Текст книги "Не все были убийцами"

Автор книги: Михаэль Деген

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Мы стали неразлучны. Не проходило дня, чтобы мы не виделись. Если я не заходил к ним, отец Рольфа спрашивал, почему я не появляюсь. Может быть, он все еще боялся, что я донесу на него? Я никогда не спрашивал его об этом.

Он работал на железной дороге и навидался всякого. Наверное, это сказалось на его характере. Жена оставила его, но Рольф не захотел жить с матерью. Он был очень привязан к отцу и никогда даже не пытался навестить мать, жившую в западной части Берлина. Рольф часто оставался дома один, но прекрасно справлялся с нехитрым домашним хозяйством.

Старый Редлих научил сына готовить простую еду. Впрочем, большого выбора у Рольфа и не было – в основном капуста, брюква и картошка. Иногда к овощам добавлялись нарезанные на маленькие кусочки сосиски. Однажды Рольф пригласил меня пообедать. В тот день он был один. Его отец снова был на монтаже – так он называл свою работу. Однако сваренная брюква оказалась жесткой и невкусной, и Рольф был очень огорчен этим.

Через некоторое время, когда отец в очередной раз был на монтаже, Рольф снова пригласил меня. Когда я пришел, на столе опять стояла тарелка с вареной брюквой.

“Ешь”, – протянул мне тарелку Рольф.

Я отрицательно замотал головой. “Это же корм для свиньи. Мне это не прожевать, да и на вкус как кора дерева”.

“Ешь!” – настаивал Рольф.

Я взял кусочек брюквы и осторожно откусил. На этот раз брюква была мягкой и островатой на вкус.

“Ты что, пиво туда добавил?” – спросил я.

“Я сделал мучную подливку и добавил немного коньяка. Отец часто привозит коньяк из Польши”.

“И теперь я приду домой пьяный”, – сказал я.

Рольф был очень горд своими кулинарными успехами, особенно мучной подливкой. “Неужели у поляков есть еще коньяк?”

“Да они бы всю страну продали, если бы смогли. Однако чаще всего разные вещи можно получить у евреев”.

“У евреев уже давно ничего нет”, – пробормотал я.

“Мой старик всегда говорит – их нужно потрясти хорошенько, обязательно найдется еще что-то. Если бы мы их потрясли как следует, может, тогда и войну смогли бы выиграть!”

Я был ошеломлен, я просто не находил слов. Хотя я продолжал есть, но кусок не лез в горло. Наконец я прервал молчание. “Ты всерьез так думаешь? Да у тебя просто не все дома!”

“Только не кричи сразу “хайль Гитлер!” Не понимаешь, что ли, – нас непрерывно лупят со всех сторон! Русские стоят у самой границы Польши, янки и англичане бомбят наши дома, а ты все еще веришь в победу. Совсем рехнулся! Как ты думаешь, кто стоит за спиной у американцев? Евреи, дуралей! Евреи снабжают американцев деньгами, и на эти еврейские деньги янки производят свои бомбы. А мы истребляем евреев восточной Европы. Ты думаешь, они это забудут? Они отплатят нам. У них же международные связи! Эх, если бы нам да их деньги! Мы бы уже плавали в Беринговом проливе и катались на лыжах в Сибири!”

“Можно что-нибудь и получше придумать”, – сказал я.

“Мы бы там много чего понастроили, чтобы спортом заниматься. А с нашей энергией и с еврейскими деньгами мы были бы непобедимы!”. Я поднялся. “До скорого!”

“Нет-нет, побудь еще немного. Ведь еще не очень поздно!”

“Мне уже пора”. Мне все больше становилось не по себе.

“Не валяй дурака. Твоя мать, небось, даже рада побыть немного в одиночестве”.

Я не ответил. Просто стоял и молчал.

“У меня есть еще порция брюквы. Хочешь? С коньяком. А может, это не коньяк, а водка? Ни на одной бутылке нет этикеток!” Рольф, казалось, был совершенно поглощен разглядыванием бутылок. “И почему это фюрер против вас так настроен?” – как бы между прочим спросил он. “Господи!” – подумал я. – “Мне бы только уйти отсюда!”

