Текст книги "Шанс (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Анна выдержала паузу. И сказала тихо:

– Я живу в городе, который ты давно похоронил и с радостью устроился пировать на его могиле, время от времени поправляя покосившееся надгробие.

Лукас замер.

У него даже дыхание сбилось от таких слов. Ее дерзость выходила за все разумные пределы. Она… она говорила так, словно чувствовала себя по статусу выше.

– Что ты сказала? – прошептал он.

– Ты давно похоронил Константинополь, отец. И нас вместе с ним.

Лукас медленно, очень медленно побледнел.

– Это он тебе сказал? – с какой-то робкой надеждой в голосе спросил мегадука.

– Нет, – ответила Анна. – Это я вижу сама. И уже много лет.

– Ты лжешь! Ты повторяешь его слова! Его… холодные, умные слова! – Лукас почти задыхался. – Ты была у него, ты слушала его, ты… ты впитываешь его мысли и растворяешься в них! И теперь ты пришла читать мне проповедь⁈

Анна сжала пальцы. Потом по лицу скользнула холодная, злая усмешка. На мгновение. И она, скривившись, словно от отвращения, спросила:

– Ты настолько боишься услышать правду?

– Правду⁈ – выкрикнул Лукас и, схватившись за сердце, рухнул обратно в кресло. У него в ушах гудело, а в груди все ходило ходуном. Да и дышать стало тяжело.

– Как мать преставилась из тебя словно кости вынули. Ты словно отправился следом за ней. Мысленно. В своих грезах. – произнесла Анна, холодно глядя на него.

– Что ты несешь⁈ Неблагодарная…

– Ты своими руками в могилу сводишь и себя, и меня, и весь город.

– Дура… какая же ты дура… – покачал он головой. – Баба! Ты ведь ему все рассказала! Все!

Анна усмехнулась, а потом даже хохотнула.

– Тебе смешно⁈ – ахнул он.

– Отец он уже знает о городе больше, чем ты или я. Во всяком случае о той его части, которая его интересует. И понимает гораздо больше, чем ты думаешь.

– Он понимает… – Лукас скривился. – Да что он понимает⁈ Мы тут все сдохнем из-за него!

Анна вдруг подняла подбородок.

– Нет, отец.

– Что «нет»?

– Если мы и можем, где найти спасение, то только его промыслами. Ты даже не представляешь, что это за человек.

– В тебе говорит любовь… – возразил Лукас и отпил вина прямо из кувшинчика.

– Отец, не мешай ему. Не надо. – произнесла она удивительно холодно и отстраненно, отчего Нотарс чуть не подавился, делая очередной глоток «живительной влаги».

Закашлялся.

Прослезился.

А потом сурово глянув на нее, прорычал:

– Ты смеешь мне указывать⁈

– Я смею давать тебе совет.

– Засунь его знаешь куда этот свой совет! Яйца курицу не учат!

– Яйца? – усмехнулась Анна, а потом холодно добавила: – Если ты хочешь сдохнуть – иди и сдохни, раз тебе так уж хочется. Зачем ты в могилу тащишь всех нас?

Насупившись, Лукас уставился на нее.

Он пытался подобрать слова, но алкоголь и возмущение совершенно спутали сознание. Но ненадолго. Он справился…

– Ты думаешь, что он спасет Город⁈ – заорал Нотарас. – Ты думаешь, что один человек может переломить судьбу⁈ Ты думаешь, что ты своим телом покупаешь чудо⁈

Анна побледнела, но взгляд не отвела.

– Не смей говорить так, отец. – процедила она.

– А то что? – скривился он. – Ты принесла в мой дом позор! И опасность! Великую опасность!

Анна сделала шаг вперед и, посмотрев на него с жалостью и презрением, произнесла:

– Хотя бы себе не ври.

Лукас замер, отчетливо поняв: это тупик.

Она уже не его. А значит, изначальный план по манипуляции Константином через дочку пошел прахом. Впрочем, чего-то подобного он и ожидал.

– Хорошо, – сказал мегадука неожиданно ровно.

Анна напряглась.

Это «хорошо» было страшнее крика.

– Ты больна, Анна.

Она моргнула.

– Что?

