Текст книги "Не все были убийцами"

Автор книги: Михаэль Деген

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

“Макс Гемберг”.

“Отлично”.

“Я жил в Целендорфе. Наш дом разбомбило”. “В каком месте Целендорфа ты жил?”

“Мексикоплац. Вероникаштайг, 11”, – ни секунды не задумываясь, ответил я.

“Ну что ж, ты прекрасно подготовлен”.

Во время нашего разговора я исподтишка разглядывал Радни. “У него слишком коротко острижены волосы. Даже кожу на голове видно!” – размышлял я. А вслух сказал: “Вдруг они меня про “гитлерюгенд” спросят! Я скажу, что я член отряда “гитлерюгенда” в Кепенике”.

“А вот это говорить не нужно. У меня очень много клиентов из Кепеника, и может случиться неприятность, если кто-нибудь из них знает тамошний “гитлерюгенд”. Ты лучше скажи, что помогаешь здесь только временно, а отряд твой находится в Целендорфе и ты не хочешь из него выходить. Это звучит вполне правдоподобно и даже патриотично, в национал-социалистическом духе. Именно то, что нравится “золотым фазанам”. Ладно, Макс, поешь и принимайся за работу. И никогда не забывай говорить нашим клиентам “хайль Гитлер!”

В кабинет вошла фрау Радни и протянула мне сверток с бутербродами. “Меня зовут Зигрид, моего мужа – Гюнтер. Мы оба знаем тебя с пеленок. Поэтому говори нам “ты”.

Она налила из термоса чашку горячего куриного бульона. Я медлил в нерешительности. “Давай ешь, набирайся сил!” – подбодрила меня Зигрид. У нее были очень светлые волосы, заплетенные в две толстые косы. Таких густых волос я еще никогда не видел.

Потом она ушла. Я неспеша выпил горячий бульон, и Гюнтер Радни приступил к моему обучению.

“Ты немного похож на итальянца”.

“Да уж, за викинга меня никто не примет”.

Радни поднялся. “Именно такое выражение лица – уверенное и немного дерзкое – должно быть у тебя при работе с клиентами”. Он поставил на стол мою пустую чашку, взял меня под руку, и мы отправились в бараки, где содержался молодняк. Пол бараков покрывало множество желтых комочков – крошечных цыплят.

“Как же я вообще смогу ходить здесь?”

“Не бойся – они уступят тебе дорогу”.

Он уже на практике показал мне приемы, о которых рассказывал в своем кабинете, и оставил меня одного, не забыв напомнить о том, что сегодня нужно убрать помещение.

“С этим мне никогда не справиться”, – подумал я и осторожно открыл маленькую деревянную дверь загона. Цыплята устремились назад. Я быстро закрыл дверь загона и проверил, не убежал ли какой-нибудь цыпленок. Потом я осторожно стал пробираться сквозь кучу копошащихся и пищащих желтых комочков. Несколько цыплят даже умудрились взобраться на мои ботинки.

Я до половины вытянул из загона задвижку и загнал цыплят в заднюю половину. Двух совсем маленьких мне загнать не удалось. Я поймал этих цыплят – они были очень теплые на ощупь, их сердечки учащенно бились, – и бережно опустил в общую кучу. Потом я задвинул обратно задвижку и принялся чистить загон. Это была адская работа! Боль в мышцах еще долго давала о себе знать.

Через пару недель я уже мог различать породы кур и безошибочно называть их. Гюнтер хорошо натаскал меня, а после того, как я повозился немного с утками и гусями, совсем освободил меня от ухода за цыплятами.

Первый “золотой фазан”, которого я обслуживал, сразу спросил: “Ты хорошо различаешь здешних кур?”

“Ясное дело!” – ответил я.

“Можешь выйти со мной?”

“Да, конечно”.

“Скажи – это куры-несушки?”

Он показал на кур, бегающих по участку.

“Это курогуси”, – сказал я.

“Куры или гуси?”

“Оба”, – ответил я. Краешком глаза я заметил появившегося позади меня Гюнтера. И осмелел. В моем голосе послышались нахальные интонации. “Если на несколько дней оставить кур и гусей одних, случается неприятность, и в результате получаются курогуси”.

Гюнтер подошел поближе. Мне показалось, что наша беседа очень заинтересовала его.