Сколько времени он знает, что я еврей? Я был охвачен паникой, но не мог сделать и шага. Только стоял, уставившись в пол. А если я и убегу, что изменится? Он знает, где я живу, знаком с Кэте Нихоф, видел мою мать и может сразу узнать ее, и ему ничего не стоит выдать нас. Дело дрянь!

Рольф взглянул на меня. “А знаешь, что с евреями делают по приказу фюрера?”

Я молчал.

“Их отправляют в Польшу и там травят газом, как клопов. Отправка идет непрерывно – днем и ночью. Все поставлено на поток, все операции отработаны, как на фабрике. Фабрика по переработке людей. Что ты на это скажешь?” “Ты сочиняешь!”

“Ты бы моего отца послушал, когда он возвращается с очередного “монтажа”. Как он по ночам в подушку плачет”.

“Он рассказывал тебе об этом?” – спросил я совсем тихо.

“Может, он втайне надеется, что я донесу на него, и тогда он выйдет из игры и не будет все это видеть. На территорию лагеря ему нельзя, но с него достаточно того, что он видит, когда транспорт прибывает на место и двери вагонов открываются. Живые вываливаются из вагонов вперемешку с трупами – они там спрессованы, как сельди в бочке. Первое время, когда он видел такое, его рвало. Теперь его не рвет. Зато у него началась бессонница – ну совсем уснуть не мог. Ему прописали снотворное. Он наглотается таблеток и спит, а иногда во сне всю ночь кричит, пока я его не растолкаю. И тогда он начинает рассказывать. Рассказывает и рассказывает. Я ведь единственный, с кем он может поговорить откровенно. А каково мне все это слушать? Когда он возвращается с “монтажа”, то плотно закрывает все двери и слушает английское радио. Ему вовсе не хочется знать, где и когда немцам дали по шапке. Его интересует одно: знают ли англичане об этом, а если знают, то что именно. А стоит ему услышать, что англичане тоже про это знают, каждый раз с ним просто истерика, начинает плакать – не остановится. Я для него вроде медсестры. Иногда даже его ругаю: “Ну почему ты не бросишь все это? Скажи, что ты заболел, что у тебя нервы не в порядке”. А он всегда одно и то же говорит: “Пойми – это же невозможно. Тогда то же самое будет делать кто-то другой. И тоже станет развалиной вроде меня. Стало быть, уж раз я это делаю, то буду делать и дальше”.

Рольф опустил голову. “Раньше мой отец был отличным парнем”.

“Это и сейчас видно”.

Он взглянул на меня. “Сейчас от него ничего не осталось. Призрак, жалкое подобие того, что было”. Рольф снова отвел глаза. “Но он теперь хотя бы не кричит по каждому случаю “хайль Гитлер!”, чтобы все видели, какой он твердолобый нацист”. “А ты?”

“Я? Конечно, я твердолобый нацист. Я самый твердолобый нацист во всем Вальдесру”. Он ухмыльнулся. “А ты кто?”

“Я тоже твердолобый нацист. Я такой твердолобый, что ты можешь еще поучиться у меня”. Рольф встал. “Хочешь еще брюквы?”

“Я пойду домой, а ты тем временем можешь донести на нас своему начальству”. “Ну вот, еще чего! Так сразу я и побежал!”

Мы замолчали. Наконец Рольф подошел ко мне и положил руку мне на плечо. “Забудь про мое начальство. Беги домой и смотри, не наделай глупостей. Я никому ничего не скажу. А для меня ты – парень из западной части Берлина, который пострадал от бомбежки. Да еще нос задирает”. У самых дверей я обернулся. “Когда твой отец вернется?”

“Сегодня ночью”.

“Утром он должен опять ехать?”

“Нет, он побудет дома пару дней. Евреев сейчас осталось не так уж и много”.

Целую неделю мы с Рольфом не виделись. Я был даже рад этому. Матери о нашей беседе я не рассказывал, иначе она бы страшно разволновалась и тут же захотела бежать из Вальдесру.

Но через неделю Рольф появился у наших дверей. Кэте пригласила его зайти в дом. Он за руку поздоровался со всеми, был очень учтив и произвел на обеих женщин весьма благоприятное впечатление.

“Ишь ты, аристократ выискался!” – подумал я. – “Даже странно, почему он при этом каблуками не щелкнул. Ну и притворщик!” Я беспокойно ерзал на стуле. Мне было не совсем ясно, что ему у нас нужно – ведь после того разговора он избегал встречи со мной.

