Текст книги "Не все были убийцами"

Автор книги: Михаэль Деген

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Сегодня я размышляю о том, что кратковременно и что долговечно. Гельмут Коль оставался на своем посту шестнадцать лет. Гитлер управлял страной двенадцать лет. Так какой же из этих двух отрезков времени короче?…

Покинув Лессингштрассе, я снова подошел к вокзалу Бельвю. В зале ожидания никого не было! Окошко билетной кассы было закрыто. Наверное, было уже очень поздно.

Я даже не заметил, как стемнело.

“Оставаться на вокзале нельзя”, – подумал я. – “Там ищут в первую очередь”.

И я опять побежал. Вниз по Флесбургерштрассе, по мосту через Шпрее до Дортмундерштрассе. Бежал я довольно быстро.

“Всегда делай вид, будто очень торопишься”, – посоветовала мне однажды Лона.

Постепенно я начал уставать. Дыхание перехватывало. Бежать я уже не мог. Мне очень хотелось есть, Становилось все темнее. Я не знал, который час, и только надеялся, что еще не слишком поздно и одиноко идущего мальчика не будут задерживать.

В совершенном отчаянии я сел у входа в какой-то дом и беззвучно заплакал. Я так устал, что, как мне казалось, больше не смогу двинуться с места. От моей самоуверенности не осталось и следа. Стремление выжить тоже улетучилось, пропало, мне как-то сразу стало все равно, задержат меня или нет. С матерью, наверное, что-то случилось, иначе она уже была бы в условленном месте. Она же знает, где нам нужно встречаться!

“С ней что-то случилось”, – подумал я. А если ее арестовали, что тогда?

Я не хотел идти ни к Дмитриевой, ни к Лоне. Без моей матери обе казались мне чем-то несуществующим.

“Нужно еще раз подойти к вокзалу”, – приказал я себе. – “Если мама не появится, тогда, пожалуй, я решусь подойти к Гроссегамбургерштрассе. И тогда, быть может, я попаду в тот же транспорт, что и она. Лучше в газовую камеру, чем шататься по городу и подыхать от голода и усталости”.

Я заставил себя подняться и побежал назад к вокзалу. И на Фленсбургерштрассе попал прямо в объятия матери.

Мы снова были вместе. И уж теперь с нами ничего не случится. Мы оба немного поплакали, каждый упрекал другого – почему не подходил к вокзалу почаще, говорила мать, ведь в первый раз она пришла к вокзалу еще днем. Так и потерять друг друга недолго. Она взяла меня за руку. По лестнице мы вышли на перрон. С пренебрежительной усмешкой мать объяснила, что теперь уже все равно, теперь уже не так страшно. Может, нам повезет и до Савиньплац проверки не будет. Нам повезло. Проверки в поезде не было. Обошлось и без воздушной тревоги.

Мы добрались до людмилиного дома около полуночи. Перед тем, как войти в квартиру, мать попросила меня держать язык за зубами и никому ничего не говорить – она сама все объяснит Дмитриевой. Она сказала Людмиле, что мы разминулись друг с другом, перепутав условленное место встречи, и страшно устали. Но теперь все в порядке, и пусть Людмила не беспокоится.

Напившись чая, мы быстро ушли к себе, и я попросил мать рассказать мне все.

“Когда ты побежал в квартиру, чтобы принести мне перчатки и шарф”, – начала она, – “я пошла в скверик и хотела подождать тебя там. Я медленно пошла в сторону Литценбургерштрассе. Мимо меня проехал автомобиль. Затем я услышала, как машина остановилась, потом немного отъехала назад и снова остановилась. Из машины вышли двое мужчин и направились ко мне. Сначала я хотела спрятаться где-нибудь или убежать обратно в квартиру. Но было уже поздно.

Я не остановилась, а пошла им навстречу. Они же остановились и ждали, пока я поравняюсь с ними. Они, наверное, думали, что я побегу от них или закричу. Но я спокойно направлялась к ним – это, как мне показалось, их немного смутило.

После вежливого “хайль Гитлер!” они попросили меня предъявить документы. Я начала рыться в сумочке и сделала вид, будто забыла документы дома.

“Мне очень жаль!” – сказала я. – “Удостоверение личности я забыла дома. Могу показать вам свое старое почтовое удостоверение”.

