Текст книги "Шанс (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

– Какие-то конкретные дома? – наконец, после почти двух минут молчания, произнес Джустиниани.

– Ну же, мой друг, вы серьезно думаете, что в таких делах нужно выкладывать сразу все карты на стол? – добродушно улыбнулся император. – Но я думаю, вы сможете использовать сказанное мною, чтобы компенсировать нежелательные последствия.

– Я попробую.

– И да, если так станется возможным, передайте этим… хм… последствиям, что Римская империя с благодарностью примет их пожертвования. Не корысти ради, но лишь для защиты торговли и ремесла в этом сложном и опасном месте. Мечи, арбалеты, доспехи, железо, зерно, ткани… деньги, наконец.

– Кхм… – кашлянул Джованни, явно ошалевший от этих слов, а потом хохотнул и широко улыбнулся.

– А если слухи об этих бумагах только слухи?

– Я больше скажу, мне и самому хотелось бы, чтобы это было просто пустой, досужей болтовней. Но наши желания не всегда находят удовлетворение. Особенно после всей этой крайне неосторожной возни… ну вы понимаете…

Джованни натужно улыбнулся.

Он смотрел в это наиграно заботливое лицо, но видел лишь взгляд холодных, безжалостных глаз. Врал ли император? Может быть. А если нет? А если действительно такие бумаги есть? Ведь чего только отдельные мерзавцы не творили? Взять хотя бы его родичей, которые организовали похищение женщины Константина…

– Попробуйте, – произнес император, разрывая затянувшуюся и не самую приятную паузу и протягивая Джованни небольшую совершенно невзрачную костяную коробочку, которая лежала на столе, все переговоры.

– Что это?

– Морозная соль.

– Что? – спросил он и открыл.

Там лежали какие-то кристаллики, которые действительно напоминали соль.

– Возьмите один на язык. Но не увлекайтесь. Чуть-чуть совсем.

Итальянец понюхал ее, отчетливо ощутив сильный, свежий и холодный запах. Словно концентрированная перечная мята с бодрящим таким «морозным» ароматом, что вызывал ощущение чистоты и прохлады. Во всяком случае, никакого негатива. Сильно, но позитивно.

Он выбрал кристаллик поменьше и осторожно взял его в рот.

– М-м-м! О-о-о! – оценил Джованни.

– Это – тоже мой товар. Дорогой. Очень дорогой. Но я полагаю, он будет востребован у мамлюков, в Персии и, быть может, в Индии.

– О, будьте уверены! – оживленно воскликнул Джованни. – Сколько вы за нее хотите?

– Много. Но вы, я полагаю, возьмете больше… – ответил император и улыбнулся.

В ходе экспериментов по перегонке мяты Константин заметил, что лучше всего spiritus выходил при максимально нежном и деликатном режиме, давая легкое, ароматное масло. Если же повысить температуру, то получался… «второй отжим» что ли. Куда менее приятный. Поэтому, продумывая свою бизнес-идею с маслами, он решил не смешивать их в один продукт, продавая, как два разных масла – подороже и подешевле.

Почему нет? Не пропадать же добру?

Однако Джованни не спешил. И император, опасаясь порчи масла, поместил в его холодную воду. В подвале – рядом с одним из крепостных колодцев. Благо, что никаких сложностей в этом не было – ибо масло хранилось в больших стеклянных бутылках с герметичной укупоркой.

И тут случилось оно – чудо.

«Второй отжим» сначала помутнел, а потом в нем начали выпадать на дно белые кристаллы. Император их приметил. Понюхал. Попробовал на вкус и обалдел, поняв, что он совершенно случайно получил какую-то соль из мятного масла. «Морозную», как он ее окрестил. Нужно же как-то этот товар назвать? Ведь уникальный, эксклюзивный. Его можно было загонять по совершенно астрономической цене как на западе, так и на востоке. Жаль только оседало его совсем не много[3]…

Мятного масла еще в регионе не бытовало.

Не то, что его не могли делать. Просто… по какой-то причине не делали. Император специально осведомился у итальянских аптекарей. В этом 1449 году с ароматическими маслами вообще было скверно. Всего четыре местных вида и розовое из Персии в исчезающе малом количестве.