“Такого не может быть”, – засомневался “золотой фазан”.

“Почему же, вполне может. Это как смешение рас. Но, слава Богу, они не евреи и не цыгане”.

“Золотой фазан” сначала посмотрел на Гюнтера, потом снова на меня. “Парень говорит ерунду?” – спросил он Гюнтера.

“Ну почему же. Правда, он несколько сгущает краски, но в основном верно”.

После этой беседы Гюнтер снова отвел меня к цыплятам. “Мы же договорились, что ты не будешь упоминать ни о своем происхождении, ни о своем прошлом”, – упрекнул он меня.

“Но ведь я не сказал об этом ни слова”.

“Перестань вообще говорить о евреях. Ты можешь наткнуться на какого-нибудь дурака, который начнет тебя расспрашивать”.

“Но я же продал ему кучу цыплят. И все – будущие несушки”.

“Они приходят, чтобы покупать. И покупают много, на всю катушку. Нынче ведь не клиент король, а продавец. Поддерживай в бараке чистоту. Можешь немного пошутить с клиентами. И все будет нормально”.

Мне доставляло удовольствие разговаривать с этими людьми и притворяться, что я такой же, как они. Иногда мне снились кошмары: я проговорился, и шеренга “золотых фазанов” целится в меня из пистолетов. Но утром я начисто забывал об этих видениях, а работа нравилась мне все больше.

Я часто получал подарки. Однажды клиент даже подарил мне наручные часы, которые я с гордостью носил, пока их не украли.

На столе в кабинете Гюнтера лежали книги с рекомендациями по уходу за домашней птицей. Эти книги мне разрешалось брать домой. Теперь я знал, что существует 260 пород кур: большеногие куры, куры-производители, куры-гокко, фазанообразные куры, к которым относились и наши домашние куры. Узнал я и о том, что у кур водятся блохи, которые чаще всего сидят в перьях на крыльях.

Гюнтера просто трясло, когда я рассказывал клиентам о куриных блохах. После моих рассказов они начинали рыться в перьях купленной курицы, выискивая блох. Я помогал им в этих поисках, в результате чего клиенты приходили к выводу, что на нашей птицеферме за курами прекрасно ухаживают. У моих постоянных клиентов выискивание блох вошло в привычку. Иногда, когда Хотце заезжал за мной или был в гостях у Гюнтера, тот исподтишка демонстрировал Карлу наши занятия.

Некоторые клиенты вытаскивали из карманов маленькие гребенки, чтобы поискать блох с их помощью. Это произвело большое впечатление на других покупателей, и Гюнтер уже подумывал – хорошо бы делать маленькие гребенки и продавать их клиентам.

Однажды один из постоянных покупателей, кажется, обергруппенфюрер, попросил меня помочь ему доставить покупки к нему домой. Я сел в его “мерседес” и вместе с ним доехал до Эркнера. Его жена настойчиво приглашала меня остаться у них обедать. Я остался и мог внимательно рассмотреть это “львиное логово”.

Большой дом обергруппенфюрера никем не охранялся. Столовая и примыкающие к ней комнаты были тесно заставлены дорогой старинной, но совершенно разномастной мебелью. Мне вспомнилась столовая Карла Хотце.

Я оставался один довольно долго. Затем появилась горничная, которая, впрочем, была совсем непохожа на горничную, и накрыла на стол. В своем черном платье с белым передником, с высоко подобранными русыми волосами она походила на фотографию из иллюстрированного журнала.

Накрыв на стол, горничная вышла, а через некоторое время появилась снова и внесла поднос с громадным омлетом и целой батареей банок с повидлом.

“Еще омлет? Еще немного повидла?” – потчевала меня хозяйка.

Это были единственные фразы, произнесенные во время обеда. Обергруппенфюрер молча ковырял свой омлет, а его жена с легким отвращением наблюдала за тем, как неумело орудует он ножом и вилкой и как жует с открытым ртом.

Я, конечно, был рад, что не нужно разговаривать и отвечать на неприятные вопросы. Поев, я поблагодарил за угощение, и шофер в эсэсовской форме отвез меня обратно на птицеферму.

“Этот обергруппенфюрер – очень важная шишка”, – объяснил мне Гюнтер. – “Продувная бестия и очень умен. Можешь гордиться”.