Кэте поставила перед нами стаканы с лимонадом. “Не пойти ли нам немного погулять?” – спросил я Рольфа. “Зачем?”

Матери, по-видимому, наш гость сразу очень понравился.

“Дай ему сначала спокойно лимонад выпить. Успеете погулять – до вечера еще далеко”.

Я был готов увести его куда угодно, лишь бы подальше от дома. “Если он хочет нас выдать, то почему же медлит?”

Я вскочил со стула. Однако прежде чем я успел что-нибудь сказать, Рольф сообщил матери, что по поручению отца он пришел пригласить нас к ним в гости. И фрау Нихоф, разумеется, тоже. Если, конечно, обе дамы согласны. Нас угостят домашним печеньем и кофе, к сожалению, жидким.

Обе дамы с восторгом согласились. Рольф допил свой лимонад и встал из-за стола, церемонно попрощался с матерью и Кэте.

Мы вышли из дома. “Ты самый большой притворщик из всех, которых мне доводилось встречать”, – заговорил я, как только мы вышли на улицу.

“Это была не моя идея. Отец очень хочет познакомиться с твоей матерью”. “Слушай, ты в самом деле думаешь, что мы евреи?”

Я остановился и повторил свой вопрос. “Почему ты думаешь, что мы евреи?”

“Отец сказал”.

Было видно, что Рольф очень разозлился. “Хочешь знать, что он мне сказал? – “Кого ты в дом привел? Он же еврей, я сразу увидел!” Я думал, мой старик шутит, но он говорил это всерьез. “Ты же знаешь, кого я все это время в Польшу возил? Уж теперь-то я еврея сразу распознать могу. Взрослый или ребенок – мне все равно, узнаю сразу. У них у всех в выражении лица есть что-то общее. Случалось, воздушная тревога или пути разрушены – поезд останавливался, так я, если никто не видел, бросал в прорезь для воздуха бутылки с водой или хлеб. И когда я слышал их голоса, когда они, с трудом поднимаясь в своих вагонах, благодарили меня, мне становилось нехорошо. Говорю тебе – я знаю, как они выглядят. Твой новый приятель – еврей, это точно. Не знаю, как им удалось избежать транспортировки в Польшу и как они оказались здесь. А уж Кэте Нихоф должна бы знать, что через два дома от нее живет офицер СС, он в Вальдесру самый главный нацист”.

“Я хочу знать, почему твой отец пригласил нас с матерью в гости”.

“Он хочет поговорить с вами начистоту. Однажды во время поселкового праздника сосед Кэте Нихоф уже взял ее на заметку. Не бойся, мой старик не выдаст вас. Он хочет вас предупредить”.

“А что этот эсэсовец имеет против Кэте?”

“Не знаю. Думаю, отец вам обо всем расскажет”.

В костюме и в рубашке с галстуком старый Редлих выглядел просто щеголем. Он пригласил обеих дам пройти в столовую и поставил на стол громадный песочный пирог. Только теперь я разглядел эту комнату как следует. Она была просторная, очень светлая и чистая, обставленная довольно старой и разномастной мебелью, но несмотря на это выглядела очень уютно. Погода в этот день стояла отличная, вовсю светило солнце, и настроение у всех было прекрасное. Стол был красиво убран. Старый Редлих удалился на кухню и через некоторое время вернулся с большим жестяным кофейником.

“Не желают ли дамы сначала выпить по рюмочке или сразу приступим к пирогу?”

Кэте и мать переглянулись и рассмеялись. “По рюмочке? Было бы неплохо”, – ответила Кэте. – “Это расчистит место для вашего чудесного пирога”.

Одним глотком Кэте опорожнила свою рюмку. “Да это же водка!” – воскликнула она. – “Вы должны были предупредить нас”.

Редлих, улыбнувшись, обратился к матери: “Пейте, не бойтесь. Это не яд, это польская водка”.

“Водка не всегда полезна”, – сказала мать. Она сделала маленький глоток и снова поставила свою рюмку на стол. “Что-то подобное я пью только тогда, когда у меня не в порядке желудок”.

“Думаю, сейчас ни у кого нет проблем с желудком. Ведь по карточкам мы получаем совсем немного жира, так что никаких проблем быть не должно”.