Один из них взял удостоверение и стал внимательно разглядывать мою фотографию. “Ваше имя?” – как бы между прочим спросил он.

“Роза Гемберг”, – ответила я.

“Когда и где родились?”

“12 октября 1908 года в Бойтене”.

Он снова стал рассматривать удостоверение. Я поглядела в сторону автомобиля – мне захотелось узнать, нет ли там еще кого-нибудь. На заднем сиденье я увидела двоих – мужчину и женщину. Лицо женщины было мне незнакомо, а вот мужчину, как мне показалось, я уже где-то видела. Заметив, что я смотрю на него, мужчина быстро отвернулся – теперь я видела только его профиль. “Определенно я его где-то видела”, – подумала я. – “А он, кажется, сомневается – действительно ли принял меня за какую-то знакомую. В таком случае у меня есть шанс”.

“Вас зовут Анна Деген, и вы еврейка”, – громко сказал мужчина, изучавший мое удостоверение.

Я ничего не ответила, только пристально посмотрела на него. Потом покачала головой и совершенно спокойно сказала: “Подобную глупость мне еще не приходилось слышать. Я как раз иду от врача и спешу на работу, а вы останавливаете меня и говорите совершеннейшую чушь. Отдайте мне мое удостоверение. Не знаю, имеете ли вообще право задавать мне вопросы. Вы не из криминальной полиции?”

Всем своим видом я выражала глубокое возмущение происходящим. Я еще несколько раз бросила взгляд на автомобиль. Наконец мне удалось рассмотреть лицо сидящего на заднем сиденье мужчины. И тут я вспомнила – да, я и в самом деле его знаю. Он был знаком с твоим дядей Давидом. Мы встречались с ним в Трептовпарке, в Яичном домике. Было жарко, и отец учил тебя плавать. Когда он столкнул тебя в воду, этот человек стоял поблизости и смеялся, глядя, как ты барахтаешься в воде. Я до сих пор помню его смех. Было это по меньшей мере за два года до ареста твоего отца. С тех пор мы с ним больше не виделись. Теперь он, думаю, нанялся в ищейки к нацистам”.

“Государственная тайная полиция!” – ответил задержавший меня человек, сунув мне под нос свое удостоверение.

“Будьте благоразумны”, – сказала я. – “Подумайте, в какое положение вы ставите себя, если вы арестуете меня и я из-за этого потеряю работу”.

“Где вы работаете?” – спросил он.

“Я не могу вам сказать, где работаю – разглашение государственной тайны карается законом”.

Он отвел глаза. Теперь мне оставалось одно – действовать уверенно и решительно. Ведь с минуты на минуту мог прибежать ты! Я увидела тебя еще издалека. Ты, слава Богу, отреагировал очень быстро. Он, наверное, увидел, как ты побежал в скверик, но не подумал, что имеешь какое-то отношение ко мне.

Я опять заговорила с ним. “Видите ли, можно, конечно, пойти ко мне домой – там я могла бы предъявить вам свое удостоверение личности. Но тогда мы потеряем много времени, а этого я себе никак не могу позволить. Недалеко отсюда, на Уландштрассе, находится полицейский участок и отдел прописки. Отвезите меня туда, там мою личность удостоверят, и я поспешу на работу. А если после этого вы все-таки захотите арестовать меня – что ж, это ваша проблема!”

Он снова уставился на мое почтовое удостоверение, потом посмотрел на второго мужчину. Тот пожал плечами. “Подожди тут, я сейчас”, – сказал первый. Он направился к машине, и я увидела, как он спросил что-то у сидящего на заднем сиденье человека. Человек еще раз украдкой посмотрел в мою сторону. Задержавший меня гестаповец показал ему мое почтовое удостоверение. Человек в машине посмотрел на удостоверение и отвернулся. Гестаповец быстро вернулся назад и протянул мне удостоверение.

“Вы должны оформить новое удостоверение”, – сказал он. Без видимой причины он снова сунул мне под нос свой документ. И держал его довольно долго. Наконец он спрятал свое удостоверение в карман, и оба гестаповца пошли к машине.