Одному из высоких чинов я “особенно” понравился. Это был приятный мужчина с довольно большим животом. Он просил, чтобы я научил его различать цыплят по половым признакам. При этом он настойчиво приглашал меня сесть на табуретку, садился на другую табуретку рядом и как бы нечаянно клал руку на мое колено, когда я на примере уже подросшего цыпленка пытался показать ему отличительные половые признаки, которые, впрочем, сам не всегда находил.

Он был гомосексуалист. Со мной он всегда разговаривал в шутливом тоне. Каждый раз во время этих бесед я перекладывал его руку со своего колена на его собственное. И каждый раз он с этим беспрекословно соглашался.

Он отпускал мне комплименты, приходил в восхищение от цвета моих волос и в сотый раз уверял, что в моих жилах, без сомнения, течет кровь римлян. “Я знал фюрера еще в самом начале его деятельности. Тогда в Мюнхене нам многое пришлось пережить вместе. Однако, на мой взгляд, он совершает ошибку, отгораживая нас от некоторых сильных и здоровых рас”. Рука его словно ненароком оказалась на моем колене, и я опять положил ее назад, на его колено. Он грустно улыбнулся и продолжал: “Если у нас и дальше будут рождаться светловолосые мальчики и девочки, то в результате немецкая раса выродится, захиреет. Конечно, мы не должны смешиваться с евреями, однако небольшая порция римской крови нам бы отнюдь не повредила”. Он погладил меня по волосам. “Господи, какие у тебя густые волосы!”

“Но ведь здесь совсем нет евреев. Я, во всяком случае, не видел ни одного”, – сказал я.

“Вот и радуйся. Это отвратительные свиньи. А после войны их вообще больше не будет. И тогда, наверное, мы сможем несколько ослабить строгость наших законов и обновить немецкую расу, влить в нее немного иной крови. Это было бы совсем неплохо – люди с черными, как у тебя, волосами и голубыми, как у фюрера, глазами. Тогда мы выжили из Мюнхена еврейских свиней, и фюрер выглядел весьма импозантно. Ах, что за времена были! А теперь у фюрера такое выражение лица, как будто он все время пытается доказать всем, какой он мужественный человек”.

И опять рука его очутилась на моем колене. Если бы не эта неприятная мелочь, он был бы отличным парнем. Он часто приходил на ферму вечером, перед концом торговли, и мы долго сидели вместе в кабинете Гюнтера. На баварском диалекте он рассказывал о годах своей военной службы: “В нашем подразделении служил один парень, который всегда впереди был. Если мы проводили акцию по аресту коммунистов, кто был главным заправилой? Конечно, наш Хайнц. А уж отчаянный был! По виду он почти такой же был, как вы, Радни, правда, малость потемнее. Симпатичный такой паренек. Только ноги чуть-чуть носками врозь ставил. Так бывает, когда у человека плоскостопие. У всех артистов балета – плоскостопие. Но ведь и у штурмовиков тоже может быть плоскостопие! Хайнц был прекрасный спортсмен, лучший легкоатлет в нашем подразделении. Адольф был от него без ума. А уж для Хайнца Адольф был прямо как Господь Бог! Любую возможность использовал, чтобы поближе к нему быть. И вдруг – как обухом по голове: кто-то разузнал, что Хайнц не чистый ариец. По меньшей мере полуеврей. Адольф был просто потрясен и немедленно вышвырнул парня из партии. Но я думаю, что это были просто чьи-то козни. Наверное, какой-то подлец из подразделения почувствовал себя обойденным. А Хайнца однажды нашли в реке с размозженным черепом. Но я до сих пор убежден, что он не был евреем. Такой парень, как он, просто не мог быть евреем. А что до плоскостопия – Боже мой, да посмотрите на ваших клиентов! У половины из них – плоскостопие. А ведь чистые арийцы! Нет, плоскостопие тут ни при чем. Хайнц был истинный национал-социалист”.

Работа на птицеферме пришлась мне по душе. Я радовался каждому дню, проведенному в обществе Гюнтера и Зигрид. Жареные цыплята, которыми Зигрид угощала меня, были превосходны. Супруги Радни были очень дружной парой. Хотце в шутку называл их “Тристан и Изольда”. Они пользовались любой возможностью, чтобы сесть рядом, обняться или просто коснуться друг друга. Я делал вид, что ничего не замечаю, а Зигрид смеялась и угощала меня жареными куриными окорочками. И мне было очень хорошо.

