Текст книги "Шанс (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Беглое расследование показало, что ушлые дельцы обходили таможенные сборы на воротах и порту через эту нехитрую схему. Дворцовая стража за чисто символическую плату поднимала на веревках товары из-за стены и складывала их тут. А потом, в удобный момент, его вывозили. Тайком от эпарха и администрации дворца, которой не было дела до части давно заброшенных помещений.

– И чье хоть это? – тогда спросил император, когда понял ситуацию.

– Мы не знаем. – осторожно ответил самый старый среди стражников, тот, что Константина опознал.

– А почему этот неизвестный не смог договориться на воротах или в порту?

– Мы не знаем, – снова ответил старик, под согласное кивание остальных.

– Это Скиас. – произнес один из молодых, но юрких.

И Константин заметил, как дернулись лица у некоторых присутствующих. Видимо, знали, но выгораживали.

– Кто?

– Николаос по прозвищу Скиас. Лавку держит в порту. Торгует всем помаленьку.

– А почему в порту не сговорился?

– Так тут дешевле. Сильно дешевле.

– Ты его лично знаешь?

– Видел. Доводилось.

– Сходи. Пригласи поговорить. Безопасность гарантирую. Но только чтобы тихо, официальная цель: обсуждение закупки тканей, он ведь ими торгует?

– А как же, – улыбнулся юнец.

– Ну и хорошо. Пускай для вида возьмет образцы своих тканей…

Второе приглашение Николаосу не потребовалось.

В тот же вечер явился.

И очень продуктивно поговорили. В отличие от грандов города, такие торговцы, как он, пытались пройти между струек. И всегда искали варианты. Его же притесняли. У него за спиной не было крупных покровителей, поэтому и штрафы «прилетали», и порой вымогательства происходили, и с пошлинами да сборами получалось все неладно.

А тут император предложил дело. Да такое, что Николаос аж расцвел.

Ну а что?

Сборы пошлин с ворот и порта Константин все равно практически не контролировал. А тут – тишком – дукатов сто в год можно было получать. Причем легко. Особенно если разгружать товары где-нибудь в пригороде и ввозить их по этой схеме – через дворец, в обход всех пошлин и сборов, выдавая, как «нераспроданные».

Грязно?

Может быть. Но император был не в том положении, чтобы нос ворочать. И упускать такое окно возможностей не собирался…

Николаос оказался понятливый и сообразительный.

Поэтому без лишних вопросов выделил потребные императору ткани и прочие материалы, для приведения дворцовой стражи в божеский вид. Не самой дорогой, но и не бросовой. Чтобы выглядели просто и добротно. Разместив еще и пошив у знакомых за свои средства. В счет будущей доли Константина.

Нижнее белье из некрашеного льняного полотна: порты да рубаха максимально простого кроя. Дальше шли свободные штаны восточного покроя из крепкого полотна, крашенного кожурой грецкого ореха в коричневый цвет. А сверху – стеганый кафтан из такого же добротного полотна, набитого конским волосом. Верхний слой его был выкрашен дешевым синим красителем – вайдой, но добротно. Ну и плащ из дешевого сукна, доведенный мареной до морковно-красного цвета. А потом еще и простенький тюрбан поверх. Их тут носили уже давно – аж с XIII века, приняв их из Армении.

Получалось дешево и сердито.

Не хватало обуви нормальной, «сбруи», оружия и какой-никакой геральдики, но, увы, до этого руки не добрались. Да и ресурсов Николаос выделил только на одежду, а тратить свой неприкосновенный запас в триста дукатов, Константин пока не собирался. Как привез его с собой из Мореи, так и хранил. Мало ли? Ситуации всякие бывают.

Пошили, кстати, еще не всех.

Однако неделя-другая и вся стража преобразится. Но уже сейчас два десятка были готовы, красуясь на фоне иных «дешевыми понтами» новой формы. Как ни странно – это действовало на мораль безгранично сильнее, чем прекращение воровства. Равно как и наведение порядка с питанием, через что оно пошло лучше и стабильнее.