“Раз так, то и водка тебе не нужна”, – сказала Кэте, взяв рюмку матери. Мы не успели и глазом моргнуть – так быстро Кэте расправилась и с этой рюмкой.

“Вот это да! Одним махом!” Рольф с удивлением посмотрел на нее. Кэте хлопнула его по спине. “Доживи до моего возраста, и ты научишься”. Она обернулась к старому Редлиху. “Вы, кажется, железнодорожник?” “Да”. “Как вам удается доставать такую отличную водку?”

“Еще одну?” – Редлих снова наполнил рюмку Кэте. – “Это последняя бутылка. Но из следующей поездки в Польшу, может, привезу еще”.

“Вы часто ездите в этом направлении?” – поинтересовалась мать.

“Да почти только в этом направлении и езжу”, – ответил Редлих. Он повернулся к матери и внимательно посмотрел на нее. “Почти только туда”, – повторил он.

“А куда именно?” – вмешалась в разговор Кэте.

“Иногда до Варшавы. Там я и достаю водку. Польские спекулянты – парни довольно надежные, но, к сожалению, в последнее время заметно обнаглели”.

“Об этом и я могу кое-что порассказать”, – добавила Кэте. – “У нас в магазине тоже все воруют. Иногда целые грузовики с товаром будто в воздухе растворяются”.

“Да-да, в Польше то же самое. Нужно постоянно следить, иначе последний гвоздь из стены вытащат”.

“Так ведь ваша водка тоже небось ворованная”, – сухо сказала Кэте. “А вы, значит, в Кепенике работаете? В чешском лагере?”

“Да, я повариха”.

“И вся кухня под вашим началом?”

“Да, конечно”.

“Чехи тоже продукты воруют?”

“Исключительно редко”.

“И вы не знаете, кто это делает?”

“Чехи меньше всего. Хотя они и могли бы”.

“Кто же тогда?”

“Не догадываетесь?”

“Неужели охрана?”

“Мне кажется, вы излишне любопытны”.

Тон Кэте становился все суше и неприветливее. Но старый Редлих не замечал этого. Он был очень увлечен разговором.

“Можете мне ничего не рассказывать. В России наши камня на камне не оставили. Что не вывезли, то сожгли. Польшу тоже разорили”.

“Эй, поосторожнее! Вы же совсем не знаете, с кем говорите! Хотите своего сына сиротой оставить?”

“Я прекрасно знаю, с кем разговариваю. Я хорошо разбираюсь в людях”.

Старый Редлих становился все разговорчивее. Налив женщинам кофе, он вылил оставшуюся водку в свою рюмку.

Нам тоже было хорошо. Рольф давно уже не видел своего отца таким веселым и был счастлив от того, что у отца приподнятое настроение. Я улыбался, глядя на своего друга. Но мать оставалась серьезной. Даже настороженной. Хотя изо всех сил старалась скрыть это.

“Железнодорожники ведь знают, куда еще можно ездить. Раньше я мог доехать до Харькова, а теперь – только до польско-русской границы”. Он медленно пил свою водку, смакуя каждый глоток.

“Война есть война – во всякой войне бывает и наступление, и отступление. Сейчас не самое лучшее время – мы отступаем. Но нельзя же сразу впадать в панику и терять мужество. Мы, немцы, не можем себе это позволить”, – сказала Кэте.

Глаза Редлиха внезапно утратили веселое выражение. Он устало поглядел на обеих женщин. “Русские оказались сильнее, чем мы считали. Их человеческие ресурсы неисчерпаемы”, – вяло произнес он. – “Они могут воевать еще лет двадцать. Мы – нет”.

“Не думаю”, – перебила его Кэте. – “Когда-нибудь их силы тоже иссякнут. А вам не следует пить так много, тогда действительность не будет казаться такой безрдостной”.

Однако взгляд старого Редлиха становился все мрачнее. Он, не отрываясь, смотрел на мою мать. “Кто-то всегда побеждает”, – медленно сказал он. – “Сегодня я, завтра ты. Они пользуются поддержкой евреев, поэтому мы и сидим по уши в дерьме”.

За столом воцарилось гнетущее молчание. Немного помедлив, Редлих продолжал: “Я слышал, ваши чехи вовсю спекулируют крадеными продуктами. Она не смогли бы это делать, если бы немцы не смотрели на это сквозь пальцы”.