Но это счастье не продлилось и восьми недель. Воскресным утром (ночью был длительный воздушный налет) у нашего дома в Каульсдорфе появились гестаповцы. Мартхен бегом поднялась по лестнице и вошла в мою комнату. Я еще не совсем проснулся. Она растолкала меня и стащила с кровати. Через ее руку была переброшена старая куртка Карла Хотце. “Тебе нельзя больше спать. Я сейчас разбужу твою маму, а ты одевайся побыстрее”, – взволнованно прошептала Мартхен. Она исчезла в комнате матери и через пару минут вернулась. За ее спиной я увидел мать, заспанную, с непричесанными волосами. Она на ходу натягивала юбку и пыталась застегнуть пояс. Мать была страшно испугана.

Я все еще одевался. “Ты можешь прыгать?” – спросила меня Мартхен. “Да, могу. А что случилось?”

“Твоя задача – выпрыгнуть из этого окна”, – пытаясь улыбнуться, сказала она. – “Ты, конечно, сможешь это сделать лучше, чем твоя мама. А когда ты будешь уже внизу, ты покажешь ей, куда прыгать. Земля сейчас довольно мягкая. Надеюсь, потом вы с мамой сможете добежать до конца сада. А там в заборе – маленькая калитка, через которую вы пройдете на соседний участок, на котором находится парикмахерская. В это время там наверняка никого нет. Потом вы идите по улице, параллельной нашей. Может быть, вам нужно будет перелезть через ограду”

Мать снова вышла из своей комнаты и прошептала Мартхен, что никогда еще не прыгала с такой высоты. Я чуть не рассмеялся, представив, как она прыгает из окна.

Мартхен погасила свет и подняла жалюзи. Снаружи было почти темно – день еще не наступил.

“Поторопитесь. Я не знаю, как долго Карл сможет удержать из на первом этаже”.

Она бесшумно распахнула окно. Волнение Мартхен передалось и мне. Я влез на подоконник и взглянул вниз. Из-за темноты земля под окном была плохо различима. Я слышал, как Мартхен шепотом говорила матери – кричать ни в коем случае нельзя, даже если будет больно. Выпрыгнув из окна, я упал и довольно сильно ударился, но тут же вскочил на ноги.

Мать стояла на подоконнике и смотрела вниз. Глаза мои уже привыкли к темноте. Я размахивал обеими руками, чтобы мать увидела, где я стою. Мартхен прошептала что-то ей на ухо. И вдруг мать прыгнула. Наверное, у нее от страха подогнулись колени – она упала на меня, словно пушечное ядро. Я был настолько ошеломлен, что даже не успел посторониться. Мать схватилась за меня, и мы оба повалились на землю. Мать упала неловко, боком, и с трудом поднялась с земли.

“Ты в порядке?” – тихо спросила она.

“Да”, – ответил я.

“Тогда пойдем”.

Мы подбежали к деревянному забору в конце сада, ощупью нашли маленькую калитку, открыли ее и через соседний участок побежали к выходу на улицу. Но сначала добросовестно закрыли калитку за собой.

Оглянувшись назад, мы увидели, как в наших комнатах внезапно зажегся свет. Потом жалюзи опустились, и мы пошли дальше, к выходу.

На наше счастье, калитка, ведущая на улицу, не была заперта, и нам не пришлось перелезать через ограду. Мать, наверное, и не смогла бы это сделать. Только теперь я заметил, что она хромает. “Почему ты хромаешь?”

“Неудачно приземлилась. Но для первого прыжка из окна совсем неплохо, правда?”

“Вполне на олимпийском уровне”, – попытался пошутить я, хотя видел, что у нее на глазах выступали слезы, когда она пыталась бежать. Прихрамывая, она шла впереди, и мне бросилось в глаза, что на ней было не по росту длинное пальто. И вдруг я сообразил – а ведь на мне тоже что-то непривычное! Это была куртка Карла Хотце. Я даже не заметил, как Мартхен надела на меня эту куртку. Моя сумка была чем-то до отказа набита. Я сунул в нее руку и вытащил колбасу.