Что позволяло ему рассчитывать на максимальные доходы в районе хотя бы десяти-двенадцати тысяч дукатов. Для начала. До начала целенаправленной культивации водяной мяты и скупки ее по округе.

Без учета морозной соли.

С ней… с ней он просто не мог себе даже представить платежеспособность рынка элитного потребления. Во всяком случае, в таком сегменте.

Джованни, судя по всему, тоже.

Вон какое лицо сложное стало. Думал. Да что думал – словно вскипал умом, пытаясь оценить масштаб успеха… или трагедии.

Так или иначе, Джованни взял масла обоих видов на тысячу дукатов и… полкило морозной соли на еще четыре тысячи. Больше у него просто денег с собой не имелось. И Константин сделал ему огромную скидку, как другу и союзнику, дабы компенсировать расходы на изучение рынка…

Два дня спустя Джованни Джустиниани Лонго добрался до Хиоса.

Мрачный.

Загруженный.

С кругами под глазами от недосыпа.

– На тебя скверно действует этот тухлый город, – смешливо фыркнул Андреоло Джустиниани, когда увидел его.

– Что случилось? – махнув рукой на Андреоло, спросил Галеаццо, который еще никогда Лонго в таком состоянии не видел.

– У меня три новости, – произнес Джованни, проходя и устало садясь в кресло. Как есть. Усталый и грязный с дороги.

Андреоло хотел было что-то вякнуть про меч, но Галеаццо на него ТАК зыркнул, что его замечание застряло у него в горле. Меж тем Джованни продолжил.

– Первая новость – ужасная. Вторая – кошмарная. Третья… это насмешка фортуны, но в целом – светлая и добрая. С какой начать?

– Давай по порядку.

– Хорошо, – равнодушно ответил Джованни. – Он все знает.

– Что «все»? – напрягся Галеаццо.

– Он знает, что Анну похитили мы.

– И ты не в кандалах? – удивился Андреоло.

– О!.. Ты верно еще не понял, у кого ты украл нечто ценное?

– Ты опять нагнетаешь? Может, хватит?

– Нет, ты точно дурак. – покачал головой Джованни. – Как ты можешь о чем-то судить, если в этом не разбираешься?

– Я дурак⁈ А ты трус. Испугался эту пустышку!

– ЧТО⁈ – рявкнул Джованни, вскакивая и хватаясь за эфес. – А ну-ка повтори, кто я.

– ТИХО! – заорал Галеаццо. – ВСЕ УСПОКОИЛИСЬ!

– Я собираюсь… – начал было возмущаться Андреоло, но тут получил оплеуху. Такую добротную, выписанную от души. Из-за чего он аж пошатнулся и чудом не упал.

– Ты оспариваешь мое право? – холодно процедил глава дома.

– Нет, – хмуро ответил Андреоло.

– Рассказывай. – повернувшись к Джованни, приказал Галеаццо. – Как он нам угрожает?

– Конкретно нам – никак. Но помнишь историю про клад Ангела?

– Разумеется.

– Там оказались очень опасные бумаги тамплиеров. Например, ведомость для Салах ад-Дина, в которой наместник Сирии сообщает о количестве паломников-христиан, проданных в рабство итальянскими купцами.

– Итальянскими? – нахмурился Галеаццо.

– Константин не стал называть конкретные дома. Даже города. Видимо, там сущая катастрофа. Ты понимаешь, ЧЕМ эта презренная бумажка грозит Генуи и Венеции? Не нам с тобой и не этому… – скривился Джованни, глядя на Андреоло.

– Это не обман?

– Нет. Ты не так спрашиваешь. Что будет, если ЭТО не обман? Ты готов к этому? Мы готовы? А Генуя? Нас же попросту сожрут.

Повисла вязкая пауза.

– Он зажился на этом свете, – процедил Андреоло, все еще потирая щеку, на которой расплылось большое красное пятно.

Галеаццо устало на него посмотрел.

Молча подошел.

И без замаха ударил под дых.

– За что? – прохрипел он.

– За дело. Ты уже подставил не только весь наш дом, но и всю Геную под удар.

– Но… если он сдохнет, как он навредит?