– Ты больна, – повторил Лукас с нажимом. – Я это хорошо вижу. Лицо бледное. Глаза блестят. Голос… слабый. – он говорил, и с каждым словом в нем возвращалась привычная, чиновничья холодность. – Ты подцепила какую-то прилипчивую болячку. В городе сейчас всякое ходит.

Анна посмотрела на него с неверием.

– Ты… ты запираешь меня?

– Что ты? Нет. Я забочусь о тебе, – елейным голосом ответил Лукас. – Ты останешься дома. Под присмотром. С тетками. Никаких прогулок. Никаких визитов. Только в церковь по воскресеньям, но лишь со мной и в ближайшую.

– Отец…

– И никаких писем, – добавил Лукас.

Анна резко вдохнула.

– Это тюрьма.

– Это дом, – ответил Лукас. – Мой дом. И в нем действуют мои правила.

Анна сжала губы, но мгновение спустя взяла себя в руки и ровным тоном спросила:

– Ты думаешь, что это поможет?

– Да. Это поможет семье. – сухо сказал Лукас. – Я тебя больше не задерживаю. Ступай.

Она сдержанно ему поклонилась и молча вышла. Мегадука вышел следом и тихо начал отдавать приказы. Его девочка явно закусила удила и может начудить. Но ничего, он справится… не впервой…

* * *

Константин тем временем совершал вояж по городу.

Он решил поработать от земли и от людей. Что требовало «светить лицом» или, как позже стали говорить, «демонстрировать флаг». Ну и «ходить по земле», вникая в проблемы простых людей, заодно выискивая окна возможностей.

Два десятка стражей дворца в чистом и исправном платье, да он в латах. Вот и весь кортеж.

Скудно.

Однако все равно – контрастно.

И что куда важнее – значимо. Ибо этот отряд перемещался по всему городу совершенно рандомно и непредсказуемо для местных. Через что начинал становиться фактором порядка и безопасности на улицах, который связывали непосредственно с императором. Ведь эпарх крепко экономил на этом вопросе, из-за чего большая часть Константинополя уже давно принадлежала сама себе.

Плюс?

Конечно, плюс.

Ухватившись за хвост популизма, его никак нельзя было отпускать и пропадать из поля зрения толпы, позволять ей его не забывать и не переставать обсуждать. Любовь «народных масс» – штука переменчивая…

Очередная улица.

Узкая. Тесная. Грязная. За чистотой в городе годами никто толком и не следил. Кроме отдельных «островков», все остальное расчищали люди сами… если им это требовалось, конечно. Так что порой приходилось пробираться словно зимой сквозь «сугробы».

Двигались, значит.

Осторожно.

Это, конечно, не его профиль, но какой-то элементарный инструктаж он со стражей дворца проводил. И разбирал с ней типовые ситуации. Так что сейчас все ребята не «клювом щелкали», а внимательно поглядывали, удерживая каждый свой сектор.

И тут в их поле зрения труп.

Очередной.

Их не всегда успевали быстро убрать с улиц. Жители, конечно. Обычные обыватели, которые попросту не хотели, чтобы рядом с их жильем воняло. Как правило, накидывали петлю и оттаскивали куда-то на пустырь, где и закапывали. Неглубоко. Из-за чего бродячие собаки и прочие младшие обитатели Константинополя, устраивали там полноценный фуршет. И уже через несколько дней о бедолаге напоминали обломки костей, разбросанных по округе.

Император глянул на грязное тело человека у стены и невольно скривился. Голый, грязный и удивительно худой. Вон – кости торчат, что у узника какого-нибудь концлагеря.

– Смерть как избавление, – прошептал Константин и перекрестился.

Вполне искренне, ибо в его понимании – жуткая смерть…

И тут… труп открыл глаза и пошевелил рукой.

Нервный момент.

Это местные «туземцы» знать не знали ничего толком о живых мертвецах, зомби и прочей «живности». Здесь большая часть мистики и мифологии подобного рода находилась в совершенном зачатке. А он… он чуть не испачкал штаны своим богатым внутренним миром. Очень уж натурально все получилось. Словно в бесчисленных фильмах, которые он видел, и клипах.

Но выдержал.

Пригляделся – дышит, хоть и очень вяло.