Кроме того, люди часто судят по одежде, и Константин просто не мог себе позволить ходить с эскортом из бродяжек. Вот и сейчас – оглядел всех. Ободрил. И взяв всех «переодетых» направился в гости ко второму человеку в городе – Деметриосу Метохитесу[1]. Он тоже, как и Лукас Нотарас играл в аппаратные игры и не собирался являться первым на прием, стараясь подчеркнуть свою значимость.

Хуже того – даже проживали они рядом. Поэтому Константин позволил себе маленькую шалость и специально прошел мимо дома Нотараса, хвастаясь преображением стражи…

Деметриос в отличие от Лукаса встретил императора не у ворот, конечно, но уже во дворе. Они поздоровались. После чего прошли без всякого промедления в небольшое, но уютное и предельно упорядоченное помещение, в котором Метохитес, видимо, вел прием гостей.

– Государь, – произнес он. – Прошу простить мое промедление.

– Тоже здоровье не позволило явиться ко мне? – добродушно хохотнул Константин.

– Почему? Нет. – ровно и уверенно ответил Деметриос. – Я готовил доклад. Требовалось все проверить и посчитать.

– Он готов?

– Разумеется, – произнес Метохитес, кивнул на аккуратно выложенные перед ним свитки. – Вас ведь интересуют армия и деньги, не так ли?

– Именно.

– Тогда начнем с главного, – Деметриос подвинул императору первый свиток. – Денег нет.

Он произнес это спокойно. Без оправданий и попыток смягчить хотя бы интонационно. Простая бухгалтерская констатация.

– Прямо откровение, – хохотнул Константин.

– Да, вы правы, это не секрет. – кивнул Метохитес, удерживая, впрочем, плотный зрительный контакт.

– А денег нет вообще? Или они не доходят до казны?

Эпарх Константинополя слегка прищурился и чуть наклонил голову вправо. А потом ответил:

– Разницы нет.

– Для вас – возможно, но для меня – есть.

Метохитес молчал секунд.

Затем он начал спокойно рассказывать:

– Доходов у короны нет. Формально есть пошлины, рынки, сборы с ремесленников, портовые и воротные сборы. Но фактически все это либо сдано в откуп, либо заложено, либо идет мимо казны.

– Мимо? Это куда? – уточнил Константин.

– В город, – спокойно ответил Метохитес. – Людям. Для поддержания жизни.

Константин усмехнулся.

– Хорошая формулировка.

Метохитес не улыбнулся, оставшись равнодушным. Лишь продолжил:

– Город не может кормить казну, когда сам едва дышит. Мы поддерживаем порядок, чтобы он не рассыпался окончательно.

– Порядок⁈ – переспросил Константин. – Вы называете порядком то, что я видел на рынках?

Метохитес чуть напрягся.

– Рынки работают.

– Работают? Тогда объясните мне, почему казна не получает ничего.

– Ничего? – он наигранно выгнул бровь. – В прошлом году казна получила свыше девятьсот дукатов. – произнес он холодным тоном, специально указав доход в более стабильных, итальянских монетах.

– А если я вмешаюсь?

– Город взбунтуется, а вы… вы, вероятно, погибните.

– Вот как? – максимально добродушно усмехнулся Константин. – Это звучит как угроза.

– Простая констатация. Город беден. ОЧЕНЬ беден. И то, что удается выцепить для казны девятьсот дукатов – уже чудо.

– Хм. А здесь что? – указал император на группу свитков.

– Расходы. Детально. – ответил Метохитес. – В основном жалование и содержание…

Константин взял первый из этих свитков. Открыл. Пробежался по нему глазами и скривился.

– Чиновники.

– Именно так.

– Вам не кажется, что их слишком много?

– Без них город не будет жить.

– Как будто с ними он живет.

Метохитес впервые позволил себе холодную усмешку.

– Он не умирает сегодня. Этого достаточно.

– А завтра?

– Завтра не имеет значения, – ответил он без колебаний.

Константин молчал, не спеша что-то отвечать на этот спич. Эпарх тоже не развивал мысль и равнодушно смотрел на императора, словно на пустое место.

