать.

– Но не сразу.

– Не сразу.

– И что же поменяло ваше мнение?

– Взгляды. Люди, что вас окружают, стали меняться. Признаться, я бы продолжил борьбу, если бы не эти взгляды.

– Поэтому вы не убили Георгия? Из-за взгляда?

– Да. Он меня словно отрезвил и заставил задуматься. И понять главное: у вас есть план. И мы в нем учтены… компенсированы… уничтожены, если потребуется. Это меня поразило. Впервые вы произвели на меня совсем иное впечатление. Хм. Вы ведь все продумали еще до того, как прибыли сюда во второй раз. Там. В Морее.

– Разумеется.

– И вы уверены, что вы… хм… мы удержим город?

– У меня нет абсолютной уверенности. Мир полон случайностей. – все так же равнодушно ответил император. – Но да, я думаю, что мы сможем удержать город, спасая ситуацию. Иначе бы меня тут не было.

– Вы хотите поступить с османами также, как и с Афоном?

Константин вежливо улыбнулся, промолчав.

– Впрочем, это не важно. – поняв, что увлекается, поправился Метохитес. – Ваше предложение по поводу передела шелка в силе?

– Нет.

– Но… как? – растерялся эпарх.

– Так. Я сделал вам разумное и щедрое предложение. Вы его отвергли. Мне пришлось искать других партнеров. Хотя признаюсь, мне было интересно слушать пересказы того, как и что вы обсуждали.

Деметриос побледнел.

Император оставался сидеть с совершенно равнодушным, прямо-таки непробиваемым лицом. Его ложь, а точнее, провокация, попала в самую точку. Эти встречи были слишком очевидны. А отказываться от возможности слегка поворошить затихший клубок гадюк выглядело неразумно.

– Государь, – осторожно произнес эпарх. – Как мы… как я могу поучаствовать в деле, связанном с переработкой шелка? Это еще возможно?

– Я подумаю, – выдержав театральную паузу, ответил император.

– Просто… делая предложение, вы не говорили о том, что нельзя тянуть.

– Время – деньги, – пожал плечами Константин. – Впрочем, если ваше желание сильно, как и у тех людей, кого ты представляешь, то я могу предложить вам входной вариант. После которого мы вернемся к разговору о шелке.

– Я внимательно слушаю, – чуть подавшись вперед, произнес Деметриос голосом заговорщика.

– Первое. Нужно учредить Императорский реестр судов и грузов. И предлагать капитанам или собственникам добровольно за минимальную плату регистрировать корабли, груз и владельцев для последующего облегчения борьбы с пиратами и пустыми спорами.

– Вы серьезно? – несколько опешил Деметриос.

– Второе. Учредить Императорский суд по морским спорам, в котором разбирать дела о грузах, долгах и кораблях. Опираясь на этот реестр.

– Кхм… Морской суд? – механически переспросил эпарх.

– Да. Или это для ВАС сложно? – поинтересовался император, акцентировано выделив местоимение.

– Нет! Но кто этим будет пользоваться?

– Если быстро и честно оказывать заявленные услуги, не заламывая цены, то много кто.

– Генуя и Венеция будут против.

– Едва ли. Потому что мы выступаем арбитром их интересов. Нейтральным. Разве Генуя посчитает справедливым венецианский суд? А Венеция генуэзский? Почему они должны быть против такого предложения?

– Допустим… – чуть помедлил Метохитес. – Но у нас нет флота, чтобы реализовывать эти законы. Кто будет останавливать и карать нарушителей? Без этого все превратится в фарс. Да и опытных чиновников с судьями тоже.

– Начнем с того, что НИКОГО из наших старых чиновников или судей к этому делу привлекать нельзя. Вообще. Никак. Ни единого. Ибо все сразу же погрязнет в воровстве и мздоимстве. Нужно набрать студентов из итальянских городов и использовать. Таких, которые не имеют здесь старых, порочных… хм… порочных связей.

