Текст книги "Шанс (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Власть начинается не с приказа, а с отказа следовать чужому ритму. Не в игре – в пику, а в слом сценариев, чтобы навязать свой. Он это давно понял, но не всегда мог применить. Здесь же этот синтез сознаний… Впрочем, неважно.

Император почти сразу потерял интерес к этому человеку и занялся изучением интерьера. Особенно его внимание привлекла мозаика. Старая, еще комниновских времен. Потускневшая. Собранная явно из разных мест. Ее пытались как-то сочетать, но эта разнородность чувствовалась слишком отчетливо. Хотя пристроили ее явно к месту – явно неслучайный человек делал. А вот восстанавливать толком не смогли, из-за чего отдельные фрагменты зияли пропастями «дыр», заделанных подкрашенной штукатуркой. Что создавало определенную, трудно передаваемую атмосферу пышного упадка. Даже в чем-то эстетику постапокалипсиса.

В целом же усадьба хоть и производила впечатление богатой, но совсем не показной. В ней не наблюдалось того демонстративного великолепия, которое обычно выдают за уверенность. Все было рассчитано на осаду и… сохранение, что ли. Мегадука явно жил как человек, который не верит в спасение, но рассчитывает на выживание…

Наконец, минут через двадцать, появился Лукас Нотарас. Он вошел спокойно, даже немного устало, словно все происходящее было для него досадной, но привычной обязанностью.

– Государь, – произнес он, обозначив легкий поклон, скорее даже едва уловимо качнувшись. – Прошу простить меня за задержку.

– Задержку? – едва заметно усмехнулся Константин. – Вы сделали ровно то, что собирались.

Нотарас посмотрел на него внимательнее.

– И что же именно?

– Проверяли, – сказал император, – признаю ли я ваше право заставлять себя ждать.

Мегадука усмехнулся.

– Прошу, – произнес он и, не ожидая ответа, последовал первым, показывая дорогу.

Они прошли через несколько комнат в изолированное помещение, оставшись там вдвоем.

Здесь пахло ладаном, воском, пергаментом и хорошим вином.

В глубине комнаты, куда они не пошли, стоял дорогой резной стол с креслом в глубине – явно рабочее место. Рядом два больших окованных сундука с висячими замками. Несколько шкафов. И какое-то невероятное количество тетрадей, свитков и прочих «бумажек».

Впечатление это производило.

С одной стороны, в глаза бросалось отсутствие всякой системы в расположении предметов. Своего рода Хаос, выдающий с головой характер хозяина помещения.

С другой – количество переписки. Память предыдущего владельца тела подсказывала, что интенсивность переписки этого человека явно в разы превышала нормальную. Вероятно, в разы. Из чего Константин сделал вывод: жалкие остатки Восточной Римской империи здесь существовали в виде переписки. И это интриговало. Очень хотелось на нее взглянуть. Но он сдержался… сохранив на лице маску равнодушия.

– Я рад, что вы ко мне заехали. К сожалению, здоровье не позволило мне самому явиться к вам, – начал Нотарас усаживаясь.

– Да, конечно, – кивнул Константин с едва заметной усмешкой.

Он отлично понимал, что собеседник врет. Какое здоровье? Обычные аппаратные игры в статус, своеобразного местничества. Они такие велись и в XXI веке даже на не очень высоком уровне. Смешно.

– Вы уже видели Город, – продолжил мегадука, чуть нахмурившись. Ему явно не понравилась эта эмоциональная реакция собеседника. Да и тот короткий разговор. Он знал Константина в прошлом и… он был харизматичным, но туповатым полевым командиром. Считывать такие вещи не умел.

– Я видел эти руины.

– Тогда я надеюсь, что все ваши иллюзии развеялись и вы понимаете: мы можем рассчитывать только на чудо. – продолжил Лукас.

– Чудо… – задумчиво произнес Константин, словно смакуя это слово. – Вы серьезно?

– У нас нет ни денег, ни армии, ни флота. Мы держим на привычке наших врагов к тому, что Город неприступен.

– Привычка – плохой союзник, – заметил император.