“Если что-то подобное доходит до ваших ушей, вам лучше донести об этом кому следует, вместо того, чтобы рассказывать мне”, – невозмутимо отозвалась Кэте. – “Не забывайте, что я заведую кухней в чешском лагере”.

“Я считаю нужным сказать вам об этом. А на людей я не доношу. И никогда ни на кого не доносил”.

“Хорошо. Поступайте так, как вы считаете нужным. Скажите – вы пригласили нас, чтобы предупредить?”

“Возможно”.

Кэте поднялась из-за стола. “Большое вам спасибо. Однако, чтобы вы на этот счет не волновались, я хочу сказать – из моей кухни ничего не воруют. Потому что когда я вижу, что кто-то нуждается больше, чем другие, то стараюсь выкроить что-нибудь для этого человека. И при этом мне все равно – чех он или немец. Приезжайте как-нибудь к нам в лагерь – я приглашаю вас. Вот тогда и сможете обо всем таком потолковать с нашими охранниками, уж они-то лучше всех знают, что в лагере делается. А чашечка кофе для вас у меня всегда найдется. И кусок пирога. Мои чехи сами пекут. Они великолепно это делают, поверьте мне! Вам у нас понравится. Если захотите, можете и сына с собой привезти”.

На этом мы попрощались.

После визита к Редлиху я Рольфа больше не видел. Выходя на улицу, я всегда встречал кого-нибудь из ребят. Рольфа среди них не было. Один раз я даже подошел к его дому. Дом выглядел нежилым.

“Они уехали”, – подумал я. “Наверное, хотели куда-нибудь подальше от бомбежек”, – объяснил я дома матери и Кэте.

Но это не успокоило женщин. Когда Хотце, в очередной раз приехав к нам, узнал о нашей беседе со старым Редлихом, он заволновался. Хотце заставил женщин несколько раз повторить содержание разговора, спросил о подробностях беседы, о выражении лица старого Редлиха. Спросил он и о том, не обращал ли Редлих особого внимания на какие-нибудь определенные высказывания матери. Под конец Хотце заявил – он подозревает, что все, что говорил Редлих, адресовалось, в сущности, только матери. А разговор о незаконных действиях чехов – всего лишь повод, и пригласил он нас только для того, чтобы предупредить.

“Уверяю вас, это было предупреждение. Он, наверное, о чем-то догадывается. Фрау Нихоф, к этому нужно отнестись со всей серьезностью! Если за вами следят, то, конечно, вашим окружением тоже интересуются”.

Однако опасения Карла Хотце не обеспокоили Кэте. Наоборот, она устроила у себя в лагере большой прием. Поводом для этого послужил день ее рождения. Эрна Нихоф тоже приехала. Она привезла с собой целый ящик французского коньяка. “Наверное, из Парижа”, – подумал я.

Сидевший во главе стола эсэсовский офицер, начальник лагеря, поднялся и произнес тост в честь сестер Нихоф. Оба Редлиха, Рольф и его отец (они тоже были приглашены и, как ни странно, откликнулись на приглашение), как зачарованные, наблюдали за происходящим.

“Дорогая Кэте Нихоф, вы – непревзойденный мастер своего дела. Офицерский состав Кепеника предложил оборудовать в этом лагере столовую для заслуженных членов нашей партии и взять на себя заботы по ее обслуживанию, сняв с этой работы чехов”.

Кэте засмеялась. “Тогда и деревообделочные работы некому будет выполнять”.

Заявление Кэте ничуть не смутило начальника лагеря. Он отпил глоток из своей рюмки и продолжал: “Я говорю совершенно серьезно. Кэте, мы действительно заинтересованы в том, чтобы перевести вас на работу в Губен, в наш лагерь по подготовке военных кадров. Наших ребят кормят куда хуже, чем чехов здесь. Я полагаю, что они заслужили лучшего. Ведь эти молодые люди – новое поколение, они вместе с нами будут защищать родину от нашествия русских, сражаться за нашу окончательную победу. Подумайте над этим предложением, Кэте, и не заставляйте нас слишком долго ждать! А вас” – обернулся он к Эрне Нихоф – “я как нашего товарища по партии попрошу воздействовать на сестру. Это в интересах всех нас. Без сомнения, в нашем лагере она сможет проявить свои профессиональные и организаторские способности еще лучше. Я пью за здоровье именинницы!”