– Бродяга, государь. – заметил вышедший вперед стражник, заметив интерес Константина.

– Толкни его. Я хочу поговорить с ним.

Мгновение.

И этот бедолага прохрипел:

– Ave… Ave, domine… если ты не вор… и не дьявол… – видимо, он не хотел, чтобы его толкали. А то ведь как обычно – ногой по ребрам. Кому такое понравится?

Его произношение было с латинским или североитальянским акцентом. Но неплохое. Живое.

Константин приподнял бровь и решил проверить первую догадку:

– Ты говоришь на латыни?

– И читаю… и пишу… и ругаюсь… – вяло усмехнулся голый. – В Болонье… на ней… за это били… тоже на латыни… иногда…

Он попытался рассмеяться и закашлялся.

– Как звать?

– Никколо, – выдохнул тот.

– Чем ты занимался в Болонье?

– Студент я. – он нервно сглотнул. – Я был им.

– Был? – переспросил Константин.

– Меня выгнали за пьянство и драки… – признался Никколо и вдруг улыбнулся шире, как человек, которому уже нечего терять. – Я там отличился. Слишком. Так, что лучше было уйти самому, пока меня не подвесили за ноги на площади.

– И ты пришел сюда? – с легким удивлением поинтересовался Константин.

– Я искал… приключений, – хрипло произнес Никколо. – А тут просто город чудес какой-то – в первый же день ограбили и избили, обвинив в проповеди католичества. Потом несколько раз хотели в рабство продать, но я выворачивался. А вчера вот: снова поколотили и одежду сняли.

Он попытался приподняться, но не смог. Руки дрожали.

Константин повернулся к стражнику.

– Дай ему плащ.

Стражник помедлил, но снял и протянул.

– Накрой и помоги сесть.

– Три дня, – тихо сказал Никколо. – Три дня ничего не ел. Сначала думал: ну… сейчас устроюсь… я же умный… я же умею говорить… – Он снова хрипло усмехнулся. – Я всю жизнь устраивался языком.

– Языком? Это как?

Никколо посмотрел на него и вдруг оживился, насколько мог оживиться человек на грани.

– В Болонье я… как бы это… – он подбирал слова, но в его манере уже чувствовалась привычка выступать. – Я любил свободу. И спор. И вино. И девушек. И еще я любил… когда меня не ловят.

Он кашлянул и продолжил:

– Меня ловили часто. Но я выкручивался. Всегда. Я ведь хорошо знаю право. Каноническое, римское, городское… Я знал, что сказать, кому сказать и как. Поэтому они терпели.

– А потом терпение кончилось?

– Да. Когда меня в очередной раз арестовали – начали бить смертным боем. Потом отпустили, так как по праву наказывать не могли. И я понял – в следующий раз или убьют, или еще какую пакость учинят.

– Ты можешь ходить? – спросил Константин после долгой паузы, в ходе которой разглядывал этого человека, как энтомолог интересную бабочку.

Тем временем Никколо попытался встать. Колени подогнулись, он едва не упал, но стражник подхватил.

– Могу… если покормить… – прохрипел он.

Константин кивнул.

И следующие минут пять или даже десять расспрашивал его. Начинал крылатые выражения на латыни, а он их продолжал. Гонял по всему, что сам знал в вопрос римского и католического права… проверяя наследство старого владельца тела. Однако это Никола, несмотря на сложное свое состояние, отвечал бойко, быстро и емко. Очень емко. Выдавая еще и приличный контекст.

Наконец, император успокоился и что-то внутри решив, произнес:

– Сейчас ты пойдешь с моими людьми. Тебя накормят. Тебя отмоют. Тебе дадут одежду.

Никколо моргнул.

– А что потом?

– Тебе мало? – усмехнулся император. – Потом будет работа. Я найду тебе, чем заняться.

Никколо дрогнул.

– А если… – Он сглотнул. – А если меня снова выгонят?

Константин усмехнулся одними губами. Холодно. Жутко. А потом прошептал, словно угрозу.

– Я не университет, Никколо. Я император.

Никколо тихо засмеялся, но в этом смехе было облегчение. Иной бы занервничал, а этому хоть бы хны.