– Но… это создаст некоторые проблемы.

– Законы и правила должны быть предельно простыми и понятными, не требующими трактовок. И подготовленные с опорой на Corpus juris civilis Юстиниана, насколько это возможно. Оригинальный, а не его искаженный переводной вариант.

– Это выглядит странно, но ладно. Куда сложнее иное. Как мы будем заставлять выполнять решения нашего суда? У нас же нет флота.

– Зато у нас есть порт, через который проходит огромный грузовой поток. Я попробовал посчитать оборот, и у меня получилось что-то порядка восьми – двенадцати миллионов дукатов в год. Это и в Черное море, и обратно совокупно. И почти все эти товары идут через нас. А значит, мы в праве отказывать в обслуживании нарушителям, не так ли?

– Ну… возможно… – задумчиво произнес Деметриос. – Но вы не боитесь, что они начнут вести торговлю в другом порту?

– Нет. Наш слишком удобен. Кроме того, после того как это все заработает, мы сделаем кое-что еще, делая именно наш порт еще более привлекательным…

– Что?

– Что знают двое, знает и свинья, – ответил император. – Еще про это говорить рано…

Деметриос кивнул.

Он понимал опасения императора, так как в городе хватало агентуры османов, не говоря уже о венецианцах с генуэзцами. И если предложение Константина хоть в чем-то их будет ущемлять или будет связано с большими деньгами, они, без всякого сомнения, постараются вмешаться. И навредить.

Да, себе Метохитес доверял. Но крепко удивился бы, если император доверился ему в таких вещах. Выгодных, интересных и преждевременных.

Повисла небольшая пауза.

Константин, казалось, утратил интерес к собеседнику. А тот же, явно еще что-то хотел сказать.

– Деметриос? Не мнитесь. Говорите прямо.

– Деньги… я принес вам деньги.

– Мне кажется, вы недавно присылали своего человека.

– Да… понимаете…

– Дай ка угадаю, – улыбнулся император. – Вскрылись новые подробности и в пользу казны причитается больше денег?

– От вас ничего не скроешь. – вежливо улыбнулся эпарх.

– Сколько?

– Еще две тысячи триста семнадцать дукатов. Серебром.

– А почему серебром?

Он нервно улыбнулся. Константин же продолжил:

– Золото вы уже из города вывезли?

Эпарх промолчал, чуть потупившись.

– Я не хочу ничего обещать. Это преждевременно, но в ближайший год деньги могут понадобится в городе. Все деньги. Если вы, мой друг, хотите хорошенько заработать… и мы сработаемся.

– Вы хоть намекните, что конкретно.

– Не могу. Наш успех никому не нужен. Поэтому нужно действовать на опережение. Что требует осторожности и тишины.

– Тишина, конечно, – чуть нервно произнес Метохитес.

– Вы деньги привезли с собой?

– Да, конечно.

С этими словами он подошел к двери. Открыл ее. Махнул рукой. И двое крепких слуг занесли сундучок в помещение. Поставили на стол. И эпарх отворил крышку.

– Акче… – задумчиво произнес император.

– Ходовая монета. – пожал плечами эпарх. – Нашей остро не хватает, итальянцы больше со своим золотом оперируют, но им неудобно платить в розницу, вот и приходится пользоваться османскими деньгами.

– А медь и бронза?

– Их остро не хватает, из-за чего люди стали заключать долгие сделки. Покупая не одну лепешку, а оплачивая по одной лепешки в течение недели или месяца.

– Монетный двор, понимаю, у нас отсутствует.

– Кхм… – потупился эпарх.

– Чего вы кряхтите? И тут вы отличились? Ну же. Не мнитесь. Я же сказал, что право первого многое смягчает. Если сработаемся, то прошлое останется в прошлом. Ибо нельзя идти вперед, постоянно оглядываясь.