Я увидела, как они сели в машину. Машина медленно тронулась с места. Я побежала к машине, как будто хотела еще что-то спросить у них. Они посмотрели в мою сторону, но не остановили машину, а поехали дальше.

“Теперь не допустить никакой ошибки, не выдать себя”, – думала я в эту минуту. Я надеялась, что ты не выскочишь сразу из своего укрытия и не побежишь ко мне.

Потом я вернулась на Уландштрассе. Мне хотелось убедиться, что они не преследуют меня. Я знала, что гестаповцы иногда выслеживают, где прячется их жертва, и тогда могут схватить и остальных. А если бы они узнали, что у меня есть сын и что нас укрывает у себя Людмила?

Но потом я подумала – если бы они захотели это сделать, то наверняка действовали иначе. Они только подозревали меня. Наверное, тот тип на заднем сиденье случайно узнал меня, когда машина проезжала мимо, но мне гестаповцы поверили больше, чем ему. Непонятно только, почему гестаповец так долго держал у меня перед носом свое удостоверение”.

“Может быть, он хотел назначить тебе свидание”, – ухмыльнулся я.

Она легонько стукнула меня по голове. “Сейчас ты ляжешь спать, а завтра мы подумаем о том, как поскорее уйти отсюда. Но прежде всего – куда уйти”.

На следующее утро мать о чем-то долго разговаривала с Людмилой. Меня позвали позже. Мать поделилась с нами своими подозрениями и пообещала Людмиле как можно быстрее исчезнуть из ее квартиры. Она успокоила Дмитриеву – вчера за нами никто не следил, мы хотели убедиться в этом и потому вернулись домой так поздно.

Людмила выслушала мать с поразительным спокойствием. И согласилась – да, будет лучше, если мы на какое-то время отсюда исчезнем.

В следующие дни мы не выходили из дома. Лона, как обычно, ненадолго заглянула к нам. Узнав, в какой ситуации мы оказались, она тут же связалась с Карлом Хотце. После этого оба как сквозь землю провалились – мы больше ничего о них не слышали.

Людмила становилась все немногословнее. Мы, по мере возможности, старались избегать ее и отсиживались в своих комнатах.

Наши продукты подошли к концу. Людмиле, похоже, кроме сигарет ничего не было нужно. Целыми днями она дымила, как паровоз. О нас она заботилась все меньше и меньше. У матери было подозрение, что она запретила Лоне приходить к нам.

Чтобы заглушить чувство голода, мы с матерью пили воду. Особенно хотелось есть по вечерам. Но за водой нужно было идти на кухню, где сидела дымящая сигаретой Людмила. Когда мы появлялись на кухне, она молча мерила нас своим неподвижным, застывшим взглядом. Заглушив водой вечерний голод, мы по нескольку раз за ночь бегали в туалет, боязливо прокрадываясь мимо людмилиной комнаты. Нам было страшно. Она могла выставить нас из квартиры в любой момент.

Однажды утром мать куда-то ушла. Я тихонько постучал в дверь ее комнаты. Мать не отозвалась. Я осторожно приоткрыл дверь. Комната была пуста. Да и в квартире тоже никого не было. Я заглянул на кухню. На столе – ничего, кроме двух пакетов с мукой. Мне пришлось утолять голод водой, после чего я вернулся к себе в комнату и снова лег в постель. Сквозь сон я услышал, как дверь комнаты отворилась. Я открыл глаза и увидел мать с тарелкой мучной похлебки в руках. Медленно поднявшись с постели, я спросил, где она была. Вместо ответа она протянула мне тарелку с похлебкой и сказала: “Завтра мы уйдем отсюда. Уже давно пора”.

Потом она снова ушла. Я подумал, что смогу, наверное, спать до следующего дня, и отставил тарелку в сторону.

Ночью я проснулся от страшного шума. У меня было ощущение, что мою кровать кто-то двигал в разные стороны. Мать сидела на полу, пригнув голову к коленям, и стонала. В комнате было так светло, что я, спрыгнув с кровати, хотел выключить свет. Мать потянула меня к себе. “Дмитриева спустилась в подвал. Пойди на кухню. Сегодня днем заходила Лона. У нас снова есть продукты”.

“Ну что, завтра смываемся отсюда?” – спросил я.