– Согласен. Я на все согласен. – широко улыбнувшись, произнес студент.

Константин распрямился и, повернувшись к стражникам, приказал:

– Ты, ты и ты. Отвести его во дворец. Проследить, чтобы его накормили, помыли и дали простую одежду. И да… если кто-то спросит, почему он был голый, скажите, что это новый способ покаяния латинян.

Никколо, услышав это, заржал и тут же закашлялся.

Константин же продолжил свой вояж. Сегодня он хотел добраться до руин большого дворца и осмотреть его. Тайник Ангела оказался довольно скромным, но обнадеживающим. Совокупно монеты там было едва на тысячу двести дукатов. Ну и украшений еще где-то на полторы-две. В основном церковной утвари. Которую, впрочем, Константин не собрался пускать на переплавку без особой надобности.

А большой дворец?

Так захотелось еще чего-нибудь достать. Старший брат Алексея Ангела как раз там и сидел. Надежды на удачу мало, но чем черт не шутит?

Часть 1

Глава 10

1449, май, 28. Константинополь

Константин медленно подъезжал к месту, которое некогда олицетворяло могущество Восточной Римской империи. Ее сердце, душу и совесть. К храму Святой Софии.

В будние дни сюда мало кто ходил. Особенно по утрам.

Да и зачем?

Службы же нет. Ее проводили только по воскресеньям из экономии.

А храм местных давно уже не удивлял и не привлекал. Тем более что внутри его состояние удручало: денег же на ремонт росписи и мозаики у патриарха не имелось. Ну кому охота пялится на обшарпанное здание со следами былого величия? Это же настроение портить только…

Император остановился у ступенек. Спрыгнул с коня, отдавая повод одному из стражей. И повернувшись к храму, хмыкнул.

Деньги…

Он и сам испытывал их острейший дефицит. Те средства, которые удалось найти в заначке Алексея Ангела, было буквально «на один зубок». Казалось бы – тысяча двести дукатов! Больше, чем годовой доход императора за прошлый год. Но есть нюанс. Этих денег хватило бы лишь для того, чтобы оплатить, например, от двадцати пяти до сорока тяжелых пехотинцев в хороших доспехах. И то – всего на один год.

В хозяйстве же одного только дворцового комплекса Влахерн дыр было СТОЛЬКО, что и десять тысяч дукатов улетели бы в одно касание. И это без ремонта старых корпусов.

Денег требовало буквально все.

Как там говорится? Денег нет, но вы держитесь? Только наоборот.

Так-то средства в городе имелись. И немалые. Просто они были сконцентрированы не в тех руках и по возможности выводились. Например, Константин уже знал о том, что многие состоятельные люди Города имели в банках Италии… хм… некоторые накопления на черный день по пять-десять тысяч дукатов. А местами и больше или даже сильно больше.

И это – внешние, практически публичные резервы.

По шепоткам, которые до него доходили, в особняках самых значимых игроков хранилось заметно больше. Из-за чего у Константина уже неоднократно возникали мысли про экспроприацию экспроприаторов.

И он бы так и поступил. Одна беда – запустить этот процесс мог. Дело нехитрое. А вот как его оставить – неясно. Тут ведь получается, как с волками, что вкусили человеческой крови. Если толпа начнет грабить – потом только кровью и жестким насилием гасить. Войск же у него не имелось и быстро в условиях критической турбулентности их собрать нереально в подходящем качестве… Если не сходить с ума и не «сливать» все вырученные средства на наемников…

В голове витали мысли о кредите.

Банки Италии в принципе могли выделить несколько тысяч дукатов. Под скотский процент, но наняв на них хотя бы две-три сотни латников, можно было порешать вопросы внутри города.

Решение?

Решение. Но есть нюанс – выигрывая город, он полностью уничтожит свою репутацию и легитимацию в глазах ключевых игроков Востока. Для османов он станет марионеткой Папы. Для православных – униатом и предателем веры. Ну и так далее. Иными словами – тактически верный шаг и вполне очевидный шаг вел к стратегическому поражению. Почему? Так удержать город в настолько враждебной среде будет попросту нереально. Просто из-за распада тылов. У него земля станет гореть под ногами. Нет. Здесь требовалось иначе… по-византийски всю эту свару растаскивать…

Константин толкнул створку двери и вошел в храм.