Кроме колбасы, в сумке оказался старый кожаный кошелек с деньгами и продовольственными карточками и одна черствая булочка. Мартхен, видимо, сунула в сумку все, что попалось ей под руку, для того, чтобы мы с матерью какое-то время продержались.

В руках у матери тоже была большая сумка. “Зачем ты тащишь такую большую сумку?” – спросил я.

“В ней только самое ценное: деньги, украшения и это дурацкое почтовое удостоверение”, – коротко ответила мать. – “Впрочем, все уместится и здесь”. Она похлопала по карманам своего пальто. – “Ладно, идем! Быстрей идем отсюда, и как можно дальше”. “И куда же мы пойдем?”

“Еще не знаю. Но сначала – на вокзал. А там что-нибудь придумаем”.

Становилось все светлее. Внезапно возле нас остановился грузовик. Водитель что-то прокричал нам, и мать заковыляла к нему.

“Вам лучше уйти с улицы. Сейчас будет воздушная тревога”.

Я тоже подошел поближе к водителю. На нем была военная форма.

“Нам нужно в Мальсдорф”, – быстро сказала мать.

“В Мальсдорф? А где это? Я не здешний!”

“Это в противоположном направлении”.

“Я еду в Кепеник и могу взять вас с собой”.

“Нам надо в Мальсдорф”, – повторила мать и прихрамывая, отошла от водителя.

“А далеко ли Мальсдорф?” – спросил он меня.

“Довольно далеко”, – ответил я.

“Пешком вам туда не добраться, а американские “летающие крепости” будут здесь с минуты на минуту. Ожидается сильный обстрел”.

Он ждал, что ответит мать. Но она молчала. Водитель включил мотор. “Ну что ж, как хотите”, – сказал он и дал газ.

“Мы же могли поехать в Кепеник!”

“Что нам там делать?” – спросила мать.

“А что нам делать в Мальсдорфе?” – ответил я вопросом на вопрос. – “По крайней мере в Кепеник мы могли на грузовике доехать. А если мы и дальше будем пешком идти, твоя нога будет болеть еще больше”.

“Не беспокойся о моей ноге. Пока я могу двигаться. А для ноги движение только полезно”.

“Значит, завтра мы тоже целый день будем идти пешком?”

“Может быть”.

“Сомнительное удовольствие”.

Мною вновь овладело чувство бесконечной усталости, почти обморочного состояния, совсем как тогда, когда я бродил по вокзалу Бельвю в поисках матери. Было холодно, вот-вот должны были появиться американские бомбардировщики, но мне хотелось только одного – лечь на землю и заснуть. Вместо этого я с трудом брел дальше и только удивлялся безжалостному отношению матери к своей ноге. А она, стиснув зубы и выдвинув вперед подбородок, шла все быстрей.

“Я не поспеваю за тобой”, – ныл я. – “Ну что ж ты так бежишь? Ведь за нами никто не гонится!”

“Кто идет быстро, у того есть цель. Всегда надо видеть перед собой цель, иначе все бесполезно, можно всякую надежду потерять. Неужели ты все уже забыл?”

“Ну что нам делать в Мальсдорфе?” – приставал я к матери.

“Мы вовсе не в Мальсдорф идем. Может быть, в Каульсдорфе придумаем, что дальше делать”.

Американские бомбардировщики заставили себя ждать довольно долго. Но вот пронзительно зазвучали сирены. Едва они замолкли, загремели первые залпы зенитных орудий. Потом мы услышали глухое гудение, становившееся все громче. Наконец мы увидели их. Они были отчетливо видны на фоне ясного утреннего неба. Правильными рядами они летели к центру города. Несколько самолетов уже начали сбрасывать бомбы. “Почему они так рано сбрасывают бомбы?” – задавал я себе вопрос. – “Может, их уже обстреляли немецкие зенитки?”

Там, наверху, ничего не взрывалось. Зато взрывалось внизу. Мы бросились на землю. Сначала мы вообще не поняли, что взорвались те самые бомбы, которые были сброшены у нас на глазах.

Вдруг мать, лежавшая рядом со мной, закрыла меня своим телом. Я слышал, как она одновременно молилась и ругалась. Молилась на иврите, ругалась на немецком.

