Текст книги "Шанс (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

– Я бы признался, но монетный двор разорили еще до меня.

– Что там осталось?

– Немного обветшавшие корпуса. Они на удивление стойко переносят годы. И кое-что из оснащения. Но только то, что не смогли по какой-то причине растащить и продать. В сущности – там пустые помещения.

– Ясно. А люди?

– Кто где. Часть, что постарше в городе. Остальные у султана трудятся.

– То есть, даже если я захочу чеканить свою монету, это будет невозможно?

– Ну… как сказать. Пока – да. Но если будут деньги, – лукаво улыбнулся он, – то найти людей несложно. Да и оснащение там нехитрое.

– Ладно. Пусть. Пока не до того. Расскажите мне вот о чем. Через город проходит огромный поток рабов. Так?

– Так.

– И сколько рабов ежегодно проходит через руки Никифора?

Эпарх едва заметно вздрогнул, но мгновенно взял себя в руки. А в его голове пронеслись мысли о том, что «перстень» попал в серьезные неприятности.

Еще Юстиниан в VI веке жестко запретил торговлю христианами. А дальше под давлением церкви и общественного мнения любая публичная работорговля закончилась в XI веке. С тех пор она велась… как бы «испод полы», если так можно выразиться.

Генуэзцы перегружали свой товар на корабли мамлюков и венецианцев прямо в порту. Зачастую даже не выгружая на причал. А так – с борта на борт. Специально, чтобы не нарываться. И в XV веке эта традиция вполне сохранялась. В самом же городе работорговля велась в отдельных усадьбах. Закрыто. И для своих.

Само рабство не запрещалось. Нет.

Однако не существовало ни одного рынка, публично людьми торговать было нельзя, равно как и профессионально. Более того – любые христиане в принципе не могли иметь статус раба. На это действовал категорический запрет. А уж продажа христианина иноверцу по тяжести давно была приравнена к вероотступничеству.

Так вот…

Никифор торговал рабами. Почти что-то открыто.

Эпарх это знал.

Получал свою долю. И… закрывал глаза.

– Вы молчите? – поинтересовался император. – Неужели вы не знаете, что во вверенном вам городе идет открытая торговля христианами?

– Он грешен, – предельно тактично ответил Деметриос.

– Что, денег жалко? – по-доброму и понимающе спросил Константин.

Эпарх сделал какой-то неопределенный жест, но было видно: да, очень.

– Наше примирение и ваше воссоединение с законом нужно оформить. – максимально холодно и сухо произнес император. – Каждый второй в городе знает про эту грязь с рабами. Понимаете? Вы из-за своей жадности замазались в говне по самую макушку.

– И что вы предлагаете?

– От таких дел отмыться можно только кровью. На глазах у людей. Искупить, так сказать. Или, если хотите, купить у людей индульгенцию делом.

– Кровью…

– Да. Вы берете своих людей, и мы выступаем к Никифору. И не дай Бог он узнает об этом и сбежит. После чего ваши люди берут штурмом его усадьбу…

Эпарху было плохо.

Эпарху было больно… морально, но так, что почти физически.

Но эпарх подчинился.

И уже через час почти вся дворцовая стража вместе с бойцами Метохитеса подходили к усадьбе Никифора. Организованной колонной. На глазах у всего города… простого, низового – от которого мало что можно скрыть.

– Прошу, – скомандовал император, указывая рукой на ворота усадьбы. Прикрытые. Они вообще никогда не стояли открытыми.

Большой усадьбы.

Наверное, самой большой в городе, во всяком случае, по площади. У остальных влиятельных людей они были компактнее, крепче и богаче. А тут – с размахом, но попроще.

– Моя доля – это кровь? – сухо спросил Метохитес.

– Ваша доля – очищение. Но любой труд должен быть оплачен. Я выделю вам и вашим ребятам долю. Особенно тем, которые пострадают. Включая возмещение семьям погибших. – произнес Константин достаточно громко, чтобы люди это услышали.

Деметриос молча кивнул.

Подошел к воротам.

Постучался.

