Текст книги "Не все были убийцами"

Автор книги: Михаэль Деген

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

“Нам нужно собрать свои вещи”, – сказала мать совершенно спокойно и положила Кэте руку на плечо. Кэте заплакала. Она пыталась вытереть слезы о рукав платья матери, но отвернулась и затряслась от рыданий.

Никогда еще я не видел такого беззвучного, но такого отчаянного плача. Мать крепко прижала Кэте к себе. Так продолжалось долгое время. Наконец Кэте снова собралась с духом. Выглядела она совсем старой. Лишь глаза были по-прежнему удивительно прозрачными.

“Нужно дать знать Карлу Хотце. Вы должны перебраться к нему в Каульсдорф. Я пошлю к нему кого-нибудь из своих помощников-чехов. У меня появляться ему больше нельзя. Может быть, вы сможете поездом добраться до Каульсдорфа, а там вас встретят его жена или свояченица”.

Я не решался спросить Кэте, что же случилось, но потом все же осмелился. “Эрну арестовали. Мне сообщила об этом одна из ее сослуживиц. Ее схватили в восточной Пруссии, недалеко от Гумбинена. При аресте ее жестоко избили”.

Я вдруг почувствовал приступ тошноты. Мне представилась Эрна с разбитым носом и окровавленными губами, и я долго не мог избавиться от этого видения.

“Если бы я мог плакать”, – думал я. – “Если бы я только мог плакать!” Но вместо этого спросил: “Что же такое она сделала?”

Кэте посмотрела на меня долгим взглядом: “Что она сделала? Наверное, то же самое, что сделала ради вас”.

Ее голос снова задрожал: “Может быть, она хотела кого-то или что-то тайком вывезти и опять была так же неосторожна, как тогда с вами”.

Я не понял, и она притянула меня к себе.

“Это я только в качестве примера. Вы могли быть агентами гестапо. Тогда бы и я тоже попалась”.

“Но ведь я же из шведского посольства пришел!” – запротестовал я. – “Эрна мне такой допрос устроила, ну просто как в гестапо. Она меня до слез довела! Поверь мне, она всегда была осторожной. На нее кто-то донес. Какой-нибудь старый, подлый, отвратительный говнюк, который уже давно имел на нее зуб”.

Дрожа от негодования, я сознавал свою беспомощность и от этого распалялся еще больше.

“Ну-ну, хватит, успокойся”.

Кэте поднялась, обняла меня, похлопала по спине. “Знаешь”, – сказала она, – “мы уже давно живем в каком-то бессмысленном, вывернутом наизнанку мире. Стоит кому-нибудь только подумать по-христиански, как он оказывается в концентрационном лагере. А когда кто-нибудь поступает так, как поступила моя сестра, происходит еще более ужасное – его хватают и даже могут убить. Сейчас я должна разузнать, куда ее отправили, а для этого мне нужна свобода действий. Понимаешь? Вам нужно сматываться отсюда”, – прибавила она неожиданно грубо и оттолкнула меня. Потом обернулась к матери: “Собирайте ваши вещи и отправляйтесь в Мальсдорф. Там вы сядете в электричку и проедете до Каульсдорфа. Это всего одна остановка. Если вам повезет, там вас кто-нибудь из семейства Хотце”.

Прощание с Кэте было горьким. А потом мы бесконечно долго тащились с нашими вещами к вокзалу в Мальсдорфе. Да к тому же Кэте дала нам с собой кучу продуктов. Лучше бы она этого не делала – они были такие тяжелые!

Когда мы наконец подошли к вокзалу, я уже не чувствовал рук – так они онемели. Сунув руку в карман куртки, я вытащил оттуда небольшую пачку денег и показал матери.

“Какая замечательная женщина!” – сказала она. – “Что за душа!”

В Каульсдорфе нас встретила Мартхен, свояченица Карла Хотце. Ее полное имя было Марта Шеве.

Мартхен приветливо взглянула на нас своими лучистыми голубыми глазами. “Как хорошо, что вы уже здесь!” – обратилась она к нам, как будто знала нас уже много лет.

“Господи, ну и носище!” – подумал я. – “Наверное, поэтому она и живет у своего родственника. Да и кто бы захотел жениться на женщине с таким огромным носом?”