Внутри было гулко и сумрачно. Свет пробивался только через редкие окна, да лился из немногочисленных свечей да лампадок. Из-за чего создавалась такая атмосфера своеобразного нуара.

Он прошел в центр главного зала.

Закрыл глаза.

И начал слушать. Но не столько окружающее пространство, сколько себя. Пытаясь поймать отклик в душе. Духовник ему все уши прожужжал про индивидуальный мистический опыт, умную молитву и прочее.

Минута.

И ничего.

Только гулкая пустота, да пыль, что лезла в нос.

Редкие посетители постарались не отсвечивать и, приметив императора, спешно удалялись. Тихо. Служки же и в обычное время не привлекали к себе внимания. Все, что он мог услышать, это шаги. Тихие-тихие. И отдельные отголоски шепотков. Что вкупе создавало удивительно мистическую атмосферу, словно он в какой-нибудь компьютерной игре зашел в помещение, полное призраков.

Немного постояв, Константин прошел вперед и остановился недалеко от закрытых алтарных ворот. Перекрестился, поддавшись скорее рефлексу, который исходил от старого владельца тела. И… он испытал какую-то непреодолимую тягу что-то сказать.

Был ли он верующим?

Сложно сказать. Он всегда держался в стороне от этого вопроса и просто занимался делами, полагаясь только на себя. А тут… не то чтобы вдруг поверил. Нет. Просто возникло желание что-то сказать. Не столько для Него, сколько для себя. Все-таки ситуация, которую он пытался переломить, выглядела отчаянной…

Но вот те раз – в кой-то век собрался помолиться, а в голове его всплывали только пафосные фразы из разных песен в духе «дай мне меч, дай мне ярость» и так далее. Глупо? Возможно. Но почему именно сейчас они начали вспоминаться?

И тут он услышал шаги. В этот раз отчетливые и частые, словно кто-то семенит, быстро приближаясь. И когда этот человек уже почти подошли, император, не оборачиваясь, произнес:

– Я думал, что вы будете меня встречать у входа.

– Мне не сообщили, – неловко оправдался патриарх, а потом, словно спохватившись, заговорил: – Государь, я рад, что вы пришли. В городе ходит столько слухов… тревожных слухов.

Константин повернулся и вполне доброжелательно поглядел на Григория, а потом произнес:

– Вы выглядите так, будто вам изменяет собственная армия.

– Точнее и не выразиться, – скривился он. – Мои распоряжения игнорируются. Пресвитеры тянут время. Диаконы «теряют» циркуляры. И прочая, прочая, прочая. Хуже того – клир отказывается служить по униатскому чину, даже тот, что вроде как на словах за него. Они ссылаются на «неясность канона», «отсутствие воли народа», «страх соблазна» и много еще чего. А на деле – они ждут.

– Чего же? – поинтересовался Константин.

– Османов, – почти выплюнул патриарх. – Они ждут, когда султан войдет в город, и тогда им не придется больше делать выбор. Они видят в султане защитника православия.

– Угу, – покивал император с полным равнодушием.

– Вас это не трогает?

– Они сделали свой выбор.

– Но это смерть! Разве они не понимают, что султан – это льстец, который тешит их самолюбие, пока ему это нужно. А как возьмет город, так им тут и конец им! Они уже будут не нужны!

– Вся беда в том, что они уже проиграли вот тут, – постучал Константин себя по голове. – Совсем. Они уже в душе подданные султана. Не удивлюсь, если эти люди уже подумывают о переходе в ислам, чтобы как можно удобнее пристроиться в новой жизни. А что вы им предлагаете? Вы серьезно думаете, что эти люди будут за себя бороться?

Молчание стало тяжелым.

– Нам нужно утвердить унию, – наконец сказал патриарх глухо. – Быстро. Публично. Открыто. Чтобы Рим увидел, что Константинополь подчинился. Тогда Папа будет вынужден прислать помощь.

– Вынужден?

– Он давал такое обещание.

– Устно?

– Он поможет, – упрямо сказал Григорий. – Он обязан нам помочь, иначе зачем все это?