Василевс это «срисовал» и начал встречную эмоциональную накачку. Сфокусировал взгляд так, словно бы смотрел через переносицу ему на затылок, и в голове «запустил» подходящую моменту композицию. Через что стал преображаться на глазах.

Минута.

И взгляд уже совершенно иной. Холодный, жесткий… А в помещение стало чуть искрить. Впрочем, Деметриос вполне держался, хотя и немало удивился такому резкому и быстрому преображению собеседника. Столь добродушному и беззлобному всего минуту-другую назад, как казалось. Настолько, что эмоции ненадолго проступили на его лице.

– Значит, вы сознательно живете днем сегодняшним? – спросил Константин после затяжной паузы.

– Да. – ответил спокойно Метохитес. – Мы проиграли. И я вижу свою задачу в том, чтобы город смог протянуть хотя бы год. Может, два, если повезет три. Потом – все.

– Отчего же вы ставите такие сроки?

– Султан османов стар и болен. Он вряд ли проживет долго. А его наследник имеет слишком шаткое положение при дворе и презираем янычарами, которых пытался обмануть с жалованием. Поэтому ему потребуется что-то значимое и яркое при вхождении на престол.

– Мы?

– Мы. – охотно согласился Метохитес. – И я не вижу ни единого шанса, чтобы мы смогли устоять в текущей ситуации.

– Вот прямо так сразу? – расплылся в насмешливой улыбке Константин, но она не обманывала собеседника, так была удивительно холодной, почти металлической.

– У города старые стены, которые давно нуждаются в ремонте. Запасы ничтожны. Мы едва сможем продержаться больше двух-трех месяцев в случае осады. Но главное – у нас нет войск. Ваша дворцовая стража – сотня. Городское ополчение – две-три тысячи, может быть четыре. Но у них почти нет брони и воинского опыта. Денег же нанять толковых воинов в той же Италии у нас нет… и что примечательно, не будет.

– Кредиты?

– Нам никто их не даст. В глазах Рима – мы умерли… и сейчас бьемся в агонии. Остальные латиняне думают так же. Признаться, я вообще не понимаю, зачем ваш брат устроил всю эту историю с унией. Пустая затея. Никто из них не верит в нас. Папа нас просто использовал, для символического подчинения православных.

Метохитес замолчал, с трудом сдерживая накатившее на него раздражение.

– Мой брат – не я.

– Это уже не важно, – устало ответил Деметриос. – Все в этом проклятом городе понимают, что конец близок. Все. Но каждый старается переложить ответственность за погибель на кого-то еще. Любое активное действие, любая попытка что-то изменить превращает вас в виновника грядущего кошмара.

– Вы полагаете?

Эпарх посмотрел на него внимательно.

– Государь, вы должны понимать реальность.

– Вы правы. Это мой долг. – произнес император и взял свиток. – Здесь перечислены расходы на содержание чиновников. Это наша реальность. Почему их так много?

– Потому что иначе станет некому управлять.

– Управлять чем⁈ – резко спросил Константин. – Пустотой? Управление без ресурсов – лишь шум и имитация. Разве нет? Разве это не реальность?

Метохитес впервые позволил себе выкрик:

– Вы говорите так, будто все можно решить волей!

– А вы говорите так, будто воля – это грех, – парировал Константин. – Вы эпарх, а не монах. Или я ошибаюсь?

В помещение повисло вязкое молчание на минуту или две.

– Ну хорошо, – примирительно произнес император. – Допустим, я принимаю вашу картину мира. Нет денег, армии и доходов. Тогда скажите мне, что у нас есть?

Метохитес задумался, смягчившись лицом.

– Город, – ответил он неуверенно. – А еще люди и их привычка к порядку.

– Это непорядок, – возразил Константин, после чего добавил. – Ну же, не хмурьтесь. Я не обвиняю вас Деметриос. Положение действительно близкое к отчаянному. Вы делали то, что считали возможным. Но пора менять ситуацию, иначе мы действительно все тут умрем.

– Вы хотите увеличить сборы? – прищурился Метохитес.