Но прошло совсем немного времени, и я уже знал – лучшей женщины, чем Мартхен, не найти ни одному мужчине.

От вокзала мы шли довольно долго. Каульсдорф оказался типично берлинским пригородом. Небольшие деревянные дачки перемежались с каменными, похожими на виллы, домами. Как и Вальдесру, Каульсдорф не был разрушен бомбежками и выглядел очень мирно и приветливо.

Забрав у меня тяжелую сумку, Мартхен открыла деревянную калитку. Мы очутились в большом саду. Дом Карла Хотце был довольно низкий, с верхним этажом из кирпича. Мы толкнули потрескавшуюся деревянную дверь и вошли в дом. Навстречу нам вышла жена Карла Хотце. На свою сестру она была совершенно непохожа.

Мы даже не заметили, откуда она появилась – так темно было в передней. Она обняла нас как старых друзей. Опустив на пол свой багаж, мы прошли за ней в большую кухню. Пол кухни был покрыт линолеумом. Посреди кухни вместо линолеума была четырехугольная деревянная доска с вделанным в нее большим металлическим кольцом.

“Можешь смело наступать на эту доску – она не сломается”, – сказала фрау Хотце. – “Это наш погреб. А сейчас мы будем есть. Садитесь за стол. Ты любишь бобы с картофелем?” – обратилась она ко мне.

У нее тоже были голубые глаза, хотя и не такие лучистые, как у сестры. И нос был намного короче. Хотце, конечно, считал ее хорошенькой.

Никогда еще я не ел таких вкусных, сдобренных солью и маслом, бобов с картофелем. Масло, наверное, Хотце раздобыл с помощью Кэте. После еды мне захотелось взглянуть на сад, который сначала показался мне даже не садом, а скорее огромным огородом. Но фрау Хотце сразу дала мне понять, что осмотр сада и дома состоится только вечером, так как экскурсию (она так и сказала – экскурсию) может проводить только ее муж Карл, и только он может дать необходимые рекомендации относительно того, как нужно вести себя в их доме.

Перебив сестру, Мартхен сказала нам, что все эти заявления не нужно принимать слишком серьезно. Она с легкой улыбкой взглянула на сестру. Фрау Хотце прикусила губу и спросила, не хотим ли мы выпить кофе – она как раз собиралась его сварить. Теперь у нас было достаточно времени для того, чтобы освоиться в новой ситуации.

Наконец появился Хотце. Со своим обычным важным выражением лица он приступил к проведению “экскурсии”. В надвигающихся сумерках он демонстрировал нам различные овощи, собственноручно им посаженные, каждый раз подчеркивая, сколько труда ему пришлось на это потратить. Хотце сразу попросил ничего не трогать без его разрешения – он все сделает сам и постоянно будет обеспечивать нас свежими овощами.

Затем началась “экскурсия” по дому. Он еще раз показал нам кухню, открыл крышку погреба, и по крутой деревянной лестнице мы спустились вниз. “Это владения моей жены”, – пояснил Хотце. – “Все, что здесь хранится, в ее ведении”.

Улыбнувшись, он указал на длинный ряд банок с повидлом, на банки с консервированными овощами и фруктами, на мешки с картофелем. Капуста и морковь были аккуратно разложены на подстеленных мешках. Сколько всего здесь было! Но лапши в погребе я не обнаружил. А я так любил лапшу!

Хотце, который оставался наверху, попросил нас подняться и повел в столовую. Это была большая, заставленная мебелью, комната. Повсюду лежали вязаные салфеточки. В комнате был круглый стол, обитый светлокоричневым бархатом диван, стулья с такой же обивкой, очень длинный низкий буфет, на котором стоял большой радиоприемник. В глубине комнаты находился еще один громадный диван, два маленьких столика, кресло с подголовником и банкетка. Вся мебель была из темного, почти черного, дерева. Комната была заставлена так тесно, что приходилось лавировать , пробираясь к столу или к дивану.

Внутри дом оказался больше, чем он выглядел снаружи. На первом этаже были еще три комнаты, в которые мы никогда не заглядывали, и ванная с туалетом.

“Здесь ты каждую неделю будешь мыться”, – сказал мне Хотце. – “Наверху только умывальник и туалет”. Он посмотрел на мать. Та нашла все очень уютным, и когда мы вернулись в столовую, сказала ему об этом.