Она хотела ответить, но снаружи опять что-то грохнуло со страшной силой. Мне даже показалось, что дом покачнулся. Мать снова пригнула голову к коленям.

“А тебе тоже принести что-нибудь?” – нарочито небрежно спросил я, изобразив, как мне казалось, всем своим видом полное отсутствие страха.

Она покачала головой, потом что-то пробормотала. Я разобрал только слова “масло в горшочке, сыр, черный хлеб”.

Войдя в кухню, я тут же схватил нож, уселся на пол и с жадностью принялся за еду. На кухне царил успокаивающий полумрак.

На какое-то время грохот разрывов и гудение бомбардировщиков стали немного тише, отдалились, потом все снова приблизилось. Я попытался угадать, какой район бомбят. Опять загрохотало где-то рядом и опять мне показалось, что дом покачнулся. Я вернулся в комнату. Мать все так же сидела на полу и тихонько всхлипывала. Я сел на пол рядом с ней и положил руку на ее плечо. “Мамочка!” – Она подняла на меня глаза. – “Если нас накроет английской бомбой, то уж гестаповцам мы наверняка не достанемся. Это было бы даже лучше. Ты что, и в самом деле не хочешь есть? А на кухне не так слышно, как здесь, и уж во всяком случае, не так чертовски светло”.

Она отрицательно покачала головой и придвинулась ко мне еще ближе. Налет продолжался бесконечно долго. У нас уже было ощущение, что он никогда не кончится, когда внезапно раздался резкий сигнал отбоя. Однако на улице еще погромыхивало.

Дмитриева вернулась сразу после отбоя и рассказала, что в последнее время англичане и американцы сбрасывают на город бомбы замедленного действия и из-за этого могут возникнуть пожары.

Остаток ночи мы провели на кухне при свете свечей – электричества не было. Узнав, что на следующее утро мы собираемся покидать ее квартиру, Дмитриева опять стала разговорчивой. Военные действия союзников против Германии она считала нечестными. “В 1940-м англичане не смогли достаточно быстро улизнуть из Франции, а теперь вот сбрасывают свои бомбы на беззащитных людей”.

Мать возразила – немцы первыми начали налеты на Лондон и Ковентри.

Дмитриева отрицательно покачала головой. Это было сделано только для устрашения, детские игрушки по сравнению с тем, что сейчас творится здесь.

Ковентри был почти полностью разрушен, – немцы в своих сообщениях это сами подтверждали. И Дмитриева, конечно же, помнит об этом, сказала мать.

“Ох, уж эти особые сообщения верховного командования!” – засмеялась Дмитриева и напела мелодию, которая всегда звучала перед правительственными сообщениями. – “Вечно они пересаливают со своей пропагандой! С Англией можно было мирным путем поладить. Тогда бы и английские города уцелели. Гитлер знает, что Сталина он может победить только в том случае, если у него за спиной не будет других врагов. Для союзников победивший Сталин, конечно, лучше побежденного Гитлера. А Сталин скоро поймет – если он хочет продолжить войну, если он хочет выжить, ему понадобятся еврейские капиталы”.

Мать страшно разозлилась. ” И где же эти еврейские капиталы, имеющие такое большое значение для хода войны? Как же можно поверить столь примитивной пропаганде? Гитлер с самого начала ставил своей целью уничтожение людей неарийской расы. Он первый напал на Советский Союз и получил сокрушительный отпор со стороны Сталина. И вы, Людмила Дмитриева, знаете это так же хорошо, как и мы. Конечно, я понимаю вашу антипатию по отношению к Сталину, но он же был единственный, кто до последнего времени сумел успешно противостоять этой коричневой бестии. И бомбовую войну против мирного населения тоже начал Гитлер, это чудовище”.

Дмитриева (после этой словесной перепалки мать называла ее только по фамилии) оставалась совершенно спокойной. “Если тебе легче от того, что ты так считаешь, я возражать не буду”, – сказала она. – “Мне только хотелось, чтобы англичане и американцы поддержали Гитлера в борьбе со Сталиным. А для вас появился бы шанс эмигрировать в одну из этих стран”. Она тихо засмеялась. “И для меня тоже”.

Я чуть не спросил Дмитриеву – она, наверное, хочет уехать к своему еврею-мужу, ведь он же живет в Америке, но удержался. И взглянул на мать, ожидая ее реакции. Но она молча смотрела перед собой. Ее лицо ничего не выражало.