– Плохой, – согласился Лукас. – Но другого у нас нет, и она позволяет тянуть время. А именно оно в нашей ситуации и есть победа.

– Победа? А вам не кажется, что вы путаете победу с отсрочкой поражения?

– В нашем положении это почти одно и то же, – спокойно ответил Лукас. – Мы обречены.

Константин хмыкнул.

Перед ним сидел пораженец. И требовалось прощупать природу этого явления. Поэтому он спросил:

– Мы обречены, но вы ждете чуда?

– Не жду. – равнодушно ответил он.

– Скажите мне, Лукас, – чуть подавшись вперед, спросил император. – Вы верите в то, что веру можно сохранить, если смириться с гибелью нашей державы?

– Верю, – крайне неохотно ответил Нотарас.

– И как вы себе это представляете?

– Мы можем спасти нашу веру, пронеся ее в сердцах наших людей.

– А власть?

– Власть меняется, – ответил Лукас. – Это естественно. Вот пришли вы. До вас был ваш брат. Потом придет кто-то еще. А люди как жили, так и будут жить.

– Придет кто-то еще? Султан османов, например?

– К сожалению, это весьма вероятно.

– И вы его готовы принять?

Лукас снова промолчал. Константин же продолжил:

– Но вы боитесь власти латинян, не так ли?

– Боюсь, – кивнул Нотарас. – Всюду, куда они суют свой нос, православию места не остается.

– Мне кажется, Лукас, вы обманываете сами себя.

– Отнюдь, – покачал он головой. – Османы понятны. Налог на веру, служба, молчание. Это цена выживания в той отчаянной ситуации, в которой мы оказались.

Константин же сдавленно хохотнул.

– Что же вас так развеселило в моих словах? – нахмурился Нотарас.

– Вы говорите как человек, который путает цену с ценностью.

Лукас нахмурился еще сильнее и возразил:

– Много вы понимаете!

– Вы понимаете, – резко повысил голос Константин, – ЧТО нас ждет в случае окончательного поражения?

Лукас вздохнул.

Чуть-чуть помолчал, а потом ответил усталым тоном:

– Даже если случится чудо, и мы устоим, то будущего у нас все равно нет. Оглядитесь. У нас нет ни людей, ни земли, ни денег. И сейчас, в сущности, мы выбираем только смерть. Даже не так. Не смерть. Мы уже умерли. Речь идет о погребении.

– А вам не кажется, что вы просто привыкли проигрывать? – с холодной усмешкой, поинтересовался Константин: – Вы знаете, почему погибают государства, Лукас?

– Потому что на то воля Всевышнего.

– Нет, – решительно и жестко произнес император.

Лукас насупился и промолчал.

– Державы погибают, потому что у их аристократов заканчивается собственная воля. Как только лучшие люди державы начинают искать местечко за пределами державы, куда им хочется прислониться, считай распад и начался. Вы вот тут, – Константин постучал себя по голове пальцем, – уже проиграли.

– Проиграл! – порывисто произнес Лукас. – А как вы можете выиграть у них⁈ Как⁈

– Однажды двух воинов приговорили к смертной казни. Перед исполнением приговора им предложили съесть по персику, но один из них отказался. И когда его спросили, почему, то он ответил, что его пучит от персиков.

– И что?

– А то, что казнь в самый последний момент отменили. И он избавил себя от неприятных последствий.

– Не понимаю. Что вы имеете в виду?

– Всевышний не дает испытаний, которые мы не можем вынести. Но каждое из них – проверка. Сохраним ли мы твердость, будем ли бороться за себя и веру в него или сломаемся.

– Так вы хотите крови?

– Государь, который пытается быть хорошим и любимым в умирающем государстве, хоронит его быстрее врага. – максимально холодно процедил Константин.

Нотарас, насупившись, молчал.

Перед ним сидел какой-то совершенно незнакомый ему человек. Тот приятный и харизматичный, но туповатый воин преобразился. И он не мог понять – радоваться этому или пугаться.

– Вы думаете, что поражение спасает веру, – с язвительной усмешкой процедил император. – Это не имеет никакого отношения к действительности. Чья власть, того и вера. Не слышали такую формулу?