Но еще раньше Хотце показал нам второй этаж. По узкой лестнице мы поднялись наверх. Прямо напротив лестницы была маленькая комната. Из нее открывалась дверь в комнату побольше с примыкающим к ней санузлом. В обеих комнатах были окна, выходившие на соседний участок.

Я с любопытством подбежал к окну. “Здесь нам нужно быть особенно осторожными”, – сказал Хотце, оттаскивая меня от окна. – “Наш сосед нацист. Контактов друг с другом мы не имеем, но я уверен, что мое прошлое ему известно. Старайтесь не показываться ему на глаза. Будет лучше, если он совсем не будет знать про вас. На обоих окнах есть жалюзи. Но их нужно опускать только ближе к вечеру. Днем вы должны их поднимать. Если жалюзи будут опущены целый день, это сразу бросится в глаза”.

“Но сейчас-то мне можно посмотреть”, – попросил я.

“Хорошо, только подойди поближе к окну. А если он теперь нас видит, не беда – у меня ведь могут быть гости!”

Я поглядел на дом напротив. Гардины на окнах были задернуты, казалось, там никого нет.

“Лучше всего вам обоим оставаться в маминой комнате”, – сказал мне Хотце. – “Если смотреть из соседского окна, в ней почти ничего нельзя увидеть. Да к тому же на окнах комнаты есть гардины. После того, как комнату проветрят, их обязательно нужно задергивать”. Взглянув на жену, он положил руку на ее плечо.

“Извини, я совсем забыла”, – сказала фрау Хотце. Она быстро подошла к окну и задернула гардины.

“Спать ты будешь в передней комнате – настоящий мужчина должен предоставить комнату с умывальником даме”. Хотце весело посмотрел на меня.

В отличие от комнат первого этажа обе комнаты были очень светлыми. Обставлены они были скромно. В моей комнате стояли кровать, стол, стул, шкаф. В комнате матери мебель была точно такая же, только вместо одного там было два стула. Вся мебель была выкрашена в белый цвет и казалась сделанной своими руками. Обе комнаты мне понравились.

“Так вот”, – продолжал Хотце. – “Я не могу точно оценить любопытство нашего соседа, но от полевого бинокля даже гардины не защитят. Поэтому если кому-то из вас нужно пройти по комнате, желательно делать это как можно дальше от окна или пройти мимо него пригнувшись. Хорошо бы делать это уже с сегодняшнего дня. Да к тому же это неплохое спортивное упражнение, правда ведь?” – он улыбнулся и ласково взъерошил мои волосы. “Выходить на улицу тебе нельзя – дома здесь стоят слишком близко один к другому. Никогда не знаешь, что у соседей на уме – люди-то ведь всякие бывают! Ну, что вы на это скажете?”

Мать кивнула и тоже улыбнулась. “Ночью мы будем ходить согнув колени, а днем потренируемся проползать под подоконником”.

Хотце не знал, шутит мать или говорит серьезно. Однако он был настроен по-деловому и в заключение сказал, что закрывать или открывать окна могут только его жена или Мартхен.

Иногда, находясь в очень светлом помещении, я и сегодня ощущаю какую-то внутреннюю необходимость пройти мимо окна пригнувшись.

Позже Мартхен успокоила нас, сказав, что на самом деле все не так уж страшно. Но тем не менее мы проходили мимо окон пригнувшись. Это отрицательно повлияло на нашу осанку – мы стали горбиться, особенно мать. Я был меньше ростом, поэтому горбился не так сильно. Мать пыталась исправить свою осанку – она занималась гимнастикой и заставляла меня тоже делать физкультурные упражнения. Однако ее стали мучить довольно сильные бои в спине. Особенно это было заметно, когда она поднималась со стула.

Мартхен часто приглашала нас спуститься вниз. На окнах первого этажа были жалюзи и плотные гардины. Если гардины задернуть, то снаружи невозможно было увидеть, что происходит в комнате.

Фрау Хотце доставляло большое удовольствие беседовать с матерью о политике. Она почти каждый вечер приглашала нас в столовую, угощала меня домашним лимонадом, а мою мать – рюмочкой яичного ликера.