– Нам нужны деньги. – произнес Константин, интонационно подчеркнув «нам». – Иначе город не удержать. И мы обязаны их найти.

– Это вызовет недовольство.

– Оно и так есть. – фыркнул Константин. – Или вы думаете, что люди счастливы оттого, что через год-два им всем тут глотки резать станут или в рабство продавать? Серьезно?

Метохитес вздохнул, но промолчал.

– Подготовьте мне подробный ответ по ремеслам, рынкам, откупам и ценам. Я хочу знать, чем торгуют в городе, что идет через него, какими ремеслами наши люди занимаются и вообще – какие мастеровые имеются. Как можно честнее, детальнее и без прикрас.

– Это займет время.

– Жду вас через неделю.

После чего Константин попрощался и удалился с горьким ощущением того, что корона была пуста. Не только символически, но и буквально. И ситуация оказалась много хуже, чем он ожидал.

А уже вечером по городу поползли слухи. Сначала тихо, почти шепотом. Потом громче.

Люди болтали о том, что новый император ходит по домам богатых людей и, унижаясь, клянчит деньги на свой двор. Говорили также, что он якобы предлагал должности за серебро и обещал невозможное. На шестой же день ко дворцу пришел гонец, который принес письмо без подписи с очень кратким содержанием:

«Если вы тронете деньги города – город тронет вас».

Константин его прочитал и улыбнулся.

На первый взгляд ситуация выглядела крайне скверно, однако, он смог сделать главное: в городе начали его побаиваться. Еще не боятся, но уже учитывать в своих раскладах, как важный фактор.

И это – хорошо.

– Лед тронулся, господа присяжные заседатели, – произнес император, получив столь ценное послание.

Деметриос же, впрочем, несмотря на явное участие в этой игре со слухами и письмами явился ровно через неделю с очень сухим и пустым, как ему казалось, докладом. Он специально постарался выхолостить сведения до такого состояния, чтобы император понял: брать нечего и негде. Во всяком случае, сверх того, что ему позволяют получить.

Что вполне устраивало Константина.

Во-первых, Метохитес явился к нему с докладом, через что признав подчиненность. А во-вторых, Константин и не собирал вводить новые пошлины и налоги: у него были совсем иные планы…

[1] Деметриос Палеолог Метохитес занимал должность Μέγας Στρατοπεδάρχης (Великий стратопедарх), то есть, организатор армии, снабжения и лагеря. Считай главный хозяйственник и администратор армии. Кроме того, он занимал должность Ἔπαρχος τῆς Πόλεως (Эпарх города), то есть, градоначальника, который отвечал за правопорядок, рынки и ремесленников, ну и сбор денег. На пару с Лукасом Нотарасом они контролировали почти все контуры города.

Часть 1

Глава 5

1449, апрель, 15. Константинополь

Город гудел.

Не как улей, тише и не так опасно, но все равно – пугающе.

– Суд! Будет суд! – то и дело раздавалось то с одной, то с другой улицы.

– В Софии! – откликался кто-то еще, словно эхо.

Люди уже привыкли к слухам.

Они в этом городе были как ветер с моря: то холодный и свежий, то теплый и тухлый, то еще какой, постоянно меняясь. И мало кто вообще им придавал какое-то особое значение. Все уже привыкли к тому, что слухи используют влиятельные люди ради ударов друг по другу. Поэтому в общем-то игнорировали все, кроме того, за что платят.

Но сегодня слух был особенный.

Он интриговал.

Слова «суд» и «София» плохо укладывались в головах жителей. Горожане морщились, крестились, но все равно шли. Из любопытства и скуки. Жизнь-то у них отличалась не только бедностью, но и удивительной серостью – никаких ведь развлечений…

Константин не любил толпы.

Не боялся, нет. Именно не любил. В его понимании толпа являлась Хаосом, то есть, первородным злом. Из-за этого он с трудом смотрел на людей, которые с каждой минутой скапливались возле ступенек кафедрального собора. На лице – благочиние, в душе же – острое раздражение…

Императору остро требовались деньги. Ведь они кровь и экономики, и войны. Но деньги любят тишину и порядок. А там, где царит бардак, они не задерживаются. Поэтому Константину пришлось начать с небольшой демонстрации, заодно проводя дополнительный раунд собственной легитимации.