– Нет, – честно признался Лукас[5].

– Посмотрите на Египет и Сирию. Когда они были сплошь заселены христианами. И где они сейчас? Посмотрите на Испанию. Пришли мавры – утвердили ислам. Пришли крестоносцы – утвердили латинство. Чья власть, того и вера. Всегда и всюду так было. Полагаете, что в этот раз выйдет по-другому? – едко усмехнулся Константин.

– Османы чтут православие.

– Сейчас. А вы уверены в том, что, захватив Город, они останутся верны своим обещаниям?

– Как будто у нас есть выбор, – покачал головой Лукас.

– Но вы же выступаете против латинства.

– Мы уже видели, что делали латиняне в Городе. И видим, как поступают османы… и иные магометане. Да, вера в Христа сильно ослабнет, но она выживет.

– А если нет?

– Пока это необоснованный страх. – пожал плечами Лукас.

– То есть, вы не боитесь потерять все?

– Это угроза? – подался вперед Нотарас.

– Можете считать и так. Если город падет, то все его обитатели будут либо убиты, либо попадут в рабство. Или вы и в этом сомневаетесь?

Лукас фыркнул.

Он не верил и явно на что-то рассчитывал.

– Ну что же… поговорили. – произнес Константин и, кивнув на прощание, покинул Лукаса. И без сопровождающего направился на выход. Спокойно, но уверенно, как ледокол.

Никто ему не мешал.

Лишь у самого выхода он встретил молодую особу в богатой одежде с кубком в руке.

– Вы уже уходите? – поинтересовалась она.

– Мы не представлены. – холодно произнес Константин.

– Как? Вы меня уже не помните? – игриво улыбнулась она.

Император замер, не понимая, что происходит. Даже невольно огляделся и прислушался, принимая ситуацию за какую-то ловушку. Но нет. В помещении находилась только эта особа и какая-то сердобольная тетушка чуть в стороне. А дальше уже через дверь выход во двор и там слышались разговоры его людей. Живых.

Вгляделся в нее, силясь вспомнить, но память реципиента молчала.

– Нет. Не узнаю. Представьтесь. – наконец, спустя минуту произнес Константин.

Строго говоря, он вообще не понял, почему тут остановился. Требовалось как можно скорее покинуть опасную территорию и ждать шагов со стороны Лукаса. Наблюдая за ним с безопасного расстояния.

По воспоминаниям прошлого владельца тела Лукас очень радел за православие и свое материальное положение. Сейчас стало ясно, как это все в нем уживалось. База была материальной, а православие он использовал как способ легитимации и защиты. Тронь его – вонь поднимется до небес. Видимо, на этом и базировалась его вера в возможность устроиться при османах.

Так или иначе, но император озвучил мегадуке несколько провокаций. И было бы интересно посмотреть на реакции. Заодно проверяя степень реальной религиозности. Быть может, получится нащупать его область интересов и наладить рабочее взаимодействие. Но, в любом случае, пока он скорее враг, и находится на его территории попросту опасно.

– Я Анна, – лукаво улыбнулась юная особа. – Дочь того человека, с которым вы сейчас ругались.

– Вы подслушивали? Ай-ай-ай, – игриво произнес Константин.

– Ну что, вы? Нет. Просто отец приглашает в ту комнату людей поговорить с глазу на глаз, только когда собирается с ними ругаться, но не хочет предавать это огласке.

– Желание поговорить наедине, не признак враждебности, – максимально четко и даже слишком громко произнес Константин, услышав краем уха шаги в помещениях, через которые он только что прошел.

– В самом деле? – переспросила она с еще более лукавым видом. – О чем же вы говорили?

– Мы обсуждали наследие Блаженного Августина. Такие вопросы, как вы понимаете, нуждаются в тишине.

– А почему отец вас не провожает?

– Здоровье… увы, годы берут свое. Ноги уже держат нетвердо, оттого мне пришлось уважить старика и навестить его в этой уютной берлоге. Надеюсь, хворь его отпустит. Буду за него молиться.

– Мы все будем за него молиться, – ответила Анна, максимально серьезно, хотя глаза ее смеялись. – А вы изменились.