“Неужели ты никогда не интересовалась политикой?” – удивлялась фрау Хотце. “Когда у женщины больной муж и двое сыновей, времени на подобные вещи уже не остается”, – осторожно отвечала мать, прихлебывая свой ликер маленькими глотками. “Но ведь это всегда было так важно!”

“Да, верно. Но мой муж был болен туберкулезом и не мог работать. Поэтому я сама должна была зарабатывать, чтобы кормить семью, да еще оплачивать ежегодное лечение мужа в туберкулезном санатории. Из-за болезни муж не мог заниматься торговлей, и мне ничего другого не оставалось, как самой вести магазин. Тогда евреи еще имели на это право при условии, что у них есть компаньон-ариец. И так продолжалось до 1938 года. Я покупала в Хемнице чулки и трикотаж, и мы с Лоной Фуркерт продавали эти вещи в нашем магазине. Торговать я не очень-то умела, у Лоны в этом деле было больше опыта. “Ты слишком скованно держишься”, – говорила она мне. – “Продавец должен привлекать людей, улыбаться покупателям, шутить с ними”. Сама Лона прекрасно умела это делать. Комплимент, улыбка, веселая шутка – и люди смеялись в ответ, и Лона объясняла им, как можно дешево купить качественный товар в нашем магазине, и редко кто уходил без покупки. Позднее я выучила наизусть ее шутки и даже употребляла их. Но все равно у меня никогда не получалось так, как у Лоны. У нее это было в крови. Мы ведь так и познакомились – она обратилась ко мне с какой-то шуткой, мы разговорились. А через некоторое время стали вместе работать. Я замещала Лону, когда ей нужно было идти в суд из-за Фуркерта, а когда мне нужно было кормить детей, она оставалась в магазине. Лишь много позже, где-то в 1938-м, Лона и мой муж открыли на Кайзер-Вильгельм-штрассе магазин побольше. Муж тогда опять чувствовал себя лучше. Однако настоящий коммерсант из него не получился. Бывало, он так углубится в свои книги, что даже не замечает пришедших в магазин покупателей. Поэтому вести дела продолжали мы с Лоной. Мужу было необходимо санаторное лечение, Лона должна была оплачивать адвокатов (кстати, Фуркерт тогда проиграл процесс), поэтому нам были нужны деньги.

“Но ведь это же был лонин магазин!” – перебила фрау Хотце.

“Конечно, евреи больше не имели права заниматься торговлей. Но ведь все – и Лона, и мы с мужем – вложили в этот магазин деньги. Магазин перевели на имя Лоны, и все было в порядке! Да он и сейчас еще не закрыт, иначе нам с сыном было бы вообще не прокормиться в нашем нелегальном положении!”

“Я знаю. Лона порядочная женщина, но ее муж – уголовник”.

“Зато он веселый и никогда не унывает. Его слабость только в том, что он тащит все, что плохо лежит”.

Мартхен рассмеялась и обернулась к сестре: “А разве ты его знаешь?”

“Карл однажды приводил его к нам. Фуркерт тогда был опять на свободе”. “Где же Карл с ним познакомился?”

“Когда Карла в первый раз арестовали, его поместили в камеру с уголовниками. Нацисты надеялись, что ему еще и от уголовников достанется. Так оно и вышло. Поколотили его тогда изрядно. Но глаз ему на первом допросе нацисты выбили. Во всяком случае, Фуркерт был к нему расположен и взял под свое покровительство. А среди уголовников Фуркерт пользуется авторитетом. Кстати, сейчас он опять сидит. На этот раз, кажется, в Заксенхаузене”.

Мать вздрогнула. “А разве там и уголовники сидят?”

“Конечно”.

В тот вечер Хотце вернулся домой с ящиком пива, и вся эта болтовня возобновилась с новой силой. Фрау Хотце просто в раж вошла и набросилась на мать с упреками: “Ну почему у вашего мужа не было твердых политических позиций? Ведь ясно же было, какое чудовище стало главой нашего государства!”

“Мы думали, что он долго не продержится. “В цивилизованном государстве такое невозможно”, – уверял мой муж. Думаю, все мы ошиблись. И вы тоже”.

“Ведь у Гитлера была такая четкая программа! К тому же он не скрывал, что собирается делать с евреями. А евреи не желали признавать это. Они верили, что смогут тайком и дальше заниматься свои делишками”.