Все присутствующие присоединились к тосту. Моя мать и Кэте сидели по обе стороны выступавшего, и он тут же втянул мать в беседу. Рядом с Кэте сидела ее сестра Эрна. Я украдкой поглядывап на Рольфа, сидевшего рядом с отцом на другом конце стола. Но тот смотрел прямо перед собой, не удостаивая меня взглядом.

“Если оба что-нибудь сболтнут о нас, вот будет переполох!” – подумал я.

В выходном костюме, с приглаженными волосами старый Редлих выглядел почти элегантно. Рольф, одетый в форму “гитлерюгенда”, тоже имел внушительный вид.

“Что вы на это скажете?” – услышал я вопрос офицера, обращенный к матери.

“На что?” – непонимающе спросила та.

“Кэте могла бы стать для нас добрым гением, родной матерью. А здесь она готовит еду для наших потенциальных врагов. Как вы думаете, что сделали бы они с нами, если бы осмелились?”

“О да, я очень хорошо могу себе это представить”.

“Вот видите, и для этого сброда наша замечательная Кэте должна надрываться! Мы будем поставлять им капусту и картофель, а они пусть сами выберут поваром кого-нибудь из своих”.

“Думаю, к капусте и картофелю можно добавить и немного свинины”.

“Конечно. Почему бы и нет? А поставлять можно из Чехии”. Он засмеялся и поднял свою бокал за здоровье матери, даже не заметив, что ее рюмка оставалась нетронутой.

Я наблюдал за сестрами Нихоф. Прямые, как свечи, сидели они на своих стульях и неотрывно смотрели на мать.

“Кэте”, – обернулся в имениннице офицер. – “Ваша подруга совершенно со мной согласна. Бросьте вы эту кухню! Рано или поздно мы заберем отсюда весь немецкий персонал, кроме охраны”.

“Но ведь охрану тоже нужно кормить!” – вмешалась в разговор мать. – “Не можете же вы поставить поваром кого-нибудь из этих чехов?”

“Чехия всегда славилась своей кухней”, – сказала Эрна. – “Почти каждый чех может неплохо готовить”.

“И деревообделочники тоже?” – спросила мать. Глаза ее сверкали от возмущения. Что это вдруг на нее нашло? Может, мать еще помнит последний разговор с Эрной по телефону?

“Ну что ж, если чехи могут готовить сами, то здесь вас ничто не должно удерживать, Кэте”, – попытался уладить спор офицер. – “Раз чехи могут позаботиться о себе, то, без сомнения, обойдутся без вас, а вы будете кормить наших мальчиков”.

Однако Эрна не унималась. “Конечно, чехи могут готовить сами, но организовать все может только Кэте. Она делает все для того, чтобы хорошо кормить рабочих – ведь для тяжелой работы, которую они выполняют, нужно много сил!”

“Неужели вы думаете, что наши мальчики не нуждаются в таком же питании?” Голос офицера стал резким. От его приветливости не осталось и следа.

“Я думаю, что эти рабочие в конечном итоге работают для нас. В противном случае вы бы их сюда не привезли. И вы прекрасно знаете, что работа, которой заняты эти люди, отнюдь не сахар. А без мало-мальски приличного питания они вряд ли смогут работать продуктивно”.

“Мне странно слышать подобные высказывания от члена нашей партии. Чтобы они бездельничали в Чехии или организовывали там партизанские отряды? Вы забыли, что случилось с Гейдрихом?” В его громком голосе слышалось плохо скрываемое раздражение.

Гости прекратили есть и беседовать друг с другом. Повернув голову в мою сторону, Рольф показал глазами на Эрну, словно хотел спросить: “А это кто такая?”

Успокаивающим жестом мать коснулась руки офицера: “Ваши мальчики имеют неоспоримо больше прав на хорошее обслуживание. И Эрна тоже это знает. Она же хочет только, чтобы наши мужчины могли воевать, не беспокоясь об остальном. Ведь то, что здесь делают чехи, исключительно мужская работа. Или вы думаете, что женщины тоже могут с этим справиться? Таскать тяжелые бревна, распиливать их на доски? Однажды я видела, как четверо мужчин поднимали такое бревно на козлы, чтобы распилить. Как им было тяжело! Да вы, наверное, тоже об этом слышали”.