– Все течет, все меняется, – пожал плечами император.

– Прошу вас не злиться на отца.

– Почему вы считаете, что я злюсь?

– Вас выдает взгляд. Холод. В нем столько холода. Кажется, что вы с трудом сдерживаете бешенство и ярость.

– Вы ошибаетесь, Анна.

– В чем же?

Константин чуть-чуть помедлил и нараспев продекламировал куплет из одной песенки. На латыни. Который отлично отражал его ситуацию в глобальном масштабе.

Sed quid timer, cum iam non sum ego?

Intra cineres, intra tenebris, intra dolores

Ad astra cado, Domino meo servo

Mortuus iam, sed ago pro aliis[6].

После чего кивнул и молча вышел, быстро покинув усадьбу со своими людьми. Анна же задумчиво смотрела ему вслед, пытаясь понять, что только что произошло. И почему грубо отесанный солдафон заговорил совершенно необычным образом…

[1] «Сброд» в значении «толпа», «чернь», «собрание бродяг» уже бытовал в западнославянских языках, в частности, в польском.

[2] Дворцовая стража в это время называлась «βασιλικοὶ φρουροί» – «василикой фрурой» – государева стража.

[3] Лукас Нотарас (Loukas Notaras) (5 апрель 1402 – 3 июнь 1453) megas doux один из главных руководителей при Иоанне VIII и Константине XI; де-факто «первый министр».

[4] А́нгелы (греч. Ἄγγελοι) – династия византийских императоров (1185—1204 годы). Стояла за свержением Комнинов (последней продуктивной династии Византии). Закончила свое правление падением Константинополя, который пал под ударами крестоносцев. Скорее всего, были марионетками венецианских кланов.

[5] Формула «чья власть, того и вера» возникла по итогам Аугсбургского мира век спустя.

[6] Это куплет из песни «Мертвые служим» про Роковых Орлов из мира Warhammer 40000. В нем Константин поменял только одно слово «vivo» на «ago», чтобы текст не выглядел слишком опасным с точки зрения богословия. Перевод:

Но чего страшиться, когда «я» уже нет?

Сквозь пепел, сквозь тьму, сквозь страдания

Я падаю к звездам, служа моему Господу

Уже мертвый, но действующий ради других.

Часть 1

Глава 3

1449, март, 23. Константинополь

Константин перекапывал «бумажки».

– Ложь… одна сплошная ложь… – буркнул он в очередной раз.

Он уже успел провести опрос ключевых обитателей дворца и сделать контрольные проверки через нижние чины. А также провести общую хозяйственную ревизию, сведя материалы по имуществу в единую ведомость. И полученные результаты никак не бились с тем, что он сейчас читал в хозяйственной документации.

Жизнь во дворце пока еще не стабилизировалась.

Времени прошло мало.

Однако то, что воровство прекратилось, дало о себе знать. И ресурсы, которые и без того, не отличались обильностью, перестали утекать.

Лукас был прав – без ресурсов не победить.

Лукас был прав кругом.

Разумный человек, потерявший надежду. Причем, судя по всему, давно. Константин его не осуждал. Судя по тому, что он сам знал и что вскрывалось – здесь любой бы отчаялся. Наводил ли Нотарас «мостики» к османам – вопрос, но Константин не удивился бы. Он бы и сам, быть может, поступил также, если бы не характер, который просто не позволял ему отступить перед вызовом.

Откинув очередную насквозь лживую и пустую «бумажку», император потер лицо ладонями. Встал и направился во внутренний сад. Ему требовалось прогуляться и подумать.

Ложь вгоняла в тоску и сон.

Давила.

Казалось, что уже многие годы вокруг не звучало ни слова правды. Можно было бы и поспать, но сон не приносил успокоения, оставляя после себя ощущение не отдыха, а какой-то борьбы.

Вышел.

Сад был в запустении.

Хотя, положа руку на сердце, он и раньше не блистал. Эпоха эффектных парков еще не пришла. Как на душу ляжет, так и натыкали. Во всяком случае, Константин всего этого не понимал и понимать не желал.