“Сестра”, – перебила ее Мартхен. – “То, что ты говоришь, не вполне тактично, к тому же это – невероятная глупость. Ты считаешь, что все евреи спекулируют, занимаются махинациями? В таком случае, тебе остается воскликнуть “хайль Гитлер!” Глаза Мартхен потемнели, стали почти синими. В голосе зазвенели металлические нотки.

“Я только хотела сказать, что вы, евреи, всегда отмахивались от политики и ничего не хотели замечать. Вот из-за этого вы и страдаете”.

“Все еще станет на свои места”, – сказала мать.

Мартхен одобрительно кивнула. “Да, потом все станет на свои места. И еще – не забудь, сестра, что Роза Люксембург тоже была еврейкой”.

“Это не играет никакой роли. Розе Люксембург было все равно, какой она национальности. Прежде всего она была коммунисткой”, – вмешался в разговор Хотце.

“Ужасный воображала!”, – подумал я.

Когда мы оставались одни, мать при упоминании о Хотце всегда употребляла слово “самодовольный”. Это слово удивительно подходило к нему.

“Но ведь она была еврейкой”, – настаивала Мартхен. – “Она была политически активна. И была убита именно за свою политическую активность”.

“Я не говорю о Розе Люксембург. Я говорю о евреях в целом”.

“А что общего у фрау Деген с богатыми евреями? С этими спекулянтами, как ты их называешь? Что, например, общего у нас с Крупом? Нельзя же все обобщать, сестра! Мы уже видели, чем кончилось для евреев подобное обобщение”.

Хотце не спеша набил свою трубку табаком. В эти минуты он выглядел особенно самодовольным. Казалось, всем своим видом он хотел сказать: “Все, что моя жена находит правильным, действительно правильно”. Набив трубку, он взглянул на большие напольные часы, стоявшие возле буфета. “Сейчас будут передавать последние известия”, – сказал он и поднялся со стула. Убедившись, что все окна закрыты, он, выключив свет, вышел в прихожую и проверил, закрыта ли входная дверь. Затем он вернулся и зажег свет снова. Мартхен подошла к радиоприемнику и стала его настраивать.

“Не так громко”. – предупредила фрау Хотце.

“Я же еще не нашла нужную волну”, – возразила Мартхен. Внезапно среди хаоса звуков и голосов отчетливо прозвучали позывные английского радио. Как потом объясниа мне Мартхен, это были первые такты Пятой симфонии Бетховена.

“Говорит Англия, говорит Англия, говорит Англия”, – прозвучал из радиоприемника голос диктора.

Всякий раз, слыша эти позывные, я от страха покрывался гусиной кожей. Хотя прошло довольно много времени и я думал, что привык уже и к этой музыке, и к этому голосу. “Господи”, – думал я при этом, – “если бы я сейчас был по другую сторону дверей, наверняка бы разобрался, что это вовсе не позывные Германии”.

Интересно, о чем думали в эти минуты все, кто находился в комнате? Неужели то же самое? Во всяком случае, мать именно так и думала. А что думал сам Хотце, его жена, Мартхен?

Сначала по радио передали сообщения с итальянского фронта, затем – сообщение о наступлении Красной Армии. Хотце вынул изо рта трубку и положил на стол. Под конец диктор рассказал о концентрационном лагере в Освенциме. В первый раз осознал я страшный смысл этого названия. Из глаз матери полились безудержные слезы. Мартхен поспешно села рядом с ней. Она гладила руку матери и шепотом уговаривала ее не слушать.

Мать отрицательно покачала головой. “Не могу”, – прошептала она и, как всегда в таких случаях, опустила голову на стол.

Сидевшие в комнате старались казаться спокойными, но я отчетливо видел, каких усилий им это стоило. Когда диктор рассказал о том, что людей убивают, направляя выхлопные газы в плотно закрытые со всех сторон грузовики, битком набитые людьми, и такой способ нацисты считают самым экономичным, фрау Хотце раскашлялась и едва успела добежать до кухни, где ее стошнило.

“Такое они делают только с нами”, – прошептала мать. Мартхен ласково прислонила голову к ее спине.