Не явный, но очень важный.

Наказывать самостоятельно он мог, ибо это его право. Но в текущем положении такой шаг мог дать козырь в руки его врагов, которые без всякого сомнения попытались бы вывернуть преступников в позицию мучеников. За веру. И такой ошибки император не мог себе позволить. Именно по этой причине он направился к Святой Софии торжественной процессией с полусотней дворцовой стражи.

Уже приведенной в порядок визуально.

Чистой. Свежей. Ухоженной.

Даже лица у ребят разгладились из-за того, что Константин добился исправного питания для них в столовой без воровства…

– Государь, – спросил подошедший патриарх, и вид он имел очень встревоженный. – Что происходит? Для чего вы нас сюда собрали?

За его спиной стояло два десятка иерарха из обоих лагерей – и униатов, и анти-униатов, что со сдержанным раздражением поглядывали друг на друга.

– Я пришел просить вашего совета, – громогласно произнес Константин. Так, чтобы и иерархи, и толпа услышала. – Я знаю, что в нашей церкви разлад, именно по этой причине мне и пришлось пригласить вас всех. Чтобы выслушать каждого.

Он дал знак, и стражники вывели вперед задержанных.

Воров.

Тех самых воров, которых он выявил во время ревизии.

Тех, что сбежали в первую ночь, пользуясь определенным сочувствием сослуживцев.

Константин сразу не стал предпринимать никаких шагов и, словно бы, забыл про них. А потом, спустя некоторое время, совершил стремительный ночной рейд со своей стражей. Благо, что эти «кадры» не догадались покинуть город и просто старались держаться подальше от дворца, живя спокойной жизнью. Кто-то перебрался к родителям или иным родственникам. Но никто не скрывался и не таился. Оттого ночной визит их всех и застал врасплох.

Опыта бойцам не хватило, а может и мотивации.

Многие сбежали.

Но четверку все же удалось взять. Включая того «дивного» чиновника, которого император «отоварил» ударом ноги в первый день у ворот Влахерн.

– Я обращаюсь к Святой Церкви, – максимально громко произнес Константин, – с просьбой рассудить по делу об осквернении императорского дома.

Священники напряглись.

– Сын мой, я не уверен, что это стоит обсуждать так, – осторожно возразил патриарх.

– Я прошу Святую Церковь рассудить, является ли святотатством, соблазнением верных и несправедливостью против богоустановленного порядка[1] то, что делали эти воры. – проигнорировав возражение, прогудел Константин.

Это была старинная формула, но давно не применяемая… да и вообще – больше символическая, чем практическая. Каждый из иерархов отлично понимал, почему этих людей притащили сюда. И они знали, что императорский дом являлся частью сакрального порядка, из-за чего воровство у него – суть святотатство. Вымогательство взятки же это соблазнение верных, а ложь в документах или ненадлежащее исполнение своих должностных обязанностей, ведущие к голоду людей на службе – несправедливость против богоустановленного порядка.

Император же…

Он специально вывернул обвинение так, чтобы ввести его в юрисдикцию Церкви. Через что переложить всю ответственность за принятие решения на иерархов.

Патриарх замешкался.

Он отлично все понял, но имел шаткое положение, из-за чего растерялся, опасаясь его ухудшить. Однако через несколько секунд его колебаний вперед выступил один из настоятелей анти-униатов. Момент острый и медлить с реакцией означало оправдать воровство со стороны церкви, что влекло необратимые последствия.

– Вы хотите, чтобы Церковь благословила кровь? – спросил этот настоятель.

– Нет. – решительно произнес Константин. – Я хочу, чтобы Церковь назвала вещи своими именами.

Настоятель задумался.

Ситуация очень неудобная.