“Если тебе нужно задержаться у меня еще на пару дней, можешь остаться”, – попыталась уладить конфликт Людмила. Мать отказалась – нет, мы останемся здесь лишь до следующего дня. Я совсем не знал, куда мы отправимся и кто обещал матери приютить нас.

После полудня мы покинули квартиру Дмитриевой. Прощание с Людмилой было весьма прохладным. Но у самого порога, не вынимая изо рта своей неизменной сигареты, она обняла мать. Мы были обескуражены таким неожиданным жестом этой высокомерной и непроницаемой женщины.

На Савиньплац мы сели в электричку. Мы очень надеялись на то, что при беспорядке, царившем на вокзале после последнего налета, нас не будут проверять. Правда, на одной из остановок в вагоне появился военный патруль, но гражданских пассажиров он не проверял. Мать облегченно вздохнула, когда в Кепенике мы, наконец, сошли с поезда. На перроне мы опять увидели военный патруль. Один из патрульных остановился, посмотрел на мать, молодцевато откозырял и вернулся к товарищам.

“Вы знакомы с ним?” – спросила какая-то женщина, испытующе взглянув на мать.

“Нет”, – ответила та. – “А вы, вероятно, фрау Нихоф”.

Обе улыбнулись.

“Пойдемте, выпьем по чашечке кофе”, – предложила женщина.

Мать взяла меня за руку, и вместе с этой незнакомой женщиной мы покинули вокзал. Пройдя небольшое расстояние, мы подошли к довольно высокому забору. Какое-то время мы шли вдоль этого забора. Только теперь я заметил, что верх забора оплетен колючей проволокой. Я забеспокоился.

То ли женщина почувствовала мое беспокойство, то ли проследила за моим взглядом – не знаю. Она положила руку на мое плечо, наклонилась и прошептала мне на ухо: “Не бойся, это не концлагерь”.

Изо всех сил я пытался сдержать слезы, но не смог, и шел, тихонько всхлипывая.

“Ну-ну, перестань”, – сказала женщина и посмотрела на мать. – “Все хорошо”.

“Кто эта женщина?” – спросил я у матери.

Услышав мой вопрос, незнакомка ответила: “Меня зовут Нихоф. Кэте Нихоф”.

Я взглянул на мать – она пристально смотрела на большие ворота, к которым мы в этот момент приблизились.

Наша новая знакомая подошла к проходной. Окошко проходной открылось, и оттуда выглянул мужчина. Вид у него был совершенно штатский. “Добрый день, фрау Нихоф”, – поздоровался он.

“У меня гости”, – без всяких объяснений ответила женщина. – “Я приготовлю кофе для нас. Хотите чашечку? Тогда мальчик сейчас вам принесет. Принесешь кофе этому дяде, хорошо?”

Я кивнул. Эта женщина чем-то была похожа на мою бабушку, только моложе. У нее были такие же светлые волосы, собранные в аккуратный пучок, и такие же серые глаза. Ростом, правда, женщина была повыше.

Я попытался обратить на себя внимание матери. Но та смотрела только на Кэте Нихоф. Однако это почему-то не обижало меня. От женщины исходила такая доброта и уверенность, ее взгляд был таким ласковым, таким теплым! Мы с матерью были совершенно очарованы.

Мне вдруг показалось, что нет больше ни войны, ни вечной спешки, что сейчас появится мой отец, возьмет меня за руку, мы пойдем в его любимое кафе на Францезишерштрассе и будем из окна смотреть на прохожих.

Она просто излучала мир и спокойствие, эта Кэте Нихоф. И фамилия ее была знакомой – я сразу вспомнил, откуда. Я ухватил мать за руку – наверное, слишком сильно. Она испуганно посмотрела на меня. “Нихоф?” – тихо спросил я. – “Эрна Нихоф?”

“Умный мальчик”, – отреагировала Кэте Нихоф на мой удивленный вопрос. – “Из тебя выйдет толк!” Одобрительно кивнув, она открыла дверь барака и провела нас в громадную кухню. В углу кухни стояли стол и стулья. Кэте предложила нам сесть.