Ответил на окрик условленную фразу и…

Через минут десять Константин вошел следом. Аккуратно переступая через трупы. А в этом деле эпарх не церемонился, видимо, проинструктировав своих людей пленных не брать. Просто чтобы их лишний раз император их не допрашивал. Мало ли что они скажут?

«Перстня» убили тоже.

Здесь Метохитес даже перестраховался. И, отрубив бывшему соратнику голову, поднес ее на подносе своему сюзерену. Жалко, конечно. Столько дел вместе провернули. Но оставлять его в живых было нельзя. Он мог рассказать СТОЛЬКО…

Рабов не трогали.

Выбивали только охрану и слуг. Короче, всех, кто служил Никифору и знал хоть что-то.

– Потери?

– Один убит, семь ранено, двое тяжело.

– Понял. Выставь охранение. Крепкое. Сам понимаешь.

Он несколько секунд молчал, но не задавая дополнительных вопросов, кивнул. Все было слишком очевидно. Начинался серьезный передел города и пролилась первая кровь открыто… Кроме того, Константин фактически убирал людей эпарха за пределы усадьбы. А там… лежали бумаги… Впрочем, понимая, что пути назад уже нет, Деметриос начал отдавать распоряжение.

Император же пошел посмотреть на рабов.

За все время, проведенное в этой эпохе, он ни разу не видел невольничьего рынка. И его чисто по-человечески распирало любопытство.

Людей держали на соломе под навесом, чтобы ветерком обдувало. Всех. Начиная с юниц да прелестниц, и заканчивая физически крепкими мужчинами с довольно сложными лицами.

Возле последних Константин и остановился разглядывая.

– Пленные воины, – пояснил эпарх, который уже «обернулся» с распоряжениями и был возле императора. Чтобы иметь возможность оправдаться, в случае какого-то ЧП. Ну или хотя бы держать руку на пульсе ситуации.

– Откуда они?

– Через Кафу брали. Откуда мне не ведомо.

– И для их тут держат?

– Турки гребцами покупают. Они же крепкие, выносливые. Такие не на каждый корабль идут, только богатым.

– Още одинъ выродокъ… – процедил ближайший из этих пленников с ненавистью и сплюнул.

– Язык лишний? Вырвать? – холодно процедил Константин, переходя на современный русский. Местного варианта он не знал. Но расхождения были не настолько критическими, чтобы утрачивался смысл.

Пленники резко напряглись. Через пень колоду, но поняв речь. Для них это был какой-то из вариантов славянского языка. Возможно, с акцентом. Но – славянский и понятный. Остальные присутствующие переглянулись. Они не знали, что их император еще и этот язык знает в довесок к латыни и итальянскому. Но после стольких лет в Мореи – не удивительно. Там проживало слишком много славян: хочешь – не хочешь, а нахватаешься. Хотя, конечно, акцент странноватый…

Пленник промолчал. Император же задал следующий вопрос.

– Кто таков? Откуда?

– Акимъ эсмь. Конь. Изъ Рязани[1]. – осторожно ответил мужчина, внимательно глядя на Константина.

– А я государь-император Римской державы. Василевс автократор, если по-нашему.

Рабы притихли.

Все.

Прям было видно – струхнули даже.

– Вы все христиане? – обведя взглядом спросил Константин.

– Да, вся едино Христу молимъся, – ответил Аким.

– И бабы?

– Тако ихъ съ нашихъ земель въ набязяхъ взяли али воровьствомъ.

– По закону еще императора Юстиниана христиан обращать в рабство нельзя. И всякий христианин, что ступил на землю империи, будучи в рабство обращенный, вновь свободным становится.

Большой оборот на современном русском языке заставил их нахмуриться еще сильнее. Но переварили. Поняли. Вон – переглянулись даже удивленно.

– Тако убо мы свободни?

– Да. Сейчас вас раскуют, и вы вправе идти куда пожелаете. Но денег у вас нет, оружия нет. Так что уйдете вы недалеко. В паре дней пути от города начинаются наши земли, завоеванные магометанами.

Они переглянулись.

И молча уставились на императора.