Я лежал, не смея поднять голову. Разрывы бомб слышались все ближе, но больше бомбовых разрывов в эту минуту я боялся увидеть лицо матери. Вокруг нас свистело, ревело и грохотало.

“Почему они так обстреливают Каульсдорф? Ведь здесь нет ничего значительного!” – думал я. Вдруг грохнуло совсем рядом с моей головой. Я закричал, думая, что попало в мать, но она с силой прижала меня к земле.

“Лежи, не двигайся”, – сказала она. – “Скоро все кончится”.

Я посмотрел вправо – туда, где только что грохнуло. Сантиметрах в двадцати от моей головы в мостовую воткнулся осколок бомбы. Он был острый, как лезвие бритвы, и еще дымился.

“Теперь я останусь здесь лежать, пока этот осколок не остынет”, – подумал я. – “За эту штуку я получу от Рольфа все, что захочу”.

Возле нас как из-под земли появился военный патруль. “Поедем с нами! Давайте, поворачивайтесь!”

Они втиснули нас в коляску своего мотоцикла, сами вскочили на сиденье, и мы помчались. Мне хватило времени, чтобы вытащить из мостовой осколок. Он был еще совсем горячий. Сидя в коляске мотоцикла и пытаясь охладить осколок, я подставил руку с осколком встречному ветру.

“Что это у тебя?” – спросил сидевший сзади патрульный.

“Осколок бомбы”.

“Покажи-ка”.

“Но он еще совсем горячий, только-только упал”.

“Так я и думал – это не немецкий. Привет из Америки. Ты что, собираешь их?”

Я кивнул. “В Вальдесру я за этот осколок получу от моего друга по меньшей мере три осколка от зенитных снарядов”.

“Дорого же они нам обходятся!”

“Бомбовые осколки?”

“Нет, янки”.

“Пусть янки поцелуют меня в зад!” – громко, стараясь перекричать шум ветра, сказал я.

“Им не надо повторять это два раза”, – вмешался в разговор патрульный за рулем. – “Ведь все негры – гомики”.

Мать посмотрела на него, мы замолчали и больше не разговаривали. Наконец нас высадили возле бомбоубежища.

“Но ведь уже все почти успокоилось! Наверное, скоро будет отбой!” – сказала мать.

“Это только кажется”, – возразил второй патрульный. – “За первым налетом последует второй, это уж точно. Так что идите-ка лучше в бомбоубежище”.

Патрульные уехали. Наверное, кто-то в бомбоубежище увидел, как нас высадили. Стальная дверь тут же открылась, и нас буквально втащили внутрь. “Разве вы не слышали сирены? Нельзя же быть такими легкомысленными!” – укоризненно сказал дежурный.

“Для нас этот налет был полной неожиданностью, а прятаться в траншее наших знакомых я не хотела. На наше счастье, мы встретили патрульных, и они привезли нас сюда”, – сказала мать.

“Считайте, что вам повезло. Попади в вас бомба, вас бы просто размазало по мостовой!”

“Это едва не произошло. Посмотрите, какой осколок воткнулся в мостовую совсем рядом с моей головой”. Я показал дежурному осколок. – “Мы лежали ничком на земле, когда янки сбрасывали свои бомбы. Моя мама растянула ногу – она зацепилась за мотоцикл, когда патрульные нас высаживали”.

“Покажите вашу ногу!”.

“Ничего страшного, об этом и говорить не стоит”, – сказала мать и попыталась убрать ногу под скамейку. Лицо ее исказила гримаса боли.

Дежурный сказал нам, что среди сидящих в бомбоубежище людей есть врач. Он осторожно вытянул ногу матери из-под скамейки и попытался расстегнуть ботинок. Мать тихо застонала. “Лягте на скамейку, а я позову врача. Он наверняка сможет вам помочь. А ты следи за мамой, чтобы она не убежала”, – обратился ко мне дежурный, заметив, что мать хочет подняться. С этими словами он куда-то вышел. “Думаешь, что ты сделал сейчас что-то умное?”

“А почему бы и нет? Ты же не обрезана. А по ноге национальность определить нельзя”.

Не знаю, как я умудрился сказать такое матери – не иначе как нечистый попутал. Во всяком случае, затрещину я получил изрядную. Это был уже третий случай, когда мать по отношению ко мне проявила несдержанность. Удар пришелся по уху, и мне было очень больно. Вне себя от боли и ярости я начал плакать.