Затем она направилась к большому кухонному шкафу и вернулась с подносом, на котором стояли чашки и сахарница. Поставив поднос на стол, она попросила мать расставить чашки и опять куда-то ушла.

В этом большом бараке кроме нас, похоже, никого не было. Посреди кухни находилась большая плита, на которой стояли громадные котлы и кастрюли. Плита казалась совсем холодной. На стене висели фотографии известных киноактеров – Сары Леандер, Густава Фрелиха, Марики Рекк, Генриха Жоржа и Кристины Зедербаум.

Кэте Нихоф вернулась со старомодным эмалированным кофейником. “А тебе я дам лимонад и пирог с творогом”, – обратилась она ко мне.

Она налила кофе матери и себе. Заметив, что я рассматриваю фотографии на стене, она объяснила: “Это мои любимые артисты”. Потом показала на фотографию молодой светловолосой женщины: “Ее звали Рената Мюллер. Она умерла. Говорят, от воспаления легких”.

Она снова ушла куда-то и принесла лимонад, кусок пирога и бутерброды. “Твоя мама, наверное, тоже хочет есть”. Я рассмеялся – слово “мама” она произнесла как-то чудно, по-особому выделяя первый слог. Я смеялся и не мог остановиться. Мать неодобрительно поглядела на меня.

“Не сердитесь на него”, – сказала Кэте Нихоф. – “Я веду себя точно так же, когда мне хорошо. А тебе ведь хорошо, правда?”

Мне и в самом деле было хорошо.

Обе женщины уютно пили кофе. Мать за обе щеки уплетала бутерброды с колбасой. А я тем временем пошел к охраннику и отнес ему чашку черного кофе и бутерброд. Бутерброд, похоже, не удивил его. Зато он с видимым удовольствие пил кофе, отхлебывая его маленькими глотками и наслаждаясь ароматом. “Господи, кофе, настоящий кофе! Ай да Нихоф, вот молодчина!” – одобрительно приговаривал он.

Он посмотрел на меня. “Где же она достает все это? Неужели у чехов?”

Я пожал плечами.

“Ты кто, чех?” Теперь он больше не казался мне симпатичным.

“Я не чех”, – не слишком дружелюбно отозвался я и пошел прочь.

“Шуток не понимаешь!” – захохотал вслед мне охранник.

“Ну что, все в порядке?” – спросила Кэте, когда я вернулся на кухню.

“Охранник поинтересовался, не чех ли я”.

Она засмеялась. “В следующий раз не приноси ему кофе. А от меня он при случае получит нахлобучку”.

Кэте попросила нас посидеть еще некоторое время на кухне и подождать ее. И прибавила – хотя сегодня вечером она свободна, но все же должна приготовить для ужина все необходимое и проследить, чтобы все продукты попали в кастрюлю, а не в карманы обслуживающего персонала. Почти весь обслуживающий персонал состоял из чехов, и они, как сороки, тащили из кухни все, что могли.

“Ничего удивительного, мы бы тоже так делали, если бы есть хотелось”, – сказала она матери. “А ты согласен с этим?” – обернулась она ко мне.

Я не знал, что ответить. Помолчав мгновение, она сказала как бы про себя: “Я бы наверняка так сделала. Если стащить немного и сразу съесть, это ведь не наказуемо!”

“Наверное”, – тихо сказала мать.

“Когда-нибудь снова наступит мирное время, и все, наконец, избавятся от страха”.

“Вы уверены?” – спросила мать.

“Да, конечно. В противном случае нам всем лучше повеситься”.

Она поднялась. “Сделай мне одолжение, Роза. Останься с сыночком здесь. В это время на территории полно охранников. Среди них всякие попадаются. А если вдруг кто-нибудь зайдет сюда и спросит, кто вы, отвечайте, что вы – мои гости. Иногда сюда заходят парни из СС. Но обычно они уведомляют о своем приходе. Они веселые и простые люди. Занимаются понемногу с нашими чехами обменом, куплей-продажей, а потом снова уходят. Так что не бойтесь! Примерно через час я зайду за вами, и мы приятно проведем вечер”.

Она вышла через главный вход, тщательно прикрыв за собой дверь. Некоторое время мы сидели молча. В помещении по-прежнему не было никого, кроме нас. Наконец, прервав молчание, я спросил мать, – когда она позвонила Эрне Нихоф.