Рука матери по-прежнему касалась его руки. “Посмотрите на мои руки. Думаете, я справилась бы с подобной работой?” Ее слова, похоже, убедили офицера.

“Да, чехи должны работать дальше”, – сказал он. – “Я только хочу, чтобы Кэте Нихоф не тратила свои силы на этих дикарей. А чехи работают и будут здесь работать с полной нагрузкой. Имейте это ввиду!”

“Да, здесь забот каждый день по горло”.

“Можно сказать, так оно и есть”.

“И несмотря на это, вы хотите, чтобы Кэте перешла работать в Губен? Отказаться от такой поварихи! Наверное, вы питаетесь дома и ваша жена такая же искусная кулинарка, как Кэте”.

“Я не женат”, – ответил офицер. Он не спускал глаз с матери.

“Может, ему не по вкусу моя стряпня, и он хочет от меня избавиться”, – вмешалась в разговор Кэте.

“Разве я не говорил вам много раз, что ваши супы не имеют себе равных? А ваши котлеты? А жареный картофель? А кофе? Кстати, вы давно обещали дать мне рецепт вашего жареного картофеля”.

“Ладно, сделаю”, – ответила Кэте. – “Вы получите рецепт, а за это вы оставите меня здесь, в этой кухне. Видите ли, отсюда до Вальдесру я добираюсь на своем мотоцикле за пятнадцать минут. А в своем домике после напряженного рабочего дня я могу расслабиться и отдохнуть. Мне это необходимо. Для лагеря в Губене можно и других подыскать. Я знаю по меньшей мере дюжину таких. Превосходные поварихи! Готовят так, что пальчики оближешь!”

Мать по-прежнему держала свою руку на руке офицера.

“Я совсем не знал, что вам так хорошо здесь”. Его голос был теперь гораздо спокойнее. “А ведь вы наверняка тоже хорошо готовите!” – обернулся он к матери.

“Да, пожалуй. Во всяком случае, готовку я никогда я не считала своим злейшим врагом”.

“А кто же ваш злейший враг?”

“Вы это знаете”.

“Нет, не знаю”.

“С кем мы сейчас сражаемся?”

“Со всеми”, – засмеявшись, ответил офицер.

“Мои злейшие враги – англичане и американцы”, – сказала мать.

“Почему именно они?” Мне показалось, что ответ матери удивил его.

“Потому что они разрушают наши города. Потому что почти каждую ночь мы не имеем покоя. А теперь они совершают налеты даже днем!”

“Я хочу вам кое-что сказать”. Офицер ласково погладил руку матери. “Наши злейшие враги – русские. И англичане, и американцы имеют все-таки германские корни. Они некоторым образом приходятся нам родственниками. Наши враждебно настроенные к нам братья, если так можно выразиться. Фюрер уладит этот конфликт. Когда с русскими будет покончено, все снова встанет на свои места. Они опять станут нашими друзьями, потому что мы спасем их от большевистской чумы”.

“От еврейско-большевистской чумы”, – уточнила Эрна, взглянув на мать.

“Совершенно верно – от еврейско-большевистской чумы”, – повторил офицер. – “Если мы их раздавим, это решит все остальные проблемы. А мы раздавим их, можете не сомневаться”.

“Мы раздавим их”, – повторила мать. Ее лицо приняло решительное выражение. “Мы раздавим их”.

“Прекрасно, что вы так безоговорочно верите в нашу победу”, – восхищенно произнес офицер.

“Да. Я верю в нашу победу. Безоговорочно”.

“С поддержкой таких женщин с нами ничего не случится. Такие женщины, как вы, вливают в нас новые силы, поддерживают наш боевой дух”.

Он встал и поднял свой бокал. “За нашу окончательную победу!” – провозгласил он.

“За нашу окончательную победу!” – громко повторила его слова мать. Она поднялась и стояла рядом с офицером, держа в руке рюмку. Она залпом выпила свой коньяк, и я подумал: “Сейчас она, как всегда, закашляется. И между приступами кашля начнет ужасно хохотать”. Однако она проглотила содержимое рюмки, даже глазом не моргнув. Затем она разбила свою рюмку о стол и снова села на свое место.