– Я предлагаю вам мне служить. Три года. Коли сладится и более. А если земля отеческая позовет, то через три года перешли вас кораблем в Литву, чтобы в обход степняков прошли. Или, если так станется, с торговыми людьми.

– А сихъ почто всяхъ избиша? – спросила одна девушка, указав рукой на трупы.

– Любой, кто христианами торгует – повинен смерти. – холодно и жестко произнес император…

[1] В этой главе немного помучаю вас стилизацией речи, потом уже без нее буду, чтобы голову не морочить.

Часть 2

Глава 9

1449, октябрь, 9. Константинополь

Город гудел.

Город бурлил.

Город переваривал новость. Страшную и восхитительную одновременно. Никифор убит. Нет, казнен. А все, кто ему служит, показательно уничтожены вместе с ним.

За дело.

По закону.

По старому закону. Неоспоримому. Ибо кто в здравом уме решит оспаривать дело и слово Юстиниана? А Константин озаботился донесением формулировки до общественности. Написал текст и отправил Иоанна Иерархиса в сопровождении десятка дворцовой стражи к Святой Софии. Где, созвав криками людей, щитоносец зачитал послание императора.

– Закон вернулся! – говорили в городе.

Шутка ли?

Такого влиятельного человека показательного уничтожили. Раньше-то такие были не то, что неподсудны, а практически неприкасаемыми…

Захваченных рабов император сразу вывел из категории трофеев освободив. Что разом дало ему почти сотню человек. Ну а что? Идти им было некуда. И они, разумеется, приняли предложение службы, восприняв как милость.

Эпарх не возражал.

Пытаться сохранить им статус рабов в такой ситуации выглядело сущей бессмыслицей. Никто не понял бы после физического уничтожения работорговцев.

А выгнать на улицу?

Если решат остаться в городе, то без средств к существованию, начнут чудить. Что почти наверняка даст крайне негативный резонанс. А пойдут пробиваться к дому? Так их почти наверняка снова обратят в рабство или перебьют. Что рано или поздно докатится до столицы со всеми вытекающими последствиями. Ибо враги не упустят такой возможности хоть немного отыграться и добротно зальют их грязью.

Брать же себе их… эпарху они попросту не требовались. И тратить деньги на благотворительность он не собирался. Поэтому не только не возражал, но и поддержал этот желание василевса принять на службу несчастных. Даже позволил себе слухи об этом распустить, выставляя как не просто милость, а великодушие и в чем-то даже самоотречение. Все равно ему сдавать назад не осталось никакой возможности, вот и закреплялся в новом своем положении деловито и с умом…

Самым ценным приобретением Константина стало тридцать семь крепких мужчин, родом из русских княжеств на границы со степью. Бывших воинов из купеческих дружин, младших княжеских или удельных. Денег на их выкуп быстро не нашли. Посему и в Крыму держать не стали, этапировав по перекупщикам дальше.

Ценно.

Очень ценно.

Да, старая дворцовая стража теперь имела удивительный заряд веры и преданности после того ритуала. Но боевых навыков и физических данных они не имели никаких. А тут – такой подарок.

Следом шли мастеровые – двадцать восемь человек. Все простых профессий, без экзотики. Ну и женщины, точнее, девушки в числе тридцать двух персон. Совсем молоденькие. Почти все миловидные горожанки, взятые сюда явно после какого-то отбора специально для продажи в сексуальное рабство. Их даже готовить начали еще в Крыму.

Император же рассудил иначе. У него во дворце остро не хватало рабочих рук и порядка. А также имелась целая толпа «бесхозных» мужчин. Поэтому он трудоустроил их как служанок. Чтобы и по кухне, и по стирке, и по уборке помогали, ну и за садом хоть кто-то уже стал ухаживать…

Получилось много лишних ртов.

Больше чем на треть увеличивалась численность двора. Но государь это мог себе позволить. Теперь.

Изначально, когда Константин заехал во дворец, ситуация с деньгами выглядела плачевной. На его содержание выделялось около семидесяти пяти дукатов ежемесячно, с которых кормилось сотни полторы человек[1]… Притом плохо. Очень плохо. Из-за того, что приличную часть этой суммы умудрялись разворовывать. Поэтому служивые и занимались всяким. Выживали.