Пока я спал, рассказала мать, она сбегала к уцелевшей телефонной будке и позвонила по номеру, который Эрна оставила ей там, в садовом домике.

Очевидно, это был служебный телефон – когда Эрна сняла трубку, были слышны еще чьи-то голоса. Мать осторожно назвала свою вымышленную фамилию, и Эрна сразу поняла, кто ей звонит.

Эрна заговорила очень громко: “Фрау Гемберг, прекрасно, что вы позвонили. Я уже и не ожидала вашего звонка. Расскажите, как поживает ваш сын? Вы опять в Берлине? А ваш муж снова на фронте? Но на этот вопрос лучше, пожалуй, не отвечайте – враг подслушивает!”

Она говорила без передышки, не давая матери вставить слово. Мать сразу поняла – отвечать нужно с большой осторожностью.

Голос в трубке был сухим, официальным, в нем слышались командирские нотки. “Тогда в садовом домике она разговаривала со мной совсем по-другому”.

Соблюдая предельную осторожность, мать рассказала Эрне, что они с сыном снова пострадали от бомбежки, что сын и она сама здоровы, но, к сожалению, она не знает, на каком участке фронта находится сейчас ее муж – от него уже давно не было никаких известий.

“Где же вы теперь живете?” – как бы невзначай спросила Эрна. Мать ответила, что она с сыном живет сейчас в помещении сборного пункта, куда привозят пострадавших от бомбежки людей, но в перспективе должна поселиться в квартире одной многодетной семьи в Шенеберге – хозяевам, конечно, придется потесниться, но ведь всем сейчас приходится нелегко

Мать прервала свой рассказ. Ее лицо сразу стало каким-то несчастным. “Я врала без зазрения совести, сама удивляюсь, как легко это у меня получилось. И откуда у меня такое? Неужели от страха?”

“Ну, и что же тебе ответила Эрна?” – нетерпеливо спросил я.

“Она слушала меня, ни разу не перебив”. Мать печально посмотрела на меня.

“Ты вовсе не обманщица”, – осторожно сказал я. – “Ты делаешь это только потому, что боишься. Для самозащиты. Это как кража еды, когда человек очень голоден. Кэте говорит, что это не наказуемо”.

“Наказуемо или нет – мне безразлично”, – ответила она. – “Но как легко это у меня получилось! Как по маслу. Я могла бы болтать так бесконечно долго. Без передышки. О муже на фронте. Я чуть не сказала, что недавно он был произведен в офицеры”.

Мне стало даже немного смешно – с такой серьезностью мать все это говорила. Вид у нее был совершенно отсутствующий. “Похоже, твой отец заразил меня своими фантазиями. Наверное, он стоял рядом со мной в телефонной будке и нашептывал мне это на ухо”.

Я испугался. Такого я от нее еще ни разу не слышал. Я уже готов был сказать: “Мамочка, отец же умер”. Но вместо этого спросил ее: “Ну так что же все-таки тебе сказала Эрна?”

Вместо ответа мать укоризненно посмотрела на меня. “Как мне не хватает твоего отца!” – с тяжелым вздохом сказала она.

Она все еще смотрела на меня, но мысли ее были далеко. Положив руки на стол, она опустила на них голову и затихла.

Вскочив с места, я попытался прижаться к ней, утешить ее.

“Погоди минутку. Сейчас я опять буду здесь”. Ее голос звучал спокойно, медленно и казался мне чужим.

Я отошел от матери и тихонько уселся на свой стул. Прошло много времени, прежде чем она заговорила. Но голову так и не подняла. “Не понимаю, откуда все это у меня взялось. Эрна перебила меня и тихо спросила, как моя фамилия. Потеряв всякую надежду, я ответила “Гемберг” и уже хотела положить трубку. “Нет, как ваша н а с т о я щ а я фамилия?”

“Я спросила, почему она хочет это знать. Да, я та самая, с которой она познакомилась в Нойкельне, и ей, конечно, моя настоящая фамилия известна. Она резко оборвала меня, и я тут же замолчала. Тогда она назвала мне номер телефона. Этот номер я должна трижды повторить и ни в коем случае не записывать. Она, конечно, знала, когда ее телефон прослушивается, а когда нет. Я трижды повторила номер. Она не велела мне звонить по этому номеру сразу, а подождать по меньшей мере час. И повесила трубку”.