– Это слишком очевидный ход. А что, если документы не у него? И этот кто-то, узнав о смерти Константина, отправится в гости к Папе? Ты готов к таким рискам?

– Ты демонизируешь его! – выкрикнул Андреоло и почти сразу получил новый удар. В этот раз пинок ногой в живот.

– Джованни общался с ним и посчитал очень опасным человеком. Даже не змеей, а драконом. А он в людях разбирается. В отличие от тебя. Зря я тебя послушал и поспешил с этим похищением. Очень зря. Мы из-за тебя вляпались в крайне скверную историю.

– Император сказал, что… хм… постарается не дать этой бумаге хода, если мы начнем оказывать городу помощь. Помогая доспехами, оружием, металлом, тканями и прочим. Исключительно ради укрепления торговли и ремесла.

– Мы? Род?

– Мы, то есть, итальянские торговцы. Повторюсь, он не назвал родов. Что говорит об участии и Генуи, и Венеции.

– Проклятье… – процедил Галеаццо и еще раз пнул ногой Андреоло. – Сколько? Сколько он хочет?

– Он не сказал. Нам самим это нужно решать.

– Дурные новости ты принес. Дурные. – покачал головой глава дома.

– Нам очень повезло, что он дракон, а не белка-истеричка. Потому что в этом случае эти бумаги УЖЕ были бы в Риме.

– Пожалуй, – фыркнул раздраженно Галеаццо. – А что там с третьей новостью?

– Вот, – произнес Джованни, доставая костяную коробочку. – Попробуй это. Только бери чуть-чуть совсем…

[1] Хус (греч. Χοῦς) – главная винная мера 3,0–3,3 л. Использовалась для продажи вина, налогов и учета.

[2] 50 000 хуса это примерно 175 000 л 20% настойки из 500 000 л скисшего вина.

[3] Из 1 тонны свежей мяты местных сортов (преимущественно Mentha spicata, Mentha longifolia и Menthaaquatica) получалось около 1–3 кг эфирного масла: 0,6–22 кг «легкого» и 0,3–12 кг «тяжелого». Кристаллы «морозной соли» выпадали редко и мало: от следов до 100–200 г с тонны. В Константинополе и его округе (1 день пути) можно было за год заготовить около 50–300 тонн местной мяты, что задавало годовой потолок мастерской: 30–660 кг «легкого масла», 15–360 кг «тяжелого» и до 60 кг «морозной соли». В Mentha piperita (мята перечная) выход ментола был бы выше, но она почти не культивировалась в регионе (садовая, дико не росла). А Mentha arvensis, в которой много ментола, в XV веке растет только в Юго-Восточной Азии.

Часть 3

Глава 3

1449, декабрь, 25. Константинополь

Раннее утро.

Император с целой процессией подходил к Святой Софии.

Впереди шел он сам – василевс и автократор. За ним Иоанн Иерархис, Георгий Сфрандзи, и следом два десятка бойцов дворцовой стражи. Самые крепкие, адекватные и подготовленные. Все в приличной одежде, соответствующей статусу.

Публично – никаких доспехов.

Но то – публично.

Под верхней одеждой каждый из них нес кольчугу, включая императора. Не бог весть какую, но от тычка кинжалом под ребра или подмышку она точно должна была защитить. Константин раскошелился. Мог себе позволить выделить дукатов двести на такие изделия, выкупив партию в двадцать пять штук.

Для начала.

Так-то на будущее требовалось завести своего мастера или даже нескольких, чтобы делать специальные кольчуги под одежду из особо мелких колец. Легкие и удобные для ношения. Но дающие фундаментальное преимущество перед теми, на ком такой защиты не имелось.

И вот – храм.

Величественный и дряхлый. Словно древний великан, восставший после долгой и изнуряющей болезни.

– Государь, – обозначил поклон патриарх, который вышел встречать Константина.

– Вы бы хоть фасад в порядок привели. – тихо произнес император, специально так, чтобы его слышал лишь адресат.

– Денег хватило только на то, чтобы возле алтаря все почистить да укрепить сыплющуюся штукатурку с фресками, – виновато понурившись, ответил Григорий. Тоже шепотом.