Наведение порядка позволило стабилизировать ситуацию.

Да, дворец все еще находился «в черном теле», и сам император был вынужден крепко фильтровать выбор продуктов, но уже жить стало можно.

Потом появился Николаос по прозвищу Скиас.

Тот самый контрабандист.

Он довольно быстро сжег своим оборотом аванс, выданный тканями первоначально, и стал платить монетой. По двадцать пять дукатов. А к осени, завязав с контрабандой, перешел к другим, более чистым делам, которые проворачивал под наставлением и приглядом Константина. Через что не только сохранил, но и у увеличив немного выплаты.

Следующим слоем проступало производство аптечных настоек. В одном из ранее заброшенных корпусов были развернуты три линии с перегонными кубами, где на начало октября уже перерабатывали почти все винные отходы города. И даже поставили первые бочки с бражкой на испорченных фруктах. Что давало уже сейчас порядка восьмидесяти дукатов ежемесячно. А рядом, в том же корпусе, возились с производством ароматических масел перегонкой. В первую очередь из мяты, но не только. Тем же персоналом «самогонщиков».

И тут ситуация выглядела куда интереснее.

Да, пока они накапливались в ожидании покупателя, но перспективы выглядели просто волшебными. Позволяя в перспективе двух-трех лет выйти на годовой доход в районе десяти-двенадцати тысяч дукатов ежегодно, опираясь исключительно на местное сырье. То есть, то, которое собиралось внутри города и в ближайшем пригороде: мяту, розу и прочее…

Что примечательно, Константин развернул выпуск лекарственной настойки и масел на деньги, которые привез с собой в Константинополь. И там еще осталось. А сто дукатов, полученных от Джованни Джустиниани за пробную партию ароматических масел, он пока не трогал, как и добытые из клада.

Теперь же, когда эпарх сделал перерасчет, он получил СОВСЕМ другие перспективы и возможности[2]…

Трофеи же…

Первым дело, еще там, в захваченной усадьбе Константин апеллировал к старинному обычаю, согласно которому все они считались собственностью императора, а распределение рассматривалось как милость.

Потом разделил на доли. Опять же «по старине». Взяв себе, как императору, десятую часть. Меньше было попросту нельзя без урона чести. Эпарху назначил – двадцатую долю. Все остальное поделили на равные доли между всеми бойцами. И своими, и эпарха. Держа в уме, что раненым требовалось выделить две доли, а семьям погибших – пять.

Дальше он провел с Николаосом Скиасом оценку.

Реализовал.

На удивление быстро. Благо, что «перстень» был вынужден держать в особняке много ликвидных товаров, которыми ему платили, и он рассчитывался. Так что ушли они «в одно касание» с некоторым дисконтом. А остальное… удалось раскидать по разным городским торговцам.

Ну а потом, собрал всех участников на плацу в дворцовом комплексе Влахерн, и наградил. Лично. Из рук в руки. Живыми деньгами. Специально для того, чтобы избежать ругани и обид, почти неизбежных при дележе обычного имущества.

И вот прямо сейчас он сидел в кабинете и вел подсчеты, пытаясь прикинуть бизнес-план по переработке шелка. Потому как итальянец не спешил… обещался, но по какой-то причине медлит… Денег же в теории хватало. Впритык. Наверное…

Раздался стук в дверь.

– Кто там?

– Государь, – войдя, произнес слуга, – к вам посетитель. Лукас Нотарас.

– Да неужели? И откуда это нам такого красивого дяденьку замело? – добродушно поинтересовался он на русском.

Слуга выпучился не понимая.

– Зови, говорю.

Минут через пять мегадука зашел в кабинет император. Относительно просторную, чистую комнату, лишенную пышности. И даже в чем-то пустоватую. Только стол, кресло, пара сундуков и два стеллажа…

Стеллаж.