Константин подошел ближе и, положив ладонь ему на плечо, спросил:

– Вы читали Laetentur Caeli?

– Конечно.

– В оригинале?

– Разумеется.

– А я вот – нет. И… Вы знаете, на самом деле мне ужасно неловко за то, что случилось у Софии тогда.

– О чем вы? – нахмурился Григорий.

– О суде и экспертизе. Я ведь не юрист и не всегда могу разглядеть, какую норму уместно применять, а какую – нет. И мне уже говорили, что я своей выходкой создал вам много трудностей.

– К чему вы это говорите мне СЕЙЧАС?

– В Laetentur Caeli есть хоть один пункт, прямо обязывающий Рим о помощи?

– Нет, – несколько неуверенно ответил патриарх. – Но его там и не требовалось писать.

– Да? Может быть, вы тогда видите могучее войско, что громит османов и расширяет владения империума? – последнее слово он нарочито произнес на латыни, отчего его собеседник скривился. Видимо, не видел он Восточную Римскую империю именно как самостоятельное явление. Только как зависимую структуру от Рима и его воли…

– Государь, если вы сомневаетесь в унии, вы подрываете последнюю надежду города! Нам попросту неоткуда больше ждать спасения. Православные государи слабы, далеки и не спешат помогать нам. Без Рима нас уничтожат.

– Я сомневаюсь не в унии. Я сомневаюсь в Риме. – произнес Константин, прямо и открыто глядя на собеседника. – Или вы считаете, что Папа сможет убедить правителей Запада рисковать кораблями, людьми и золотом ради города, который уже мертв? Вам не кажется, что он попросту купил наши души для пущего своего престижа?

Григорий сжал губы.

– Вы говорите как циник.

– Предпочитаете увидеть во мне лирика? – расплылся в улыбке император. – Не стоит. Вам не понравится.

Повисла пауза.

Патриарх молчал. Он внимательно смотрел на собеседника и ждал. Ему было уже совершенно ясно: Константин пришел не просто так и что-то хочет предложить. Вопрос только в том – что.

– Вы не станете меня переубеждать?

– В чем?

– Чтобы я поумерил свой цинизм.

– Вы же понимаете, что мы не можем отказываться от унии? – вкрадчиво посмотрев на императора, спросил патриарх.

Константин криво улыбнулся.

Это было все слишком очевидно.

Вся торговля Константинополя полностью контролировалась итальянцами. Откажись они от унии, и Папа найдет способ перекрыть этот краник, причем быстро. А значит, что? Правильно – Город в горизонте нескольких месяцев оказывается в ситуации голода, полного финансового коллапса и совершенного распада. В такой ситуации османам не придется его даже штурмовать.

Но и идти дальше в унии было нельзя. Потому как Афон, выступавший главным центром легитимации местного православного кластера, попросту бы уничтожил их. А Константин и так находился словно в осажденном лагере…

Понимал ли это Григорий?

Кто знает… Но судя по взгляду, он был полон решимости как раз спровоцировать элиты и толпу… Поэтому свою тезу Константин произнес сильно мягче и как-то доброжелательно:

– Конечно, понимаю. Из-за чего я и пришел к вам. Мне нужны все документы. Текст Laetentur Caeli. Акты Собора. Переписку с курией. Все.

– Что⁈ Но… Зачем?

– Чтобы понимать, чем и как мы собрались торговать. Надеюсь, что вам не нужно напоминать – одно неверное движение и нас растерзает толпа. Что вы так на меня смотрите? Толпа и за меньше разрывала людей. Выжить и все сделать правильно, чтобы комар носа не подточил.

Патриарх смотрел на него долго.

– Вы владеете латынью?

– Свободно.

– Хорошо, – тихо сказал Григорий. – Вы получите все. И людей, чтобы помочь с разбором.

– Сегодня до полудня?

– До вечера.

– Благодарю. Буду ждать.

Дальше разговор не пошел.

Патриарх попытался «раскрутить» императора на деньги, без всякого, впрочем, успеха. Потому как тот встречно стал просить денег, апеллируя к тому, что негоже в императорской резиденции держать все храмы в упадке.

А в самом конце он вообще выдал:

– У меня денег нет.