Мать подняла голову. Глаза ее были сухими.

“Понимаешь теперь, почему я была в таком замешательстве? Я же помню эту женщину совсем другой! В дачном домике она была по-матерински доброй. А по телефону со мной разговаривала как настоящая нацистка”.

“Но она же дала тебе номер телефона своей сестры!” – возразил я.

“Да, конечно”. Мать говорила очень медленно. У нее по-прежнему был отсутствующий вид. “После телефонного разговора с Эрной я подождала еще час”, – продолжала она. – “На лестнице, перед дверью людмилиной квартиры. Я не хотела будить тебя. Когда через час я хотела позвонить, телефонная будка была занята. Я не хотела, чтобы кто-нибудь случайно помешал мне, и бродила вокруг телефонной будки, пока рядом никого не осталось. Это продолжалось долго, я озябла. Но отступать уже не могла. Я понимала, что в следующий раз мое старое почтовое удостоверение не сможет мне помочь. Наконец телефонная будка опустела. Кэте Нихоф сказала, что ждала моего звонка. Ее голос был приветливым, вызывающим доверие, совсем не таким, как голос ее сестры. Я вдруг почувствовала себя очень уставшей. Наконец я снова смогу спокойно поспать, сказала я себе. Мне вдруг очень захотелось в Кепеник, хотя я там никогда не бывала. Уж там-то все будет хорошо!”

Она снова положила голову на руки и мгновенно уснула.

“Мама несправедлива к Эрне”, – подумал я. Эрна замечательный человек. Она дала матери номер телефона своей сестры! По служебному телефону, который могут прослушивать! Да понимала ли мать вообще, какой опасности подвергала она и Эрну, и ее сестру? Я же помню, какой строгий допрос устроила мне тогда Эрна! И мне совсем не было страшно!

Внезапно я понял, с каким тяжким грузом в душе мать жила все эти годы, как она подавлена, измучена. Она сидела сгорбившись, уронив голову на лежащие на столе руки. Мне хотелось приласкать, погладить ее.

“Никогда больше я не причиню тебе горя таким бессмысленным поступком, каким был мой страсбургский побег, я постараюсь быть разумным”, – шептал я. – “И пусть Бог поможет мне и моему брату, которого я так хочу снова увидеть. Хотя вряд ли мы сегодня сидели здесь, если бы тогда, в шведском посольстве, я не спустил штаны”.

Когда Кэте Нихоф вернулась, мать еще спала. Я шепотом объяснил ей, что мама заснула. Кэте осторожно поставила на пол два закрытых железных ведра, которые держала в руках. Она села, придвинув свой стул вплотную к моему, и тихо рассказала мне, куда она хочет нас отвезти.

Кэте подробно описала свой садовый домик в Вальдесру. “Это к югу отсюда, по направлению к Мальсдорфу. Домик стоит на большом участке среди овощных грядок и фруктовых деревьев. Грушевых деревьев там больше всего. Ты любишь груши?” – спросила она. Я машинально кивнул. Из всего рассказа Кэте я услышал только одно – “садовый домик”. Этот домик я представил себе точно таким, каким был наш садовый домик в Нойкельне. Однако Кэте сказала, что в ее домике три комнаты и есть даже ванна. “У вас будет хорошая плита, много дров и угля и настоящий туалет”, – сказала она и погладила меня по голове. – “Твоя мама рассказала мне о вашем садовом домике в Нойкельне и попросила успокоить тебя. Мой садовый домик – обычный жилой дом с удобствами, только маленький и построенный из дерева”.

Я почти не слушал Кэте – слова “садовый домик” испугали меня. Перед глазами встала полуразрушенная, грязная терраска, чадящая печь, чуланчик с сырыми дровами и раскрошенными угольными брикетами. В этот момент я даже был готов вернуться в людмилину квартиру – только бы не в такое логово. Но я ни в коем случае не хотел показывать Кэте , что происходило в моей душе. Я молчал и автоматически кивал, будто соглашаясь со всем, о чем она рассказывала, и чувствовал себя отвратительно.