– Ладно, – словно нехотя кивнул Константин. После чего наклонил голову для принятия благословения…

По римским законам все храмы принадлежали империи, хоть и находясь в управлении церковью.

Формально.

И в теории именно император должен был выделять деньги на их содержание. Но в свое время поступили иначе и начали выделять церкви земли с налоговыми льготами для хозяйственной деятельности, чтобы она могла содержать храмы и клир. В эту же копилку шла и помощь общин в виде вкладов и пожертвований, которые также оставались полностью в руках церковного аппарата.

Куда уходили эти средства? Вопрос.

Что доходило до патриархата? Тоже вопрос. Он ведь, по идее, должен был консолидировать в своих руках финансовые ручейки со всех Балкан и Анатолии. Минимум.

Ответы на эти вопросы императору не нравились, потому как в который раз все упиралось в монашество и критический перекос модели. Все это выглядело, как какой-то доминант «древнеегипетского духа», если так можно выразиться. Когда все доступные ресурсы тратились на задачи ухода от жизни, мира и реальности в мечту о загробном успехе и благополучии…

Внутри было свежо и сыро.

И пусто.

Большой праздник же… а этот кафедральный храм не удалось заполнить даже на треть.

Служба началась и степенно пошла своим чередом.

Император же, механически следуя за ней и выполняя все необходимое, слушал храм… людей. И это был не досужий интерес.

Несмотря на растущее противостояние с Афоном, ситуация не была такой уж однозначной. И если Хиландар выступал полюсом растущего противостояния, то Ватопед, наоборот, все сильнее тяготел к сотрудничеству. Он и предупредил, что готовиться какая-то скверная проказа на Рождество.

Без деталей.

Поэтому император и поспешил с закупкой кольчуг.

И вот теперь, стоя в храме, Константин пытался понять: когда и что начнется? Откуда «прилетит» угроза и какой она окажется?

Минута текла за минутой, но ничего не происходило.

Служба дошла до чтения Апостола.

И ничего.

Перешли к выдержке из Евангелие.

Опять спокойно.

Патриарх поднялся на амвон и обратился к народу с проповедью. Стандартной. Обычной. Ожидаемой.

И тут кто-то крикнул из дальнего нефа:

– Еретик!

Ему отозвался другой голос с противоположной стороны:

– Униат!

И завертелось.

Начались выкрики. Толчея.

– Ун-ди́-кв-э сэр-ва́-тэ[1]! – не очень громко, но отчетливо скомандовал Константин. И стоящие рядом с ним дворцовые стражи пришли в движение.

Быстро.

Слаженно.

Практически слитно.

Секунд восемь, может, десть – и вокруг императора образовалась «коробочка» из бойцов. Каждый из которых стоял в стойке и был готов принять удар и вернуть ответ… кулаком.

Ну как кулаком?

Кастетом.

Их по заказу Константина отлили из бронзы, сделав ударную часть мягкой и вязкой через подлив свинцовой подушки.

Оружие же оставалось в ножнах.

– Пэр-ку́-тэ! – скомандовал император.

И бойцы размеренными шагами двинулись в сторону двери. Буквально продавливая волнующуюся массу людей. «Отоваривая» с кастета людей лишь по мышцам, отбивая их. Чтобы больно, но не фатально.

Ситуация же быстро выходила из-под контроля – и толпа закипала все сильнее.

– В правый неф, – скомандовал Константин.

Иоанн Иерархис начал командовать, направляя «коробочку» туда, где плотность людей была сильно ниже.

Минута.

И тут Константину показалось, что кто специально смещает толпу следом. Хотя явных выкриков против императора не звучало. Да и вообще – не прослеживалось управление. Скорее какая-то форма самоподдерживающегося хаоса. Когда один человек толкнул другого и тот, задетый этим, пытался толкнуть или ударить своего обидчика. И этот хаос словно бы искал себе точку притяжения, смещаясь следом. Будто одинокая фекалия, устремившаяся за пловцом в пруду.

Мгновение.

Император огляделся, оценивая обстановку. И тут заметил у рассохшейся деревянной перегородки почти что отвалившийся медный лист облицовки. Явно с ремонта и установленный небрежно, чистый, закрывающий прореху в чеканном полотне.