Он прошел к небольшой группе гранатов. Сел на лавочку, что ему там уже поставили. И задумался.

Ресурсы – это хорошо, их он добудет. В этом Константин не сомневался. Его больше заботил кризис идеологический, который сводился к двум кошмарным идеям. С одной стороны, пораженчество выставлялось как духовная добродетель, а с другой стороны, любая мирская активность трактовалась чуть ли не как грех гордыни.

Страшная ситуация.

Константин и там, в XXI веке про это знал, отчего и презирал Византию, но оказавшись тут и погрузившись в это гнойное болото, в этот сад распада и разложения, оказался немало потрясен. У него в голове просто не укладывалось, как можно было добровольно эту ситуацию не только принять, но и рационализировать в некое благочестие.

Остро хотелось сжечь тут все из огнеметов.

Или как в сериале «Игра престолов» сесть верхом на здоровенного дракона и кричать «Дракарис» с особым упоением. Наслаждаясь тем, как огонь очищает этот мир от гнили.

Но…

Ничего этого у него не было и не предвиделось.

В какой-то момент появилась даже мысль о том, что весьма разумно собрать банду покрепче. Ограбить местных грандов. И, захватив несколько больших кораблей, попробовать уплыть в сторону Америки, где подготовить «теплую встречу» конкистадорам. Но эту идею он почти сразу отбросил.

Риски.

Слишком большие риски.

Даже если получится добраться до побережья Мезоамерики вероятность гибели чрезвычайно высокая. Не говоря уже о том, что он не дал бы и пяти процентов на успех предприятия в целом. Тут и отсутствие верных головорезов, готовых пойти за ним до конца, и вероятное организованное сопротивление грандов, и морская феерия, когда придется прорываться через все Средиземноморье на «корытах» в условиях тотального доминирования врагов.

Нет.

Любой сценарий с бегством вел либо к гибели, либо к пленению и последующей вероятной смерти. Разве податься в Рим, где до конца жизни побираться. Да и то – очень не факт, что его там примут. До падения Константинополя им требовался лояльный игрок тут, а после – легитимный наследник там… В общем, и в целом у него оставался только один вариант – драться.

Любой ценой.

Без оглядки на средства и жертвы…

Раздались шаги, вынудив Константина повернуть голову и отвлечься:

– Государь, – произнес молодой стражник дворца, практически мальчик. Худой, почти тщедушный, из-за чего выглядел в своей роли чрезвычайно комично.

– Говори.

– К вам прибыли гости.

– Кто?

– Люди господина Нотараса, но это не он. Кого-то на дорогом, закрытом палантине[1] принесли.

– Приглашай.

– Сюда? – несколько удивился стражник.

– Да.

Он еще сильнее удивился. Но кивнул и шустро удалился. А несколько минут спустя в остатки сада вошла Анна в сопровождении пары тетушек.

Выглядело это… странно, хотя и логично. Лукас почти наверняка знает про разговор, что случился у его дочери с Константином, так что весьма вероятно, попробует использовать ее для прощупывания.

Осторожного.

Неявного. Ведь если что, всегда можно сказать – он тут ни при чем, это глупая женщина сама языком намолотила лишнего…

– Константин, – произнесла она подойдя. – Вы любите сады?

– Есть определенное очарование в том, чтобы наслаждаться мертвым садом в мертвом городе. Не хватает только парочки скелетов, что не могут найти упокоение и теперь заботливо ухаживают за всем этим тленом.

– Мертвые садовники? Это ужасно! – фыркнула она, но скорее наиграно, чем с реальным отвращением.

Император внимательно посмотрел на собеседницу.

Одета она была сообразно своему статусу: дорого, но изящно. Насколько это вообще представлялось возможным в рамках текущей, весьма кричащей моды.

С огромным трудом он смог ее вспомнить. Вытащив обрывки воспоминаний откуда-то из глубин памяти прошлого Константина. Тот ведь и сам ее забыл, ибо ему не было никакого дела до дерзкой и язвительной девочки одного из сановников.

Она изменилась.