Я сидел молча. Все чувства во мне угасли, умерли. Я думал о людях в грузовиках, полных выхлопными газами. Я представлял себе, как они хватают ртом воздух, как постепенно синеют их лица. И эти лица становились все более узнаваемыми. Я видел мою тетю Цилли, моего дядю Арнольда, моих двоюродных сестер, моего отца.

Снова и снова я приказывал себе успокоиться, но страшные видения не отпускали меня. Я закричал. Хотце поспешно закрыл мне рот ладонью. По радио начали передавать выступление Томаса Манна. Обессиленный, равнодушный ко всему, я повис на руках Хотце.

В начале лета 1944-го воздушные налеты заметно участились. Бомбили теперь и берлинские пригороды. Укрываться в бомбоубежище мы, разумеется, не могли, поэтому во время налетов прятались в траншее на участке Карла Хотце.

Хотце выкопал траншею между фруктовыми деревьями, выложил ее стенки кирпичом и даже соорудил подобие потолка из бетонной плиты, установленной на стальных подпорках. Все сооружение было покрыто толстым слоем песка. Выход был снабжен тяжелой деревянной дверью с металлическим запором.

Почти каждую ночь мы сидели, укрывшись в этой траншее. Когда я слышал на лестнице шаги Хотце, поднимавшегося, чтобы нас разбудить, то понимал – американские бомбардировщики уже на подлете к Каульсдорфу. Обычно самого налета долго ждать не приходилось. Через короткое время, когда мы с матерью уже были в укрытии, до нас доносились первые залпы зениток и грохот разрывов.

Прежде чем разбудить нас, Хотце отводил жену и свояченицу в бомбоубежище. Затем вместе с нами он отсиживался в своей траншее. Залпы зениток, разрывы бомб в нашем укрытии были слышны, пожалуй, сильнее, чем в первой квартире Людмилы Дмитриевой. Хотце даже пытался развлечь нас, определяя на слух калибр каждой разорвавшейся бомбы.

Сегодня я думаю, что он совсем не разбирался в калибрах бомб, а просто хотел этим отогнать собственный страх. Своими рассказами о бомбах он ужасно действовал нам на нервы. Но как всегда, ему удавалось вовлечь нас в дискуссию о размерах бомбы. Особенно часто спорил с ним я.

Когда Хотце говорил о “двадцатикилограммовой бомбе”, я слышал лишь звук разорвавшегося снаряда 88-миллиметровой зенитной пушки. А свист авиационной мины Хотце путал со свистом зажигательных бомб, от которых, как факелы, горели деревья.

“Настоящую авиационную мину или совсем не слышно, или она свистит как сбитый самолет во время падения. А взрыв происходит уже у самой земли. Если такая разорвется недалеко от дома, то в квартире все кувырком летит”.

“Откуда ты знаешь?” – озадаченно спросил Хотце.

“В квартире Дмитриевой на четвертом этаже разница была особенно заметна”, – с чувством собственного превосходства ответил я. – “Во время бомбежек стены тряслись, как желе на тарелке. Уж я-то знаю точно – от разных бомб все по-разному шатается”.

Мать наклонилась, как будто хотела завязать на своем ботинке развязавшийся шнурок, и незаметно наступила мне на ногу – молчи! Но Хотце, казалось, к моим объяснениям отнесся вполне серьезно. “Может, после войны ты взрывником станешь. Неразорвавшиеся снаряды еще долго будут лежать повсюду. И за такую работу наверняка будут хорошо платить”.

“Только этого нехватало”, – отозвалась мать, однако я подозревал, что Хотце видит меня насквозь.

Он сидел с нами в траншее почти каждый день. Заметив, что наш страх не слишком велик, он оставил нас в покое. Иногда он ложился на одну из скамеек и тут же засыпал. Его хладнокровие внушало мне уважение. Мать смотрела на спящего Хотце с завистью. “Если бы я могла так спать”, – тихо вздыхала она, – “я смогла бы выдержать все это много легче”.

Мне бросилось в глаза, что во время налетов мать стала считать бомбовые разрывы. Мне даже казалось, что каждый новый разрыв она встречает с какой-то затаенной радостью. Однажды я услышал, как она бормотала: “Так им и надо! А ну, дайте им еще!” Ее отчаянное, искаженное ненавистью лицо испугало меня. Мне были понятны чувства матери. Тем не менее я напомнил ей, что ведь и в нас тоже может попасть.