Хмыкнув, он остановил «коробочку».

Отодрал этот кусок облицовки перегородки. Благо держался он буквально на честном слове. И свернув из него рупор, крикнул что есть мочи:

– ОСТАНОВИТЕСЬ!

Направляя свой импровизированный рупор в сторону главного купола под углом градусов в тридцать пять – сорок. Специально, чтобы его голос пронесся над головами.

Сработало.

Вон – люди аж присел, словно внезапно прослабило. И заозирались, пытаясь понять, откуда донесся этот голос.

«Коробочка» же, пользуясь всеобщей растерянностью, быстро направилась к выходу. Пробиваясь через словно бы потерявшую хребет толпу.

Вышли.

Перестроились.

Слаженно. Как механизм.

И в темпе направились ко дворцу. Рисковать лишний раз и подставляться под удар провокаторов было слишком опасно. Они ведь могли готовить атаку во много слоев.

Но нет…

Ничего не последовало.

Служба прервалась. Растерянные и какие-то испуганные люди выходили из храма. Многим из них было очень стыдно за произошедшее. Как чудо этот крик может и не восприняли. Но уж точно, как Божье провидение или попустительство. Прелесть же никогда не бывает направлена на прекращение хаоса. Скорее наоборот – она разжигает его, как и страсти. Поэтому про нее и не думал никто. Даже сами монахи, обескураженные произошедшим.

Император же, быстро достигнув своего дворца, выставил наблюдателей и начал засылать в город «глаза» с «ушами» – слуг. И ждать наблюдая…

* * *

Полчаса спустя в усадьбе сторонников Хиландара

Комната была теплой, а огонь в жаровне горел почти без треска. Тихо. Уютно. Но люди, казалось, этого не замечали.

Они постарались как можно скорее покинуть храм, опасаясь последствий. Император отошел, но кто сказал, что он не мог вернуться с подкреплением? История с Никифором ясно показывала – Константин может быть и очень жестким, и крайне быстрым… если того пожелает. Вот и старались не подставиться.

– Говорите, – наконец произнес старый монах с сухим, суровым лицом.

– Толпа почти прижала императора и его людей в углу.

– И тут раздался глас…

– Что за глас? – переспросил этот суровый монах.

– Откуда-то сверху. Громкий.

– Что? – с немалым удивлением переспросил старик, которого не было там, в храме.

– Да. Казалось, что-то кто-то громко крикнул из-под купола.

– Да нет… ну кто оттуда крикнет?

– Вот! Мы там никого и не увидели.

– Тогда кто кричал? – уточнил старый монах.

– Не знаем. – нестройным хором ответили люди, держащие ответ перед ним.

– Громко?

– Громче человека.

Он напрягся.

– Просто крик? Или слова какие-то?

– Слова. Голос приказал остановиться. И люди остановились.

Старик уставился на них в полном смятении.

Он переводил взгляд с одного на другого, но все они кивали, подтверждая сказанное. Отчего ему становилось, казалось, физически больно.

– А что император?

– Немедля удалился. Молча.

– Он или его люди обнажали оружия в храме?

– Кулаками били сильно, то было, а ни ножа, ни меча какого не обнажили.

– Но кулаками… ох… – потер плечо, буркнув один из монахов. – Один раз меня приложили, так рука сразу и повисла плетью. Ох, сильны.

– Сильны? – немало удивился старик. – Мы ведь говорим про дворцовую стражу?

– Они изменились, – произнес один из отвечающих. – Я стоял на балконе и видел императора в начале этого волнения. Люди, что были с ним, очень слажено и быстро построились вокруг него коробом. А потом также слаженно передвигались, не теряя формы. Внутри с ним оставалось двое: Иоанн и Георгий, словно внутренний слой защиты.

– Чудны дела твои, Господи, – перекрестился старик. – И они правда били кулаком?

– Да.

– Неужели никто не пустил кровь?

– Несколько разбитых лиц случилось, но не людьми императора.

– Это имеет значение? Кровь в храме.

– Толпа в благоговейном трепете. Люди считают, что заступили черту.

– Но кровь ведь пущена! – продолжал упорствовать старик.