Она расцвела, превратившись из ребенка в красивую молодую женщину. Которая сейчас очень внимательно на него смотрела. И в глазах ее не читалось ни восторга, ни страха… только любопытство, как эхо подростковой пытливости.

– Возможно, – наконец, произнес Константин, – но отлично вписалось бы в мозаику этой реальности.

– Вы позволите? – спросила она, кивнув на лавочку и не дожидаясь ответа, села с краю, на некотором отдалении от императора. Тетушки же, что ее сопровождали, повинуясь ее жесту, отошли шагов на двадцать пять или даже побольше. Видеть – видели, но не слышали.

– Что вас привело ко мне? – спросил Константин.

– Вы изменились.

– Вы хотели поговорить обо мне? Я удивлен. Мне казалось, что женщинам ближе разговор о них.

– Вот об этом я и говорю. Вы изменились до полной неузнаваемости.

– Память часто врет, – философским тоном заметил Константин.

– Сразу у нескольких человек?

– Вы это пришли мне сказать?

– Нет. – весьма решительно покачала она головой. – Я пришла понять.

– Что же? Если хотите, могу рассказать и доказать теорему Пифагора. Как там было? Пифагоровы штаны на все стороны равны?

Она повернулась к нему, сев вполоборота.

Он нехотя последовал ее примеру, скорее из любопытства. Ему было очень интересно, что эта юная особа собирается делать. Прощупать. Факт. Но как? Она же, выдержав небольшую театральную паузу, произнесла:

– Я пришла понять: кто вы теперь. Ваши слова… на латыни, они совершенно меня смутили. Как и ваш разговор.

– Стихотворение.

– Что?

– Это было стихотворение. – произнес Константин, после чего повторил его, стараясь декламировать нараспев, как в той музыкальной композиции.

– Слова цепляют, но… они не отвечают на вопрос, кем вы стали.

– А вы уверены, что хотите это знать?

– Да, иначе я бы не рискнула к вам прийти.

– Зачем?

– Потому что вы напугали моего отца. Он, конечно, вида не подал и ничего мне не сказал, но я его хорошо знаю. И я никогда не видела его столь же сильно встревоженным.

Анна это произнесла и замолчала, внимательно наблюдая за мимикой собеседника. Слишком топорно, сказывалась определенная неопытность ее в таких делах. Но в целом она делала все правильно – закатывала шар с провокацией и наблюдала, считывая то, что невольно выдает подсознание.

Одна беда – Константин читался плохо.

Очень плохо.

Просто в силу эмоциональной холодности и природного самоконтроля. Поэтому он лишь улыбнулся, словно выдавливая из себя формально-дежурную эмоцию, и выдал, как говорится, базу:

– Он просто привык пугаться. Как и многие здесь. Принимая это как благочестие.

Анна нахмурилась.

– Вы несправедливы!

– Возможно.

– Он не трус!

– А я и не сказал, что он трус, – равнодушно ответил император. – Я сказал, что он уже сдался, умер и сейчас выбирает гроб посимпатичнее и сухой, уютный склеп с как можно более живописным видом.

Она молчала несколько секунд, а затем тихо произнесла:

– А вы – нет.

И это был не вопрос.

Эта юная особа утверждала, причем безапелляционно.

– А я – нет. – подтвердил Константин.

Анна продолжала внимательно всматриваться в его лицо, то ли ища следы сомнений, то ли еще чего-то. И так продолжалось, наверное, минуты две или три.

– Хорош? – устав от этого созерцания поинтересовался император. – Я себе тоже нравлюсь.

– Что? – растерялась девушка.

– Вы еще юны и не знаете, что любой мужчина моего возраста уже совершенно неотразим. Даже если толстый, низенький и совершенно лысый.

Она смешливо фыркнула.

– Вы говорите совсем иначе… Речь стала сложной, умной, острой… в чем-то насмешливой. Смотрите иначе. Ваш взгляд и выражение лица, словно бы от другого человека. Да и вообще раньше вы… – она запнулась, подбирая слова, – старались нравиться.

– А сейчас?

– Мне кажется, что вам все равно. Ваша речь стала острой… слишком острой.

Он усмехнулся шире.