Чем все это закончится, он пока не понимал. Чувствовал, что ничем хорошим. Он вообще императору не доверял. Хотя тот просил просто рассудить с позиции Церкви. Ничего особенного. Но отказать ему – катастрофа, ибо потеря статуса в глазах горожан. Сильная. Кому как не к Церкви обращаться за такими вопросами?..

– Есть ли свидетели их злодеяний? – спросил иерарх после некоторой паузы.

– Да. – произнес Константин.

Махнул рукой и из его свиты вышло несколько стражников, которые рассказали… все рассказали. И о том, как товарищи их обворовывали, лишая еды и одежды, и о том, как тащили книги, включая старые, церковные, и прочее.

Они уже к тому времени созрели и на контрасте поняли все. Собственно император и решился на задержание воров только тогда, когда дворцовая стража утратила к ним сочувствие.

Настоятель выслушал.

И другие клерики тоже. Сурово поглядывая то на схваченных воришек, то на императора, то на стражников, то на толпу… особенно на толпу, которая явно закипала от показаний. Простые люди ведь много терпели от всякого рода воров и поборов… тех самых, что шли «на жизнь города».

Наконец, свидетели замолчали.

– Что вы можете сказать в свое оправдание? – громко спросил иерарх, обращаясь к обвиняемым.

Те стали что-то мямлить под растущий гул толпы. Опасный. Недовольный.

– Довольно! – гаркнул он, опасаясь закипающей толпы.

– Отпустите их! – визгливо выкрикнул кто-то из толпы. – Отпу… – но крик резко оборвался и более не повторялся. Видимо обыватели рассудили правомерность этой гуманистической позиции по-своему, по-свойски.

– Что скажет Святая Церковь? – громко поинтересовался Константин, выждав достаточно большую паузу, ожидая продолжения выкриков. Но их не последовало.

Иерарх из анти-униатов едва заметно вздрогнул. Он тоже слушал и явно рассчитывал на поддержку толпы. Но она, очевидно, была на стороне обвинения. Поэтому с явной неохотой он произнес:

– Эти люди виновны в святотатстве, соблазнении верных и несправедливости против богоустановленного порядка. Но поступки их не были злонамерены против веры. Посему я налагаю на них временное проклятие[2] до покаяния и возмещения.

Иерархи и настоятели, что собрались у Святой Софии начали реагировать. Кто-то молчал насупившись. Кто-то охотно высказывался, поддерживая коллегу. Однако потихоньку согласились все, хотя и провозились почти четверть часа.

Император не спешил.

Он хотел, чтобы каждый из них ответил и, если кто-то пытался отмалчиваться, громогласно к нему обращался. В духе «А что думает по этому вопросу такой-то?»

На самом деле формула приговора выглядела достаточно мягкой. Почти будничной. За исключением того, что возместить никто из них ничего не мог.

Константин же, выдержав паузу, спешился и поклонился иерархам. Низко и правильно. Ну, почти. Он совершил довольно характерный японский поклон с прямой спиной. Глубоко, но… спина не согнулась. После чего отошел с помоста, сел на коня, которого ему подвели, и максимально громогласно объявил:

– Вне Церкви нет закона!

Толпа ахнула.

– Отныне этих людей более не защищает закон. Любой может их убить, ограбить, избить или продать в рабство. До покаяния и возмещения! Но возместить они не в силах. Посему, власть данной мне при вхождении на престол, я приговариваю этих людей к смертной казни. Дабы не множить их мучения!

Произнес он и крутанулся на коне, который захрипел от близости возбужденной толпы.

– И помните! – выкрикнул Константин. – Вымогательство взятки – суть соблазнение верных! Воровство у василевса – святотатство! А служебный обман или неисполнение своих обязанностей, ведущие к урону тем, кто служит – есть несправедливость против богоустановленного порядка!

Замолчал.

Медленно обводя толпу взглядом.

Затихшую.

Обалдевшую.

А уж как иерархам стало не по себе, от осознания того, что провернул только что Константин. И ведь не возразишь. И ведь не оспоришь. Тем более теперь, когда приличная часть города сама видела и слышала все. И эти простые люди, которые давно и основательно устали от поборов, любого растерзают, кто рискнет опротестовать эти слова.