– После голоса это все не имеет значение. Люди охвачены страхом Божьим. Они молятся. Каются. Ругаются «крикунов».

– Голос… это не он крикнул?

– Крик раздался, когда он уже укрылся в правом нефе. И я его не видел.

– Никто из нас не видел, – произнес второй, и остальные закивали…

И только сейчас, переглядываясь и все это проговорив, они осознали всю картину целиком. И на душе им стало очень скверно… скорее даже легкий, но холодный и липкий ужас начал планомерно заполнять все пространство.

Комплексный.

И оттого, что кто-то узнает об их участии.

И оттого, что кто-то уже знал… а в углу висела небольшая икона, которой они, словно бы застеснялись…

* * *

В то же время, в Святой Софии

Толпа еще окончательно не разошлась. Но все одно – люди почти ушли из храма. Хотя оставшиеся наполняли его пространство странным и непривычным звуком. Какой-то жизнью, пусть еще странной и в чем-то юродивой.

Деметриос Метохитес стоял у стены правого нефа. Неподвижно. Скрестив руки на груди. И задумчиво глядел туда, где не так давно стоял император.

Тихо и как-то неуверенно подошел Лукас Нотарас. Во время службы он стоял рядом, а как все завертелось – толпа его оттерла. И не обошлось без неприятностей – вон, кто-то его «угостил» и на лице явственно проступал будущий синяк.

– Вы видели? – спросил он эпарха, понизив голос до шепота.

– Видел, – тихо и равнодушно ответил Метохитес.

– Это ведь был не голос сверху.

– Нет, – все так же спокойно произнес Деметриос, – не голос сверху.

Нотарас чуть поджал губы и, подавшись к Метохитесу, сказал:

– Я видел его руки. Он сорвал лист. Заплатку. Медную. С перегородки.

Эпарх медленно и степенно кивнул подтверждая. Лукас же продолжил:

– Свернул его… – Нотарас медленно подбирал слова. – В трубку. Или нет. В воронку? Проклятье! Я даже не знаю, как это назвать?

– А потом направил это, – продолжил за него Метохитес. – Не в людей, а в свод.

– Значит… это не…

– Да, это не «глас», – все тем же отстраненным голосом завершил его мысль Метохитес. – Но люди услышали это как требовалось… ему требовалось.

Нотарас потер лицо.

Выдохнул, шумно. Словно бы успокаивал дыхание. А потом уже громче спросил:

– Но как? Как он смог так крикнуть?

– Он выбрал место. Момент. Направление. И какое-то приспособление. Все остальное сделал человеческий страх. – ответил Метохитес, но не сразу, а подумав с полминуты.

– Но ведь кровь была. Люди дрались!

– Была, – согласился Деметриос. – Но не от его людей и не по его приказу. Это все видели.

После чего он впервые с момента разговора повернулся на Лукаса и посмотрел на него: прямо и тяжело.

– Понимаете? Это и есть главное. Он не дал им повода. Ни меча. Ни ножа. Ни крови от его руки.

Лукас нервно сглотнул комок, который словно застрял у него в горле.

– Но он ушел… Почему? Просто взял и ушел.

– Потому что говорить что-то не было нужды, – ответил Метохитес. – Он сделал ровно столько, сколько требовалось. Ибо любое слово могло разрушить то состояние, в которое впали люди.

Нотарас нахмурился.

– Вы так говорите обо всем этом, словно все было заранее им рассчитано.

– А вы сомневаетесь? – усмехнулся Метохитес. – Я прошелся по храму и осмотрел его. Здесь находился ближайший простой лист меди, закрепленный скверно. Почему он пошел сюда от амвона? Случайно?

– Тогда… – нервозно прошептал Нотарас, – Тогда он сможет повторить это снова?

– Не сомневаюсь. – ответил эпарх без промедления.

В этот момент они оба заметили приближающийся звук шаркающих шагов. Уже немолодая женщина подошла к иконе Спасителя и, упав перед ней на колени, начала достаточно громко благодарить за то, что он отвел беду, что спас от давки и смертей. Искренне. Настолько, что ни у Лукаса, ни у Деметриоса не возникло даже тени сомнений в этом.