– Анна, милая моя Анна. Мне не все равно. Просто я не хочу быть хорошим.

– Это опасно, – заметила Анна.

– Разумеется.

– Вы это понимаете?

– Прекрасно.

Она вздохнула. Чуть-чуть помедлила, потеребив фрагмент платья.

– Но скажите мне, – почти шепотом спросила она, – зачем? Зачем вы это делаете? Ради чего?

– Что именно?

– Все это, – она неопределенно повела рукой. – Вы ведь прекрасно знаете, в каком мы положении.

– Знаю.

– И все равно идете против всех?

– Никак нет. Я не иду против всех. – поправил ее Константин. – Я иду вперед. Кому-то нужно возглавить тех, кто потерял веру.

Она невольно усмехнулась.

– Как же мы потеряли веру? Старцы говорят, что наша вера крепка.

– По делам их узнаете их, – холодно произнес Константин. – Нет. Наша вера слаба как никогда. Ибо мы умерли еще до того, как нас победили. А я считаю, что надо драться. Вгрызаться в победу, чтобы даже если враг нас победил, то замучился лечиться.

– Слова воина, – покачала она головой. – Вы слишком много провели в походах.

– Нет, – спокойно возразил Константин. – Это слова человека, который больше не может себе позволить роскошь быть хорошим.

Анна долго смотрела на него.

– Вы пугаете меня, – призналась она наконец.

– Это нормально.

– Вы пугаете не так, как пугают обычно.

– А как? – подался чуть вперед император с любопытством. К тому же смотреть на красивое лицо девушки было попросту приятно… и чем ближе, тем приятнее.

– Как будто знаете что-то, чего не знаем мы.

Константин нахмурился.

Выдавать свою связь с будущим ему не хотелось совершенно. Ни сейчас, ни потом. Просто из-за опасений критических последствий. Он еще там, на галере пришел к выводу, что признайся он – посчитают в лучшем случае одержимым или спятившим. Он ведь почти что не знал датировки этой эпохи, поэтому доказать едва ли смог хоть что-то.

Поэтому вопрос показался ему очень острым и неприятным. И ответил он совсем не сразу.

– Я действительно отлично знаю, чем все закончится, – наконец, произнес он. – Если ничего не делать и сидеть, сложив лапки. И знаю, что если попробовать, то надежда есть. Никто ничего никогда не может гарантировать, как в той присказке: хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах.

– И что будет, если ничего не делать?

– Османы захватят Город. Всех его жителей убьют или продадут в рабство. После чего займутся ассимиляцией – в первую очередь религиозной, как самой простой и понятной. И начнут давить православные общины. Загнанные в ничтожество непротивлением, они не смогут достойно ответить. Из-за этого станут довольно быстро таять, как снег под летним солнцем. Мы потеряем все. И державу, и веру, и самих себя.

– Не слишком ли мрачно?

– Я еще приукрашиваю, – усмехнулся Константин, а потом совершенно серьезно добавил. – Я считаю, что мой долг попытаться этому помешать.

– Даже если цена – кровь?

– Особенно в этом случае.

Она отвела взгляд и тихо спросила.

– Вас же убьют.

– Мы все умрем. Такова правда жизни.

– Но ведь пока вы живы. Неужели вы хотите приблизить свой конец?

– Истинная храбрость заключается в том, чтобы жить, когда правомерно жить, и умереть, когда правомерно умереть. Но, в любом случае, какой бы путь мы ни выбрали, он ведет нас к смерти, после которой каждого станут судить по делам его.

– И как понять, что правомерно именно сейчас?

– Все очень просто. Ты можешь служить небу, господину или долгу? Если да, то живи. Мы ведь не простые крестьяне и не принадлежим себе. В жизни и смерти.

Анна задумчиво хмыкнула, но без тени насмешки или осуждения.

Она не была знакома с философией бусидо и относилась к смерти совсем иначе – через призму некоего спасения от ужасов бытия. Во всяком случае именно в таком ключе это подавалось на местных проповедях. Дескать, мир безнадежно испорчен, из него нужно уходить и молиться, дабы приблизить свое спасение после смерти. Всякая же активность в жизни просто выводилась за скобки как нечто второстепенное и неважное, чуть ли не греховное. А тут… все наоборот.