– Я слышал, что вы нашли казну Алексея Ангела.

– Я нашел его тайник, где он хранил истлевшие меха. Когда-то они представляли ценность, но это было очень давно.

– А как же золото? – растерялся Григорий.

– Увы, – развел руками император. – Слухи, порою просто слухи.

Дальше он тепло попрощался и удалился, направившись к себе.

Час.

Какой-то жалкий час и Константин со своими людьми уже вошел в свои покои. Все-таки «чапать» через весь город – не ближний свет.

Переоделся.

Выслушал доклад о том, что «в Багдаде все спокойно». Не такими словами, конечно, но с той же сутью. И направился в подсобку, где ставил эксперименты…

Комната была узкой и низкой.

Не покои, а кладовая, переделанная под мастерскую. В углу маленькая жаровня, на ней конструкт из меди и стекла, включая трубки. А рядом – труба естественной вентиляции.

Константин закрыл за собой дверь.

Здесь было тихо.

Здесь Город не существовал.

Здесь он оставался наедине с перегонным кубом, купленным у итальянцев в Галате, словно с осколком другого мира.

Он подошел и развел огонь. Заправил реторту загодя подготовленной массой измельченной мяты, замоченной в воде. Подождал какое-то время. Даже чуть подремал, включившись только услышав бульканье – тихое такое, почти интимное. Потом первая капля сорвалась и упала в стеклянную чашу.

Кап.

Он смотрел на нее, как на живую.

Кап.

Кап.

Каждая капля казалась ему чистой, ясной, отделенной от всего лишнего.

– Вот бы так с людьми, – прошептал он, не обращаясь ни к кому. – Выпарить только хорошее, отделив грязь в осадок.

Где-то за стенами был город, полный слухов, страхов и разнообразной гнили… А здесь – порядок, дело, осмысленность какая-то…

Константин смотрел, как жидкость стекает в чашу. В этом было что-то почти гипнотическое. Как в детстве, когда он помогал отцу и деду. Да, не спирт или самогонка, а вытяжка из мяты. Но это было неважно – он чувствовал, как в голове это медитативное действие все успокаивает и упорядочивает.

И тут в дверь постучали, отчего он вздрогнул.

– Государь… – донесся осторожный голос слуги.

– Что случилось? – спросил Константин, недовольно скривившись.

– Государь, там посланник прибыл.

– От кого?

– Он говорит, что от госпожи Анны. Но я его раньше не видел.

– Веди к приемной зале, я сейчас выйду.

После чего спокойно все потушил, закрыл и вышел, сняв халат, который он тут накидывал…

Здесь стоял самогонный аппарат. Он про него и не вспомнил бы, пока не увидел у итальянцев.

Попытал их.

Порасспрашивал.

И себе заказал, решив поэкспериментировать. Денег он стоит терпимо – он и без «заначки Ангела» мог его себе позволить, а эффект от него был огромный. В перспективе. В плане производства ароматических масел, выделяемых из растений. Их местный аптекарь всего пять штук назвал[1], немало удивив…

С этими мыслями они и вышел к посланнику.

– Государь, – произнес тот, склонившись, и передал небольшое письмо.

Император коротко кивнул, и слуга принял послание. Константин же, не принимая эту бумагу, поинтересовался:

– Что она просила на словах?

– Ничего. Мне передала послание ее кормилица, что при ней живет.

– А сам что скажешь?

– Господин Нотарас объявил ее больной. Сказал, что какая-то прилипчивая болезнь, запретив всякие визиты и письма.

Секунда.

Зубы Константина скрипнули так, что это услышал и слуга, и посланник. Непозволительная слабость, но он не смог себя сдержать.

Пара секунд.

Он вернул контроль над собой.

– Благодарю. Это тебе за службу, – произнес император и, достав из кошелька золотой, кинул его визави, что ловко его поймал. – Ступай.

– Что мне передать Госпоже Анне?

– Кархарадон, – медленно произнес Константин.

– Что? – не понял этот человек.

– Передай ей это слово «Кархарадон». Она все поймет.

Тот поклонился и ушел.