“Я ведь хотел только, чтобы врач помог тебе. Надо же использовать эту возможность!”

“Прекрати реветь. Возьми себя в руки! Они сейчас придут”.

“Может, он и мне сумеет помочь”, – сказал я, продолжая плакать.– “Что я ему скажу, если он спросит, отчего у меня распухло ухо? Скажу, что у мамы неудачно соскользнула рука, когда она хотела вымыть мне уши”.

Ухо мое болело все сильнее, и от боли я заплакал еще отчаянней.

Уставившись на свою больную ногу, мать даже не взглянула на меня. “Не притворяйся”, – холодно сказала она. – “Эти рыдания – лишь способ оправдать собственную наглость. Не разыгрывай из себя жертву!”

Вернулся дежурный. “Если сможете, снимите ботинок. Доктор сейчас придет”.

Стиснув зубы, мать попыталась развязать шнурок, но нога очень распухла, и от этого шнурок на ботинке туго натянулся. Наконец ей это удалось. Она подсунула здоровую ногу под больную и попыталась медленно и осторожно стянуть ботинок. “Попробуйте снять ботинок сразу, рывком”, – посоветовал дежурный.

Мать последовала его совету. Рывком стянув ботинок с ноги, она страшно закричала от боли, а ботинок, пролетев мимо головы дежурного, ударился об стену. Мать стонала и пыталась заглушить боль, раскачиваясь из стороны в сторону.

“Совсем как кантор в синагоге”, – подумал я.

Пришел врач с большим саквояжем. Позади него шел офицер вермахта.

“Ну, что случилось?” – осведомился врач.

“Эта женщина и ее сын были доставлены сюда военным патрулем. Воздушная тревога застала их врасплох, потому что они не захотели укрыться в траншее у своих знакомых”.

Врач опустился на колени и ощупал ногу матери. “Нога очень распухла. Скажите, как это произошло?”

“Когда нас высаживали, мама за что-то зацепилась. А патрульный не заметил и продолжал тащить ее из коляски мотоцикла”.

Врач попросил мать снять с ноги чулок, осторожно ощупал ее лодыжку и сказал: “Лед, дед и еще раз лед. У вас есть лед?” – обратился он к дежурному.

“В комнате дежурного, в шкафу с напитками”.

Офицер тут же побежал в комнату дежурного и возвратился с полной пригоршней кубиков льда. “Вы должны очень осторожно тереть льдом опухшее место, а если это будет слишком больно, тогда это буду делать или я, или ваш сын. Потом мы туго перебинтуем ногу”. Врач посмотрел на меня: “И тогда твоя мама сможет бегать с нами наперегонки”.

Наконец, через несколько часов прозвучал отбой. Все это время мы прикладывали лед к маминой ноге. Даже офицер вермахта предложил свою помощь, когда увидел, что наши пальцы онемели от холода. После отбоя врач сказал, что ему нужно уходить, но перед уходом наложил на ногу матери тугую повязку. Людей в бомбоубежище было немного, но все смотрели на мать с сочувствием. Под конец офицер предложил отвезти нас домой.

“Мы живем в Вальдесру”, – сказала мать.

Офицер отвез нас в Вальдесру на “Опеле”. С притушенными фарами, дававшими слишком мало света, он ехал почти вслепую. У дома Кэте Нихоф мы остановились. Поблагодарив офицера, мать сказала, что до дверей дома она сможет дойти с помощью сына. Откозыряв, офицер тотчас же уехал.

На наше счастье, Кэте никогда не запирала садовую калитку. Пройдя через сад, мы остановились перед закрытой дверью дома. Мы надеялись, что наша беспечная Кэте забыла закрыть какое-нибудь окно. Ничего подобного. Наверное, Кэте не приезжала домой уже давно. Когда она бывала дома или уезжала ненадолго, возле дома всегда стояла тачка или какая-нибудь садовая утварь. На этот раз все было убрано в сарай. Мать молча взглянула наверх – труба на крыше не дымила. Это было верным признаком того, что в доме никого нет. Кэте была мерзлячкой. Войдя в дом, она сразу же принималась растапливать печь.