“Война – это война”, – ответила мать. – “А кроме того, в нас с тобой никогда не попадет. Я же обещала тебе – мы выдержим! Разве ты не чувствуешь, что Кто-то простер над нами руку?”

Я кивнул, хотя никакой руки над собой не чувствовал. Я просто поверил матери.

Однажды днем Хотце вернулся домой раньше обычного и пригласил нас с матерью в столовую. “Мой друг Радни” – сообщил он нам – “нуждается в помощнике. У него птицеферма недалеко от Кепеника. Почти всех рабочих фермы призвали на военную службу. Паренек вроде тебя мог бы ему очень пригодиться”.

“Но я же никогда не держал в руках курицы!” – соврал я.

“Научиться можно всему. К тому же у тебя сохранилась форма члена “гитлерюгенда”. Мы ее немного подновим, и тогда ты сможешь продавать цыплят”.

“Кому же ваш друг продает цыплят?” – поинтересовалась мать.

“Всему берлинскому начальству”. “А разве обычным людям у него нельзя цыплят покупать?”

“Это закрытая зона. Находиться там может только обслуживающий персонал и клиенты”.

“Какие клиенты, господин Хотце?” – спросил я.

“Клиентами могут быть только те, у кого эсэсовские руны в петлицах. От штурмбанфюрера до самых низших чинов СС. И пожалуйста, не называй меня “господин Хотце”. Меня зовут Карл. Мы с тобой знаем друг друга уже давно. Я же не говорю тебе “вы”!” “Ну и как же я должен разговаривать с этими типами?”

“Так же, как со всеми остальными. Только не давай себя запугать. От этих “золотых фазанов” ты можешь многому научиться”. “Что такое – “золотые фазаны”?”

“Разве ты не знаешь этого выражения? “Золотые фазаны” – это штурмовики. Они носят на мундирах золотые нашивки”.

“В этих кругах он никогда не вращался”, – сказала мать.

“Неважно – это же штурмовики! Да я от страха могу в штаны наложить!”

” Бояться не нужно. И Гюнтер тебе понравится, мой мальчик. Он отличный парень, к тому же человек бывалый – прошел огонь и воду. И почти коммунист. На полного коммуниста он не потянул – застрял в социал-демократической партии. Но для этой партии совершенно ничего не делает. Свой парень. И знаешь – чем непринужденнее мы себя держим, тем легче нам вылезти из всех неприятностей”.

“Почему же тогда мы должны проходить мимо окна пригнувшись?”

“Потому что у окна в доме напротив стоит тип с полевым биноклем. Ему известно мое прошлое. Он точно знает, где, когда и за что я сидел. Зачем ему знать обо мне еще что-то, понимаешь?”

“Да, понимаю. Но когда он каждое утро будет видеть, как я выхожу из дома, то сразу догадается, что я тут живу”.

“Ты же будешь выходить из дома в одно и то же время, и на тебе будет форма члена “гитлерюгенда”. Он решит, что ты занят какими-то делами. И еще – мы договорились рассказывать о вас то же самое, что и в Вальдесру: ты и твоя мама – из Целендорфа, вы пострадали от бомбежки и теперь живете здесь”. Хотце ухмыльнулся.

“Мы никогда не жили в Целендорфе. Мы просто не могли себе это позволить”, – сказала мать.

“Но вы похожи на жителей Целендорфа”. Он снова ухмыльнулся.

“Но ведь мальчик такого возраста, как мой сын, должен по утрам отправляться в школу”, – не унималась мать. На лице Хотце появилось озадаченное выражение.

“Верно! Как я мог об этом забыть? Наверное, потому, что на меня ты производишь впечатление взрослого человека”.

Он посмотрел на меня своим пронизывающим взглядом и засмеялся. Мне тоже стало смешно. “Нам надо подумать. Постараюсь разузнать, нет ли поблизости школы. Ты на велосипеде ездить умеешь?”

Я кивнул.

“Отлично. Тогда я достану тебе велосипед в нашем садоводческом объединении. Может, даже дамский. На дамском ноги удобнее на педали ставить”.

” Да все равно, какой велосипед – дамский или мужской. И ведь я еще вырасту!”