Лукас невольно глазами впился именно в него, а не в хозяина кабинета. Ибо там стояли толстые тома старых книг с многочисленными закладками, торчащими из них. А на корешках их отчетливо читалось[3]: «Notitia Dignitatum», «Epitoma rei militaris», «Strategikon», «Tactica», «De Administrando Imperio» и другие. Фактически – золотое наследие Восточной Римской империи, включая многотомник «Corpus Juris Civilis». А рядом, чуть выше два томика Гая Юлия Цезаря «Commentarii de Bello Gallico» и «Commentarii de Bello Civili», сочинение Октавиана Августа «Res Gestae Divi Augusti» и иные. Всего совокупно порядка сорока книг, вбиравши в себя практически все зерно, суть и смысл римской мысли от Катона Старшего до Георгия Гемиста Плифона.

Большая часть этих книг, как это ни странно, нашлась во дворце. В несколько обветшавшем виде, но все же. Максимум обложку ободрали, но Константину это было без разницы. Он читал. Он впитывал местные традиции и обычаи. Он искал пути и решения… заодно знакомился с совершенно непривычными ему сферами деятельности.

– Вы пришли одолжить книгу, чтобы было что почитать? – чуть игриво спросил Константин, видя ступор на лице визави. – Рекомендую начать с сочинений Гая Юлия Цезаря. Как по мне – очень увлекательно изложено.

Лукас перевел взгляд на императора.

Пару раз хлопнул глазами.

И обмяк, буквально стекая на стул возле стола.

– Вам плохо?

– Анна… дочка… – прошептал он.

– Что Анна? – постарался сохранить максимальное спокойствие Константин, но внутри он напрягся и явственно встревожился. – С ней что-то случилось?

– Пираты. Ее захватили пираты.

– Что⁈ – повысив голос, переспросил император.

– Я же ее тогда на эмоциях отправил в Венецию, к жениху Феодоры. Спохватившись, попытался ее вернуть, но корабль так и не догнали. Потом искали, так как в Венецию он не доплыл. Думали – крушение. Прошли по всем прибрежным поселениям, но никаких концов. Пока мои партнеры не сообщили, что мою дочь видели в Александрии.

– Дурак… – тихо процедил Константин, в упор глядя на этого человек. – Какой же вы дурак.

– Хуже, – обреченно ответил Лукас.

– Они знают, что она беременна от меня?

– Можете не сомневаться. В городе их людей хватает. Думаю, что они ее отсюда и вели. Напав при первом удобном случае.

– И что они хотят? Точнее, сколько?

– Не знаю, – развел руками Нотарас. – Они со мной пока не связались.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Если бы это были османы, то они уже вышли на связь.

– Думаете?

– Да. Османам нужно нас ограничить. Поэтому они сообщили бы нам как можно скорее о наличии у них заложника. А потом начали выкручивать руки.

– Тогда кто?

– Мамлюкам это тоже не нужно. Мы – заноза в заднице османов, которые им враги. Так что совершенно точно ни султан, ни кто из его окружения на это не пошел бы.

– Но она все же в Александрии. – возразил Нотарас.

– Это так. Но разве к этому городу имеют доступ только их купцы?

– Венеция или Генуя? – чуть напрягшись, спросил Лукас.

– Да. И у них обоих есть мотив. Если до Венеции дошли новости о моем желании организовать в Константинополе переработку шелка, то они попытались бы его сорвать. Хотя это напрямую сложно. Во всяком случае, вот так.

– А Генуя? Им-то оно зачем?

– По той же причине. – равнодушно улыбнулся Константин. – Если они дадут мне большой кредит, то я буду многие годы его погашать. Из-за чего прибыль вся окажется у них в руках. Это довольно обычные игры с долговой формой рабства.

– И как понять, кто это сделал? С кем нам связываться?

– Первый слой: – произнес Константин. – Кому это выгодно? Османам, Венеции, Генуе и нашим некоторым дельцам. Но османов мы отсеиваем, так как похитители медлят. Вероятно, с целью заставить нас нервничать и набить цену. Так?

– Да, наверное, – осторожно кивнул Лукас.