Император же еще долго сидел и смотрел в пустоту, борясь с бешеным желанием разрушения, которое продолжало рваться наружу со все нарастающей силой. С ним редко такое случалось. Только по юности, из-за чего он и выковывал в себе дисциплину и самоконтроль… и развил их до такой степени, что, казалось, они стали уже базовой частью его личности.

Но нет.

То, что он загонял в глубокие подвалы всю свою жизнь… оно опасно оголилось, порываясь вырваться из цепей железной воли. Из-за чего только за первую четверть часа в его голове родилось с десяток планов по организации маленького экстерминатуса в отношении Лукаса и всей этой чертовой… проклятой элиты…

Месть…

Жажда крови…

Холодная ярость…

Все это настолько сильно в нем кипело, что никто из слуг не только не решался к нему подходить, даже входить в помещение. Просто чтобы на глаза не попадаться…

Духовника привели тихо и буквально запихнули в помещение. Словно человека в клетку со зверем.

Чуть постояв у двери и не видя никакой реакции, он перекрестился и сделал шаг вперед.

Никакой реакции.

Константин смотрел куда-то в пустоту взглядом настолько жутким, что от него по спине бегали мурашки.

– Государь… – осторожно сказал духовник. – Вас звали?

Император не ответил.

Тишина была густой, вязкой. Слышно было только далекое дыхание города и треск фитиля в лампаде.

– Государь, – повторил духовник, – я здесь.

И вновь тишина.

Он стал медленно подходить.

И вот когда духовник оказался в паре шагов перед Константином, тот моргнул и сфокусировал взгляд прямо на него – тот самый, полный холодной ярости и жути, отчего священнику захотелось отступить.

– Государь, – осторожно спросил духовник. – Что с вами?

– Fortitudo etHonos[2].

– Что? Я не понимаю.

– Ничего. Неважно, – усмехнулся император вставая. – Ступайте. Вижу, вы встревожены. Все в порядке.

– Я не могу оставить вас, государь. Вы… вы себя не видели… вам очень плохо. Вам нужна помощь.

– Вы хотите оспорить мой приказ? – с раздражением спросил Константин, подпустив во взгляд той бури, которую он прямо сейчас загонял «в подвалы» своей личности.

Тот отшатнулся и, поклонившись, удалился. Быстро. Словно ветром сдуло. Император же, подошел к окну. Окинул взглядом разруху, которая открывалась перед его глазами. И прошептал:

– Слабость… она моя слабость и они ударили в нее… Твари… – а потом добавив, крикнув: – Спиридон! Иди сюда.

– Да, Государь. – почти сразу заскочив в помещение, произнес слуга.

– Пошли кого-то за Скиасом. Передай, что мне нужны услуги его мастера по золоту. Все. Бегом.

Он испарился.

Константин же прошел в свои покои. И на восковой табличке начал прикидывать дизайн нового перстня. Обычная печатка, вся ценность которой заключалась в литере «Ω».

Да, душу грела эстетика, связанная с ультрамаринами. Но… нет. Здесь была не она. Он вспомнил фразу из Откровения: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец». То есть, власть и право завершать.

Они хотят поиграть?

Они поднимают ставки и нарушают правила, даже те призрачные, что остались? Хорошо. Тогда он остановит этот чертов мир, который сошел с ума. Если потребуется – уничтожит.

Главное, не делать шагов на эмоциях. Как там пелось? «Мы тактика, расчет и дисциплина, мы – буря, что сметает тьму с пути».

А перстень?

Шалость… наверное. Но он испытывал острую потребность в том, чтобы он был перед глазами. Как символ того обета, что он дал самому себе…

Спустя два часа посланник вернулся в усадьбу Нотараса и без промедления прошел к нему в покои. Туда, где сидел и сам Лукас, и его дочь, и Деметриос, и несколько их ближайших соратников.

– Доставил? – сухо спросил Лукас.

– Да, господин.

– Он прочел?

– Он даже в руку его не взял.

Нотарас с торжеством посмотрел на дочь, которая, впрочем, сохраняла спокойствие.

– Погодите! – Деметриос остановил загудевшие шепотки. – Опиши, что случилось там.

– Послание взял его слуга, а он сам попросил меня пересказать своими словами. И пришел в бешенство, когда узнал, что госпожа закрыта дома под предлогом болезни.