“Ты и в самом деле на редкость сообразительный паренек!”.

На следующий вечер Хотце явился с довольно ржавым дамским велосипедом. На плече у него висел школьный ранец. Мартхен тотчас вскочила на велосипед и сделала на нем пару пробных кругов.

“Тебе надо почистить и смазать приводную цепь. Пусть все видят – владелец следит за своим велосипедом”.

Хотце взял у нее велосипед и без возражений принялся за работу. Мартхен вошла в дом, подошла ко мне и положила руку на мое плечо. “Сейчас я приготовлю нам с тобой по стаканчику лимонада. И парочку бутербродов с маслом. Масло у меня есть. Угадай, от кого?” “От Кэте?”

“Правильно”. Мартхен поставила на стол стаканы с лимонадом, нарезала хлеб и принялась намазывать его маслом. “Где же ты ее встретила?”

“Я ездила в Вальдесру, чтобы повидаться с Кэте”.

“Как она поживает? У нее все в порядке?”

Мартхен грустно покачала головой.

“Она узнала что-нибудь про Эрну?”

“Эрна умерла, мой мальчик”.

Я смотрел на Мартхен и не мог произнести ни слова.

“Кэте получила официальное извещение – ее сестра умерла от воспаления легких. В лагере, конечно, не было необходимой медицинской помощи и ухода”. Мартхен села рядом со мной. Я уставился в окно и наблюдал, как Хотце чистит велосипед. “Разве ты знал Эрну?”

“Они убили ее. Они жестоко избили ее еще при аресте”, – тихо сказал я.

Мартхен придвинула ко мне тарелку с бутербродами. “Ты так хорошо знал ее?”

“Она была моим лучшим другом”.

Через некоторое время на кухню пришел Хотце и принялся за бутерброды. А на следующее утро начался мой первый рабочий день. На птицеферме нужно было быть очень рано, и Хотце поехал со мной. Доехав до птицефермы, мы сошли с велосипедов. Его друг Радни, высокий светлорусый мужчина, уже поджидал нас у ворот. У входа в служебное здание Хотце попрощался с нами. Радни привел меня в свой скромно обставленный кабинет и сразу спросил, сколько мне лет. Получив ответ, он потер подбородок и сказал, что знает, кто я, но просит меня называться всем моим вымышленным именем.

“Ты будешь работать с цыплятами. Тут у нас есть два барака, в которых содержатся только совсем маленькие цыплята. Ты должен следить за тем, чтобы они не разбегались. Потом ты станешь продавать цыплят. Многие наши клиенты покупают кур и цыплят, которых мы выращиваем только для них. Твоей задачей будет отличить молодого петушка от молодой курочки”.

“Я это уже умею”, – перебил я.

“И совсем маленьких отличишь?”

“Нет”.

“Ладно, я тебя научу”.

“Еще ты должен заботиться о том, чтобы малыши получали специальные добавки в корм и чтобы у них было достаточно воды. Когда опилки в загонах загрязнятся, ты должен смести их в кучу и вывезти из загона на тачке. Я покажу тебе место, куда их нужно сваливать. Мешки со свежими опилками ты найдешь позади бараков”. “А что мне нужно делать с цыплятами?”

“Хороший вопрос! В загоне есть большая деревянная задвижка, которую можно выдвигать, затем ты загоняешь цыплят в заднюю часть барака и закрываешь их задвижкой. Сделав это, ты убираешь переднюю часть, посыпаешь ее свежими опилками, наполняешь кормушки зерном и водой, задвигаешь обратно задвижку, впускаешь цыплят, а потом убираешь заднюю часть. В бараке две двери – спереди и сзади. Через эти двери ты можешь провозить тачку. Понятно?”

“Понятно”.

“Сейчас придет моя жена и принесет тебе завтрак”.

“Я уже позавтракал”.

“Прекрасно, позавтракаешь еще раз. Первое время клиентов буду обслуживать я. Ты можешь посмотреть, как я это делаю. А потом ты сам будешь обслуживать клиентов. Бояться их не нужно – они очень приятные люди. А под военной формой у них такая же задница, как у всех остальных. Если они спросят о твоем прошлом, можешь им наврать с три короба. Да смотри, не проболтайся случайно! Ну, как тебя зовут?”