– Второй слой: – продолжил император. – Кто мог? Наши дельцы тут сразу отсеиваются по очевидным причинам. Кораблей и дерзких команд у них попросту не имеется. Да и вообще они слишком мелкие сошки для таких игр. Более того, после недавней резни, они почти наверняка позволили ей убежать. От греха подальше. Или как-нибудь образом спасли. Но нет. Медлят. Хм. А пираты… пираты… Почти все в Мраморном море – это османы. В Эгейском море работают в основном генуэзцы на севере и венецианцы – на юге. Дальше и в Адриатике – почти что строго Венеция. Верно?

– Верно, – кивнул Нотарас. – Получается Венеция с Генуей и могли, и имели интерес?

– Да. А теперь ответьте мне. Ваши люди недавно были в Венеции, почти наверняка они собирали слухи и много чего слышали. Что там про меня говорят?

– Ничего серьезного. Новости туда доходят с изрядным опозданием и сильно… хм… смягченные. Так что они сейчас обсуждают еще суд у Софии. Самый первый.

– Вот как? Я думал, что они более внимательны к информации.

– Наши внутренняя возня в лучшем случае заботит их бальо в Галате. В саму же Венецию проникают лишь громкие и очень важные вещи. Возню они предпочитают обсуждать лишь свою и ближайших соседей.

– А кто, вы говорите, вам новость принес?

– Муж моей средней дочери, Елены, письмо прислал.

– Георгий Гаттилузио?

– Да. Брат вашей второй жены.

– Да? Серьезно? Хм. Интересно. А вы не помните, в городе были в этом время корабли Венеции?

– Не могу сказать.

– Вы что, до сих пор не подняли записи порта? – удивленно переспросил император, глянув на Нотараса, как на нечто удивительное… чудное… и быть может, даже глупое. – Там же поставка воды, еды, учет работы грузчиков с носильщиками и сбор за постой у причала. Там же все. Там же, по сути, разгадка может быть.

Лукас встал. Вскочил даже.

– Стой! – он замер. – Никому ни слова. Просто забери учетные книги и принесите сюда.

И коротко попрощавшись, буквально вылетел за дверь.

Император же подошел к окну. Чтобы воздуха побольше. И начал думать, обдумывая ситуацию.

Принц Орхан мог бы написать султану мамлюков. Но смог ли тот действовать осторожно? Вопрос. Попросить прикрыть поисковую команду, позволив ей тихо войти в город? Это реально. Одна беда – кого послать?

Даже не беда – просто катастрофа!

Есть верные, но их уровень мышления и навыков критически недостаточен. А прочие… с ними есть сложности. Бывших славянских дружинников? Можно. Но ситуация явно не меняется.

Нужна голова.

Нужна мозг.

А с этим беда. Метохитес справился бы, но он уже не молод и хорошо известен. Узнают. Все тут же сорвется. Да и самому не поехать по той же причине…

Константин скривился и потер золотой перстень со знаком «Ω» на черненом поле. Не Жилиман… он совсем не Жилиман. Но и здесь не Боги Хаоса.

[1] Оценка затрат на питание. Грань выживания: 0,18–0,25 дуката/месяц. Скромная еда: 0,30–0,55 дуката/месяц. Лучше среднего (регулярно рыба/сыр/вино): 0,6–1,0 дуката/месяц.

[2] От города 405 дукатов, 35 – от Николаоса, 80 – от настоек. Итого: 520 дукатов, вместо 75 на старте.

[3] В те годы не было традиции писать на корешке название, поэтому их наклеил сам Константин, чтобы легче ориентироваться.

Часть 2

Глава 10

1449, ноябрь, 7. Эдирне (Адрианополь)

Султан отпил маленький глоток изумительного кофия. И поставил чашечку на стол.

– До меня дошли слухи, что эти греки опять что-то устроили? – произнес он, глядя в окно.

– Они постоянно что-то устраивают, повелитель, – почтенно поклонившись, ответил великий визирь Мурада IIЧандарлы Халил-паша.

– Что тебе известно о новом… василевсе, – с презрением и оттенком усмешки, произнес султан. – Говорят, он сильно поменялся.

– Ваш вассал пытается стать чем-то большим. – уклончиво ответил визирь. – Но, как мне докладывали, только обострил ситуацию в городе.

– Ты говоришь очень обтекаемо, – с нотками холода в голосе сказал султан, нехорошо глянув на собеседника.