Она встала.

Дружелюбно улыбнулась и тихо произнесла:

– Вам стоит быть осторожнее. В Городе уже говорят.

– О чем?

– О вас.

– Это неизбежно.

– Люди не понимают вас.

– Когда люди понимали своих правителей? – постаравшись выдавить из себя максимально дружелюбную улыбку, поинтересовался император.

Она кивнула, словно принимая решение.

– Я еще приду к вам? Если вы позволите.

Константин чуть потянулся и, взяв ее за руку, деликатно поцеловал тыльную сторону ладони. – Я всегда рад вашему обществу.

Анна вздрогнула.

Чуть дернула рукой, но не стала ее вырывать.

Кивнула и пошла на выход из сада. Но отойдя шагов на десять, не оборачиваясь, произнесла:

– Вы разрушаете привычный порядок вещей.

– Он уже разрушен, – возразил Константин. – Я лишь убираю иллюзию.

Она ушла.

Константин же еще долго сидел в саду и думал, прокручивая ситуацию. Эта девочка выглядела намного умнее, чем он предполагал. И она все же смогла выудить из него немало информации. Во всяком случае, он бы сделал много выводов. Сможет ли Лукас вытащить из пересказа Анны что-то полезное – вопрос. Да и сама она, конечно, слишком юна для глубокого анализа, крепко завязанного на жизненный опыт.

Наконец, он встал.

И невольно улыбнулся, заметив ленту, которую Анна обронила. Поймав себя на мысли о том, что несмотря на разницу в возрасте, ему с ней было приятно общаться. Что необычно. Но видимо аристократок в здешних «пенатах» готовят на совесть, и ум этой особы был уже недурственно отточен. Достаточно для того, чтобы поддерживать такого рода беседы.

Да и внешне она хороша.

Слишком юна, конечно. Но даже для XXI века никаких вопросов не возникло бы. Скорее загадка, как Лукас ее замуж еще не отдал. Или, быть может, в этом и дело? Хотя Нотарас едва ли решится на такую игру. Он слишком смирился с поражением, чтобы подставляться таким образом…

Константин понюхал поднятую ленту.

И хмыкнул.

Времена богатого парфюма еще не наступили, но ароматические масла кое-какие чувствовались…

[1] Палантин назывался фореион (гр. φορεῖον), в данном случае (с балдахином) σκιαδωτόν φορεῖον.

Часть 1

Глава 4

1449, март, 29. Константинополь

Рассвет встретил император на небольшом пустыре внутри дворца, где выстроилась дворцовая стража.

Девяносто три человека.

В основном либо юнцы, либо старики. Из них действительно крепких – ни одного. Кожа да кости. Одно хорошо – внешний вид удалось немного привести в порядок.

Ревизия дворца дала свои плоды.

Те, сбежавшие, имели кое-какое имущество, которое было императором без затей конфисковано. С особым интересом к переписке, вскрывающей массу всего «интересного» в снабжение.

Кроме того, тщательное обследование помещений, позволило найти склады… хм… или тайники. Их сложно было классифицировать. Небольшие ухоронки разных товаров. В основном чего-то явно украденного во дворце. Например, мозаика. Смешно, конечно, но кто-то осторожно отколупывал старую мозаику и складывал ее в укромном месте. Явно на продажу. Также там обнаружено несколько десятков книг, кое-какая утварь, включая церковную, старая одежда из императорского гардероба и иные ценные, но очень сложно реализуемые предметы.

Видимо, они ждали своего часа.

Так-то на рынок с ними не выйдешь. Несмотря на ситуацию в городе, ситуация еще не скатилась к совершенной крайности. Да и опасно таким торговать. Обычно «покупатели» предпочитают не платить, избавляясь от опасных свидетелей. Поэтому с реализацией и шли пробуксовки.

Полезный «улов».

Интересный. Но не такой и важно. Хотя положа руку на сердце, Константин и сам бы это все продал, чтобы выручить живые деньги.

Самым полезным оказался склад контрабанды.