– Увести и казнить! – рявкнул он своим стражникам.

И те поволокли воришек к заранее уговоренному месту. Где и исполнили приговор.

Просто.

Буднично.

Без лишних затей…

Вечером того же дня к нему наведались гости: крупные дельцы столицы. Вид они имели нервный и встревоженный. Не хотели они к нему ехать, планируя проигнорировать приглашение, или как-то оправдаться. Анна Константину об этом накануне рассказывала, ибо слышала разговоры отца.

А тут – явились.

Не стали искушать судьбу… слишком уж лихо Константин повернул ситуацию там, на площади, нанеся им по сути очень неприятный контрудар. Он ведь перевел взяточников и тех, кто должным образом не старается по службе, в положение крайне печальное. Разумеется, закон суров, но мы все люди и умеем договариваться. Но… все одно – тревожно. Ведь прецедент…

– Как вы знаете – в городе денег нет, – начал Константин, кивнув Деметриосу. – А они нужны. Не столько мне, сколько городу. Ибо деньги кровь торговли и ремесла. Вводить новые пошлины или налоги я не стану. Это бессмысленно.

– Нам казалось, что вы именно так и поступите, – возразил Лукас, осторожно вставляя шпильку.

– Печально, что я произвожу впечатление того, кто станет собирать сметану на говне. – холодно процедил император.

– Земля слухами полнится, – оскалившись произнес один из крупных торговцев.

– В слухах ведь главное, что? Не знаете? – переспросил Константин.

– Что? – спросил Метохитес, позволив себе едкую полу-усмешку.

– Главное самому не поверить в то, что ты сочиняешь, – глядя Метохитесу глаза в глаза, ответил император. А он уже себя неплохо эмоционально накрутил и давил взглядом недурственно.

Тот выдержал.

Чуть дернул щекой, но выдержал. Ну и усмешку с лица убрал от греха подальше.

– Я собрал вас для другого. – продолжил император, выждав театральную паузу. – Благодаря отчету и докладу Деметриоса, – кивнул он снова на эпарха города, – мне стала понятна структура торговли города. Кто чем занимается, торгует и живет. И я удивился.

– Чему же? – нервно спросил Метохитес, которого только что назвали тем, кто сдал всех остальных и корчит из себя оскорбленную невинность.

– Из северной Персии через Черное море к нам идут не столько ткани, сколько пряжа, шелк-сырец и прочее шелковое сырье. Здесь его перекупают как есть и везут дальше. Понимаете?

– А как его должны везти? – удивился Лукас Нотарас.

– У нас хватает свободных рук, чтобы организовать ремесленный передел и из сырца получить нить, из нити получить ткань и покрасив ее, уже в таком виде продавать.

– Вы серьезно? – неподдельно удивился Деметриос.

– Из вашего отчего видно, что у нас есть свободные рабочие руки и площади. Нужны только оборотные деньги.

– И сколько их нужно?

– Десять тысяч дукатов.

По помещению прошла волна нервных вздохов.

В представлении этих людей император собирался «поставить» их на десять тысяч дукатов. Просто в качестве откупа и прекращения атаки. Никто из них в серьез не воспринял это предложение.

Константин же продолжил.

– Эти деньги отобьются за полгода. И уже с небольшой мастерской пойдет прибыль тысяч по сорок – сорок пять дукатов. Прибыли, а не оборота. А вообще, если перехватить все шелковое сырье, то мы можем и пять таких мастерских загрузить.

– Венеция едва ли нам это позволит, – осторожно возразил Деметриос, до конца, не веря в то, что слышит.

– Даже если взять в долю Геную? – улыбнулся Константин. – Я могу гарантировать ее участие для парирования недовольства Венеции.

– Все не так просто, – нахмурившись произнес Метохитес.

– Порою все намного проще, чем кажется. – вновь улыбнулся император. – Но я вас не тороплю. Подумайте.

На этом и закончили.

Разошлись.