– Я просто не хочу смущать вас той бессмыслицей, которую этот наивный, но дерзкий человек устроил. Она громкая, но пустая.

– Ты отказываешь мне в праве самому решать, что пустое, а что нет? – с растущим раздражением выгнул бровь Мурад II.

– Нет. Ни в коем случае. Первым делом Константин устроил судилище. Притащив каких-то воришек на площадь перед Софией. И провозгласил, что отныне воровство – святотатство, а вымогательство или дача взяток – соблазнение верных. После чего казнил обвиненных. Рядом с храмом. Вызвав немалое раздражение местного духовенства.

– Занятно, – голосом опытного энтомолога произнес султан, раздражение которого ушло почти мгновенно. – И что же? Чем все это закончилось?

– Войной между Константином и уважаемыми людьми города. В основном на уровне уличных слухов. Хотя кровь, конечно, пролилась.

– Толпа подралась?

– Нет. Кто-то попытался подкупить людей Константина и украсть его инсигнии. Говорят, что там была даже погоня и драка. Но он сумел поймать воров. А потом сгорела одна из усадеб эпарха, в которой стояли его люди.

– Эпарх обвинил Константина?

– Никто никого не видел. Деметриос даже заявил, будто бы это все сделали под шумок его союзники, чтобы ему напакостить. Что весьма возможно. Там тот еще клубок змей.

– Что-то еще?

– Скандал с Афоном, которого Константин подставил под всеобщее осуждение. И вылазка к Никифору. Да, тому самому. Его убили. Рабов освободили.

– Убили? – удивился султан.

– Константин все острее борется за власть в городе. И там становится все горячее. Афон же все злее. Тем более что про самого Константина слухи ходят один дурнее другого. Очень упорные и устойчивые. Будто бы глаза светятся. Будто бы алхимик. И иное.

– Думаешь, пустое?

– Да, повелитель. Вздор.

– А что Афон? Ты говоришь, что он злится. В чем это выражается?

– В разброде внутри. Кто-то, опасаясь вашего праведного гнева, предпочитает помалкивать. Ибо не дело духовенства лезть в дела власти. А кто-то порывается…

– Но сдерживается?

– Ума хватает.

– Славно, славно, – покивал Мурад. – Пожалуй, этот горячий рубака делает все даже лучше, чем я думал. Если все так пойдет дальше, то они сами себя сожрут.

– Да, повелитель. – поклонился Чандарлы Халил-паша. – Но…

– Что?

– Есть люди, которым нравятся эти глупые выходки Константина.

– Их много?

– Нет. Если не считать толпы.

– Тогда это неважно. – отмахнулся Мурад. – Толпа же переменчива…

* * *

Император спокойно и, казалось, равнодушно, смотрел перед собой. Напротив него с некоторым смещением влево и право располагались Лукас Нотарас и Деметриос Метохитес.

Они снова были в одной упряжке. Только теперь тянули другую телегу… потяжелее и поопаснее…

– Три генуэзских корабля и два венецианских. – произнес Метохитес. – С тех пор больше не заходили. Это нам ничего не дает.

– Чем они торговали?

– Рабами. Все.

– Ситуация Буриданова осла, – вяло улыбнулся Константин.

Эти двое нахмурились.

Высказывание французского философа XIV они явно не знали, поэтому император пояснил.

– Это ситуация, в которой осел не может выбрать куда ему идти, потому что две одинаково вкусные морковки находятся от него равноудаленно.

– Анна не морковка! – воскликнул Нотарас.

– Вы мне лучше расскажите, как ваш родственник узнал о том, что Анна в Александрии.

– Не знаю, – пожал плечами Лукас. – А разве это важно?

– О! Это очень важно. Вы понимаете… султан не должен знать о ее нахождении в городе, иначе вмешается. И уж будьте уверены – головы полетят в большом количестве. Он осторожен в политике и осмотрителен, а такие выходки подставляют его. Поэтому Анну привезли тайно и также тайно держат. Так?

– Без всякого сомнения, – вместо Лукаса ответил Деметриос.