– Я думал, – каким-то философским тоном, произнес мегадука, – что знаю, где проходит граница допустимого.

– Сегодня вы увидели, что ее там отродясь не было. – равнодушно констатировал эпарх. – Нам ее там просто рисовали.

А потом вновь повернувшись к Лукасу, спросил:

– Вы все еще думаете, что сможете переждать?

– Нет, – покачав головой, ответил тот. – Теперь – нет.

Метохитес чуть кивнул, принимая ответ. Лукас же добавил:

– Вот уж поистине Рождество. Я словно заново родился. И это… ужас как неприятно… и стыдно.

– Это хорошо. Значит, вы запомните этот день. Ибо сегодня, впервые за многие века город услышал не молитву… а приказ.

[1] «Ун-ди́-кв-э сэр-ва́-тэ» это «Undique servate», старая римская команда «Круговая оборона».

Часть 3

Глава 4

1450, январь, 17. Константинополь

Рождество отгремело.

Во всех смыслах этого слова. Ибо город еще долго переваривал случившееся. По-разному. Сложно. Но самым ценным стало снижение активности всяких провокаторов. Горожане очень болезненно восприняли ситуацию, возложив всецело вину на провокаторов.

Константин с превеликим удовольствием поддержал эту линию. Распуская слух за слухом о том, что выкрики безответственных болтунов могли привести к давке и многим смертям. И ни где-нибудь, а в самом главном храме.

Он раз за разом апеллировал к страху толпы.

Разному.

Пытаясь как можно крепче связать идею бунта и смуты с чем-то максимально неприятным для каждого горожанина лично. От банальной смерти и погромов до вопросов спасения.

Казалось бы – успех.

Партия его противников оказалась не только обескровлена, но и поставлена в морально сложную позу. Близкую к отдельным «откровениям» Камастуры. А тут раз – и заявился кардинал.

Латинский.

Который оказался ну вот совсем не к месту и не вовремя…

Константин не стал принимать его у себя.

Он прибыл по церковной линии? Вот пусть церковные власти и размещают дорогого гостя. Желательно где-нибудь в итальянском квартале на той стороне Золотого рога.

Император же… охотно с ним встретится в Святой Софии.

«Случайно».

И не во время службы. Аргументировав свои требования опасностью бунта. Из-за чего патриарх подчинился… и кардинал. Которому тоже не хотелось попасть в кровавые жернова бурлящей толпы…

– Я рад вас видеть, – максимально радушно произнес император.

И лицо его прямо светилось, как начищенный золотой, что немало смутило и кардинала, и патриарха. И если первый просто напрягся, то второй… Григорий знал, о чем пойдет речь дальше, и его с толку сбила артистичность Константина, который, очевидно, играл. Притом так хорошо, что даже он не мог этого считать.

– Мне приятно это слышать, – обозначил поклон кардинал. – И взаимно видеть христианского правителя, который столь радостен при виде представителей матери-церкви.

– Истинно так. Истинно. – покивал император. – Что привело вас в этот мрачный город?

– Мрачный?

– Вы разве не слышали о том, что совсем недавно его потрясли беспорядки.

– Слышал… новость о них меня и привела. Его святейшество обеспокоен тем, что уния не воплощается в деле.

– И я его понимаю. Это ужасно… просто ужасно… – порывисто произнес Константин. – Но вы же сами видите? Город практически в осаде. А враги унии устраивают в городе открытые беспорядке. Чудом! Лишь чудом удалось избежать большой крови и многих смертей. Что ни день, то подвиг.

– Это печально слышать, – чуть нахмурился кардинал.

– Facta mutant iura[1], – развел руками император. – Обстоятельства порою выше нас. Я очень надеюсь – пока. Главное сейчас отбиться и укрепится, чтобы можно было установить законный порядок.

– Допустимо, – нехотя кивнул кардинал, принимая эту отговорку.

– А чтобы Его Святейшество или кто-либо в христианском мире не подумали дурного, мы собрали комиссию и провели акт приема унии. Чин по чину. Строго по букве закона. Чтобы ни у кого не возникло вопросов.