Все зачарованно смотрели на мать. Старый Редлих с бокалом в руке рывком поднялся с места. Постояв так некоторое время, ни капли не выпив, он молча, медленно опустился на свой стул. “Ай да мама!” – подумал я. – “Замечательно! Молодчина!”

Посмотрев по сторонам, я увидел ошеломленное лицо Эрны и полные удивления глаза Кэте. Я перевел взгляд на Рольфа. Рольф неотрывно смотрел на мать. Даже когда половина гостей уже разошлась, она все еще сидел и почти с обожанием смотрел на нее. Выглядел он довольно глуповато.

Кэте должна была незамедлительно решить вопрос о переходе на новое место. До поздней ночи она говорила об этом с Эрной и матерью. Эрна была почти убеждена, что это скоро произойдет. Однако, как ни странно, ничего не случилось.

Эрна и мать по-прежнему недолюбливали друг друга, однако после праздника, устроенного по случаю дня рождения Кэте, стали относиться друг к другу с большим уважением. Кэте пыталась убедить мать остаться в Вальдесру, если ей самой придется перебраться в Губен, однако у матери на этот счет были сомнения. Карл Хотце, узнав о предложении Кэте, тоже засомневался.

По причине, о которой я сегодня не могу вспомнить, он, отказавшись от своих прежних отговорок, совершенно неожиданно предложил матери переехать в его дом. Может быть, он почувствовал себя увереннее? Или решил, что за ним больше не следят? А может, его воодушевило приближение русских? Не знаю. Во всяком случае, Хотце настойчиво уговаривал нас уехать из Вальдесру и, не откладывая в долгий ящик, переехать к нему.

“Не по душе мне эти сомнительные делишки с продуктами. В один прекрасный день Кэте Нихоф окажется в кутузке, если только с ней не произойдет что-нибудь похуже. А когда кончится весь этот хаос, чехи могут свалить на нее еще и ответственность за спекуляцию. А как же иначе обитателям лагеря доставались все продукты? Это и так выглядело довольно сомнительно. А кроме того, вполне может статься, что не только вы – мы все окажемся втянутыми в это. Так что складывайте ваши вещи и не заставляйте нас долго ждать. Жена со свояченицей будут рады вам”.

Я вспомнил о топленом масле, которое сам Хотце в большом количестве таскал от нас к себе домой. И все время просил Кэте достать ему еще. Кофе в зернах Хотце тоже получал от нее – Кэте обменивала на кофе масло и маргарин, разумеется, на черном рынке.

“Сначала воспользоваться, а потом смыться, когда дело принимает сомнительный оборот”, – подумал я. – “Ну и тип же этот Хотце!”

Но несмотря на это, Хотце мне нравился. Его пасторский тон, его немного напыщенная речь говорили о чувстве собственного превосходства. Мать втихомолку посмеивалась, слушая его. Иногда мы незаметно перемигивались, если он выражался особенно замысловато. Смеяться мы могли, лишь оставаясь одни. Кэте относилась к нему с величайшим почтением, она просто обожествляла его. Когда она слушала Хотце, лицо ее принимало молитвенное выражение. Если бы она только знала, что он о ней думал и говорил!

Однажды Кэте вопреки обыкновению не приехала в конце недели домой. Такое не случалось еще ни разу. Мать, становясь все беспокойнее, провела две ночи почти без сна, хотя налетов в это время не было. В одну из этих ночей, одевшись и заставив одеться меня, она даже собралась “пойти прогуляться”.

На следующую ночь – это была ночь с воскресенья на понедельник – мы все-таки “вышли пройтись”. Обратно мы вернулись лишь на рассвете. Мы осторожно огляделись, проверили, не открыта ли садовая калитка (уходя, мы плотно затворили ее), и лишь потом вошли в дом.

В этот день мы спали до полудня. Приехавшая домой Кэте разбудила мать. Обе женщины шепотом разговаривали друг с другом. Я проснулся и сел в постели. Обе женщины, как по команде, уставились на меня.

Лицо Кэте осунулось, щеки ввалились. Может, она и раньше так выглядела, а я не замечал этого? Вероятно, точно так же выглядела ее собственная бабушка. Глаза ее были совсем прозрачными. “Сейчас я, наверное, могу увидеть ее мозг”, – подумал я.