Всю ночь, съежившись, просидели мы у задней стены дома, благословляя Мартхен, которая, несмотря на панику и спешку, не забыла снабдить нас теплой одеждой. Время от времени, сморенные усталостью, мы дремали, однако о настоящем глубоком и освежающем сне не могло быть и речи. Мы ужасно боялись, что с наступлением утра нас может заметить кто-нибудь из соседей.

” У нас есть две возможности”, – шепотом сказала мать. – “Или утром мы попытаемся добраться до Кепеника и найти убежище у Радни, или спросить у Редлиха, не сможет ли он приютить нас на несколько ночей у себя”.

“А что мы ему скажем – ведь у нас должна быть какая-то причина!”

“Мы скажем, что потеряли ключи от дома, которые дала нам Кэте”. “Ну, а где же мы были до сих пор?”

“Не знаю. Может быть, где-нибудь у родственников”.

Она склонила голову к коленям и замолчала. Я видел – матери очень тяжело. Тяжело просить приюта у чужих людей, не знать, где мы сможем приклонить головы на следующую ночь. И не знать, когда же, наконец, закончится эта проклятая война.

Бледные от бессонной ночи, вконец измученные, брели мы на следующий день вдоль шоссе, пытаясь притвориться, что мы просто прогуливаемся. Идти к электричке на Мальсдорф было так же далеко, как до Кепеника, а может, еще дальше. Автобусы ходили очень нерегулярно – если ходили вообще.

Нога матери болела все больше. Она сильно хромала и все чаще прислонялась к какому-нибудь дереву, чтобы передохнуть. Лес между Вальдесру и Кепеником совсем не пострадал от бомбежек, а на шоссе, проходившем через лес, движения почти не было.

Мы с Рольфом часто приходили сюда на поиски бомбовых осколков, но в этот день лес выглядел совсем по-другому. В нем было очень сыро, пахло гнилью, он казался серым и каким-то безжизненным, хотя на деревьях уже появилась молодая листва. Однако почва в лесу была мягкая, и матери было легче идти. Это было единственным плюсом нашей вынужденной “прогулки”.

Ворота птицефермы были широко открыты. Я взял мать под руку и вместе с ней направился к служебному бараку. Клиенты, проезжавшие мимо нас на машинах, здоровались со мной и что-то дружески кричали, но слов я разобрать не мог. Мне казалось, что они смеются надо мной и над моей хромавшей матерью. Может быть, их внимание привлекла наша странная одежда.

Я шел все быстрее. Мать тихонько стонала, но не выпускала мою руку. Дорога от ворот птицефермы до служебного барака показалась мне бесконечно длинной. Наконец мы дошли до цели. Я приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

Кабинет Радни был пуст. Мы вошли, и я усадил мать на стул. Сам я опустился на пол и прислонился к спинке ее стула. Я напряг всю свою волю, чтобы не заснуть сразу. “Нужно немного подождать, и кто-нибудь – или Гюнтер, или Зигрид – обязательно появятся”, – уговаривал я себя. – “Как было бы хорошо, если бы мы могли чуть-чуть подремать!”

Вдруг мать толкнула меня здоровой ногой. В кабинет вошел Гюнтер Радни, за ним – какой-то офицер. Я испуганно вскочил. Офицер, видимо, был очень важной шишкой. Я понял это сразу. Он взглянул на мать, перевел взгляд на меня, потом вопросительно посмотрел на Гюнтера. А тот просто онемел от неожиданности. Очевидно, обоих смутила наша одежда. Мать попыталась подняться, но я с силой прижал ее к сиденью.

“Нас разбомбило”, – громче, чем нужно, заговорил я. – “У нас сгорело все. А эти вещи нам дали в приемном пункте. Моя мама зацепилась за мотоцикл и повредила ногу”.

“Нужно болтать все, что угодно, только без остановки”, – лихорадочно соображал я. – “Им надо задурить мозги. А тем временем я придумаю что-нибудь правдоподобное, если этот офицер спросит о мотоцикле”.

“Нас подобрал на улице патруль во время налета. Патрульные посадили нас в коляску мотоцикла и привезли к бомбоубежищу. И тут поблизости так грохнуло, что один из патрульных хотел нас побыстрее высадить и не заметил, как мамина нога за что-то зацепилась”.