* * *

На следующий день. Афон. Великая Лавра

– Что там? – поинтересовался игумен у гонца, который разбудил его ни свет не заря, но сейчас стук был таким, что дверь келлии опасно шаталась. – К чему такая спешка⁈ – позволил он себе раздражение, отворяя.

– Новости из Константинополя. – встревожено проговорил монах. – У Софии казнь провели…

Слова словно повисли в воздухе.

Игумен чуть поиграл желваками, после чего молча оделся. Еще раз глянул на монаха и стоящего за ним гонца, и скомандовал:

– В трапезную! Быстро! Зови всех.

Четверти часа не прошло, как трапезной уже сидели все старшие, а также еще трое, которых никогда не звали, но которые всегда приходили, если пахло бедой.

Гонец встал у стены, лицом к столам. Снова поклонился.

– Рассказывай, – тихо произнес игумен.

– Суд был вчера, – начал он. – До полудня. На Августеоне[3], перед Святой Софией. Алтарные двери были открыты.

В комнате кто-то втянул воздух так громко, будто подавился.

– Кто присутствовал? – спросил эконом.

– Патриарший синклит. Два митрополита. Протопресвитер Софии. Диаконы. Народ. Много народу.

– А Император?

– Лично. Стоял у помоста… словно проситель.

– А обвиняемый? – голос игумена был ровный, но пальцы на посохе побелели.

– Подсудимые. Их было четверо. Привели связанными.

– В чем их обвиняли?

Гонец выучил формулу наизусть, поэтому произнес ее без запинки, будто это молитва:

– В святотатстве за воровство у василевса. В соблазнении верных за вымогательство взятки. В несправедливости против богоустановленного порядка за ложь в документах и ненадлежащее исполнение обязанностей.

По столам прошел шорох, а кто-то невольно уронил четки.

– И все? – тихо спросил книжник.

– Все. Константин озвучил обвинения и попросил Церковь рассудить.

Старый келарь[4] хмыкнул – не смешно, а словно от боли.

– И каким был приговор? – игумен не повысил голос, но по залу это прокатилось как удар.

– Виновных предали временной анафеме – до покаяния и возмещения.

В трапезной на миг стало легче: будто выдохнули все сразу.

И тут гонец добавил:

– Константин сразу после этого сказал, что вне церкви закона нет… и велел их казнить.

– ЧТО⁈

Старец, сидевший у стены, вскочил, стукнув ладонью по столу так, что тот загудел, словно барабан.

– Прямо на Августеоне⁈

– Нет, – покачал головой гонец. – Недалеко от северного притвора Софии. Там, где раньше ставили позорный столб. Их удавили. Быстро. Позволив лишь исповедаться.

– Удавили… – переспросил кто-то, будто не понял слова.

– А народ? – спросил эконом, резко, почти зло.

– Одобрительно гудел.

– Хоть кто-то протестовал?

– Во время суда были редкие выкрики в поддержку, но их затыкали сами же люди. Быстро и, вероятно, жестко.

Эконом вскочил и шагнул вперед – к игумену.

– Это безумие! Он втянул Церковь в кровь! Он сделал нас соучастниками!

– Разве Церковь могла уклониться? – сухо спросил другой старец. – Отказ привел бы к тому, что город стал болтать, будто бы «Церковь покрывает воров». Вы хотите, чтобы толпа пришла не к Софии, а сюда?

– Не уклониться! Нет! Но и не дать пустить под нож! – выплюнул первый старец. – Они могли затянуть. Могли увезти в синод. Могли…

– Могли стать теми, кто оправдал святотатство. – спокойно сказал книжник, не поднимая глаз. – На площади. При открытых дверях.

Трапезная загудела.

– Тихо, – игумен поднял руку и шум словно осекся.

Он чуть выждал и спросил у гонца:

– Что сказал Константин после?

– Он выкрикнул… чтобы слышали все. Что вымогательство – соблазнение верных. Что воровство у василевса – святотатство. Что служебный обман, ведущий к ущербу – несправедливость против богоустановленного порядка.

В трапезной что-то упал – то ли четки, то ли деревянная ложка, то ли еще что, неважно. Главное другое: формула прозвучала просто оглушительно.