– У нее есть определенный статус. Она дочь одного из самых влиятельных и уважаемых мужчин Константинополя. В ее жилах течет кровь Палеологов, пусть и боковой ветви, но это мало что меняет. Кроме того, она беременная возможным наследником престола.

Лукас чуть вздрогнул от последних слов, а потом кивнул, словно не то – принимая их, не то – смиряясь. Метохитес же чуть-чуть холодно усмехнулся, заметив эту реакцию. Император же продолжал:

– Это значит, что едва ли ее разместили в хлеву или в бедном доме. Она – дорогой заложник, за которого можно получить многое, да еще в таком статусе. Почти наверняка она будет держаться в дорогом доме христианина. С последним не уверен, но скорее, всего. В таком, чтобы имелась женская половина и можно было ее растворить среди других женщин, выдавая за родственницу, приехавшую погостить.

– И вас интересует, откуда узнала о ней семья Гаттилиузо? – чуть подавшись вперед, спросил Деметриос.

– Почти. Скорее – какая и доля, и степень участия. Ибо никто случайный не смог бы узнать о нахождении Анны в Александрии.

Лукас замер, посерев лицом.

– Значит, Генуя?

– Дом Гаттилиузо тесно связан с Джустиниани. Они старые партнеры. А именно Джустиниани хотели пригласить в историю с переделом шелка. И судя по всему, не хотят делиться…

В этот момент за дверью послышались быстрые шаги. Слишком быстрые. Кто-то почти бежал.

Все трое невольно обратили свой взор к двери. А император еще до того, как постучались, громко произнес:

– Войди!

Легкое замешательство.

Дверь открылась, и на пороге оказался дворцовый страж со смены на воротах.

– Государь, беда.

– Что случилось? Рассказывай.

– Прибежал мальчишка от Николаоса. Он говорит, что у Святой Софии монахи проповедуют.

– Кто? – максимально равнодушно поинтересовался Константин.

– Афонские монахи.

– Это очевидно. Из какого монастыря?

– Хиландара[1]… – несколько растерянно ответил мужчина.

– И что они говорят?

– Да странное что-то… – пожал он плечами, а просто протянул листок, что держал в руках.

Император принял его и начал читать в слух:

' Братья и сестры! Мир стоит на краю! Не мечами побеждаются царства и не хитростью человеческой спасаются грады, но только лишь страхом Божиим и чистотой сердец!

Есть ревность в правде и есть ревность, что от гордыни! Есть суд Божий и есть суд человеческий, прикрытый именем закона.

Многие ныне украшают себя знамениями, говорят о древних законах, возглашают имена василевсов минувших, но сердца их не сокрушены и не открыты небу.

Но отца наши не безмолвствовали, когда цари впадали в заблуждение. Они шли с молитвой на устах, освещая путь, будто свечой. Ибо без благословения молитвы всякая власть – прах.

Если же кто скажет: мне не нужно благословение, мне достаточно силы и закона, то пусть вспомнит – ибо так начинались падения держав, сгоревших в гордыне своей…'

– Это катастрофа! – чуть хрипло произнес Деметриос, лицо которого побледнело.

– Едва ли. – добродушно ответил император, даже немного позволив себе хохотнуть.

– Вы думаете? – переспросил Метохитес, видя предельно странную реакцию императора. – Они ведь начали проповедь против вас!

– Чьим вассалом является Афон? В чьей юрисдикции действует? Вы уверены, что этот сюзерен спрашивает их благословения?

Эпарх завис переваривая.

Мгновение.

И на его лице расплылась очень многозначительная улыбка.

– О чем вы говорите? – нахмурился Лукас.

– Спасибо, – произнес император, обращаясь к стражнику. – Пусть мальчишку, что принес известие, сытно накормят и дадут дукат. Ступай.

– Что происходит? – нахмурился мегадука.

– Друг мой, – почти отеческим тоном спросил Константин, – вы знаете, что такое «центр легитимации»? Нет? Это очень просто. Это когда какой-то человек или организация заявляют свое право на признание чьей-то власти на некоей территории. Как Папа, например.

– Ох йо… – схватился за голову Лукас, осознав момент.