– Акт приема унии? – переспросил кардинал, глаз которого дернулся. Он явно не ожидал такого поворота событий.

– Понимаете, – вмешался патриарх. – Laetentur Caeli не была подписана патриархом. Он умер до подписания. То есть, с юридической точки зрения наш патриархат его не подписывал.

– Что⁈

– Этот акт был между церквями, законными представителями которых выступали Папа и патриарх. Юридически. – вкрадчивым голосом произнес император. – А все остальные: суть, свидетели акта.

– Но мы держимся за него и его правоту, – снова произнес патриарх. – Поэтому и решили собрать комиссию, которая утвердила акт приема с комментариями.

– Иначе пришлось бы собирать новый Собор, – поддакнул Константин.

У кардинала задергался второй глаз.

Ему казалось, что и Константин, и Григорий последовательные сторонники унии. А тут такие… мутные речи. Нет, с юридической точки зрения они правы. Но какой смысл во всей этой возне? Кому она нужна?

За кадром осталась долгая работа императора с патриархом. Которому пришлось очень небыстро и непросто доносить проект, разработанный бывшим студентом Болоньи. Вдалбливая, что это единственный выход. Особенно после того, что устроили на Рождество противники унии.

Григорий уступил.

Согласился.

Просто под впечатлением волнение на рождественской литургии. И все подписал, вслед за комиссией юристов под руководство Никколо – студента недоучки, но с амбициями и талантами…

– То есть, теперь у нас нет никаких ограничений по утверждению унии? – после минутной паузы поинтересовался кардинал, вычленяя главное.

– Юридически – никаких. – охотно согласился император. – Только известные обстоятельства. Так что, если мы переждем эту бурю и укрепим город… все должно получиться.

– А акт.

– С комментариями, – добавил Константин с максимально располагающим лицом.

– Да. С комментариями. Я могу с ним ознакомиться?

– Разумеется, – произнес император и протянул кардиналу свиток, что до того держал в руке. – Извольте. Он написан на латыни и на койне. Чтобы переводчики не мучились.

– Какая предусмотрительность, – с нескрываемым ядом фыркнул кардинал.

Развернул свиток.

Пробежался по нему глазами. И с полным непониманием уставился на императора.

– Что ЭТО?

– Комментарии, – добродушно ответил тот.

– ЭТО?

– Ну, смотрите. В Laetentur Caeli прямо сказано, что Папа обладает potestas, а не exercitium potestatis[2]. Что подразумевает управление епархией через патриарха, опираясь на местные обычаи, порядки и практики. Это я вам скажу – гениально. Раз – и никаких возражений. Ибо не требует менять обычаев.

Кардинал икнул.

Ему только что озвучили одну из любимых уловок Курии, которой она регулярно пользовалась. Только теперь ее применили против нее.

Раз.

И примат Папы стал пустым звуком.

Ибо он не мог никак вмешиваться в дела Константинопольского патриархата, иначе как через патриарха. И то, только в рамках местного права и обычая. То есть, никак. Вообще. Превращаясь в своего рода «свадебного генерала», которого было не обязательно даже приглашать на свадьбу. А уж про поминовение или какое-то фактическое подчинение и речи вообще не шло, так как это «противоречило местным обычаям и праву».

Примерно так же милый юноша Никколо прошелся по остальным ключевым пунктам унии.

Хотели признания Filioque? Ну, то есть, утверждение, будто бы Святой дух исходит и от сына? Пожалуйста. В рамках права и обычая Римской католической церкви это, все бесспорно. Но Константинопольский патриархат живет по своим законам. И имеет право на это, согласно унии. Поэтому не выступает против латинской практики, но и не обязан утверждать ее у себя.

Концепция чистилища пошла туда же. Почему нет? Хорошая же идея. В православии тоже поминают покойных, но по иному обряду и традиции. Ведь унией это разрешено.

Аналогично поступили и с Евхаристией. Главное ведь, что? Правильно. Причастие. Хотят латиняне его делать по-своему? Пожалуйста. А у православных свои обычаи и правила.

Кардинал слушал Константина, которому регулярно что-то поддакивал патриарх. И ему становилось плохо. Ибо он понимал – уния, в сущности, выхолащивалась в ноль.