Текст книги "Не все были убийцами"

Автор книги: Михаэль Деген

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Мать девочки тоже состояла в национал-социалистической попечительской организации и тоже помогала “надзирать” за нами. Малышка так и сказала – “надзирать”. Это прозвучало совсем по-взрослому и одновременно как-то по-обывательски. Из-за этого девочка показалась мне просто маленьким чудовищем, хотя и была очень хорошенькой, светловолосой, кудрявой, с большими карими глазами.

Ей очень хотелось иметь брата. Старшего брата. Это, конечно, уже невозможно. Но может быть, папа все же не погиб. Мама очень-очень быстро передала ее нашей сестре Эрне и опять куда-то убежала. А ее папа должен был воевать за будущее всех немцев – так всегда говорила мама.

Не прекращая болтать, она смотрела из окна поезда. И даже становилась коленками на скамейку, если видела что-то, интересовавшее ее.

В Страсбург мы приехали только поздно ночью. Нас погрузили в военный автомобиль-фургон с притушенными фарами и нарисованным на борту красным крестом и повезли куда-то. Эрна сразу села рядом со мной, спросила, как я себя чувствую, потом откинулась назад и тут же уснула.

Нас разместили в огромной помещичьей усадьбе. Самых маленьких поселили в основном здании, старших распределили по баракам. В бараках нас встретила целая толпа сестер, членов этой же попечительской организации. Каждому из нас выделили по кровати. Мы бросили на кровати наши вещи и быстро легли, укрывшись привезенными с собой одеялами. Умываться с дороги нас, слава Богу, не заставили. Уже засыпая, я услышал, как кто-то сказал: “Завтра будет большой банный день”.

Было еще темно, когда я проснулся оттого, что кто-то довольно сильно тряс меня. Возле моей кровати стояла сестра Эрна.

“Собери свои вещи и идем со мной”, – сказала она.

Я молча натянул брюки, сунул подмышку одеяло и куртку и последовал за Эрной. Быстрыми шагами она направилась через двор к основному зданию. Мы поднялись по лестнице к тяжелой железной двери, и Эрна открыла ее. За дверью оказался огромный зал. Через весь зал мы прошли к какой-то маленькой дверце.

Эрна открыла дверцу. Мы вошли в комнату, в которой рядами стояли кровати. Сколько их было, я разглядеть не смог. Предостерегающим жестом Эрна приложила палец к губам и указала мне на пустующую кровать рядом с дверью. Потом она куда-то исчезла, а я сразу лег на кровать и укрылся своим одеялом. Я почувствовал, что подомной не соломенный матрац, а что-то мягкое, очень удобное. Что именно это было, я так и не разобрался – слишком устал за минувший день.

Внезапно в комнате снова появилась Эрна. Она наклонилась надо мной и прошептала мне в ухо: “Я сплю совсем рядом, за стеной, в маленькой комнатке. Не бойся ничего. Спи спокойно. Утром я тебе все покажу”.

Я смертельно устал, и поэтому уснул сразу. Но и во сне я не переставал беспокоиться. Мне снились мать и Лона, которые искали меня, блуждая среди развалин. Я видел во сне Карла Хотце с его угрожающе блестевшим стеклянным глазом. То и дело я просыпался и надеялся лишь на то, что не разговаривал и не кричал во сне.

На следующее утро все выглядело гораздо приветливее. Меня разбудили соседи по комнате. Все кровати стояли вплотную одна к другой – можно было, не вставая со своей, перелезть на соседнюю, чем и занимались лежавшие на кроватях дети. Моя кровать стояла очень близко от двери – чтобы открыть ее, достаточно было просто протянуть руку.

Нас повели в большую умывальную, но, к частью, там можно было не снимать трусы. Те, у кого не было с собой, получили даже мыло и зубные щетки. Потом все пошли в импровизированную столовую. Мы сидели за длинными столами. На завтрак нам обычно давали молоко, много хлеба и маргарин, а по выходным полагался даже мед и сливовое повидло.

Я чувствовал себя так плохо, что пропало даже желание есть. Днем меня клонило ко сну. Ночью же я часто не мог уснуть и плакал, укрывшись с головой одеялом. Я был в совершенном отчаянии и думал лишь о том, как вернуться обратно. Эрна наблюдала за мной с возрастающим беспокойством. Я буквально чувствовал, как растет ее страх.

Через три дня Эрна отвела меня в сторонку. “Нам нужно поговорить”, – сказала она. – “Как ты считаешь?”

Я ничего не ответил, только посмотрел на нее.

“После обеда – это самое удобное время – мы с тобой пойдем погулять”.

Сказав это, она заторопилась – ее надо было вовремя быть в столовой. Она шла очень быстро, и я с трудом поспевал за ней. Остановившись, она обернулась и без обиняков спросила, хочу ли я вернуться в Берлин.

Я утвердительно кивнул.

Знаю ли я, где моя мать?

Я кивнул снова.

“Ах ты маленький наглец! Что ты натворил! Ты думал – это игра, интересное приключение?” – набросилась она на меня.

Я расплакался. Мне было невмоготу ее слушать, хотелось спрятаться, исчезнуть. Но Эрна не обращала внимания на мои слезы. “Да знаешь ли ты, какой опасности меня подвергаешь? А какие неприятности из-за тебя могут быть у немецкого Красного Креста? А о нашей шведской приятельнице и говорить нечего. Какая муха тебя укусила?”

Она не могла прийти в себя от негодования. “Сейчас же скажи мне, где твоя мать”.

“Нет!” – закричал я.

“Я очень легко могу это узнать. Если я сейчас сообщу в гестапо, что к нам прибился какой-то мальчик без документов, мне поверят, а тебя будут допрашивать до тех пор, пока ты не скажешь, где находится твоя мать”.

Она замолчала, ожидая моей реакции. “Ну, так где же твоя мать? Все еще в Берлине?”

Я молчал.

“Господи, должна же я как-то привезти тебя обратно!” Она обняла меня и прижала к себе. “Я ведь только хочу знать, куда тебя везти – в Берлин, в Коттбус или в Финстервальде”. “Но ты говорила о гестапо!”

“Кто-то же должен попугать тебя! А то до сих пор, кажется, тебе было все нипочем!”

Она улыбнулась мне, и лицо ее мгновенно преобразилось. Она излучала доброту, глаза ее смеялись. Неожиданно для самого себя я обнял ее. Мне никуда не хотелось отпускать ее. Она гладила меня по голове.

“Ты доставляешь мне цорес”, – сказала она.

От неожиданности у меня пересохло в горле. “Откуда ты это знаешь?” – спросил я.

“Что?”

“Цорес – это по-еврейски”.

“Ну вот, теперь я еще и еврейский знаю!” – засмеялась она. – “Дома у нас всегда так говорили. Может быть, Гитлер обращался бы с вами по-другому, если бы вы ему растолковали, что такое цорес”.

Я взял ее под руку, и мы медленно пошли в столовую.

“Значит, ты хочешь назад? К маме? И она сейчас в Берлине? Верно?”

“Да”.

“А ты знаешь, какое горе ей причинил?”

“Да, теперь я это понял”.

Она сочувственно кивнула. “Остается только надеяться, что твоя мама не натворит глупостей. Вы, конечно, скрываетесь? Как же трудно будет отвезти тебя в Берлин! Все матери отправляют своих детей оттуда, а ты хочешь назад. И вот что я тебе скажу”. Она остановилась. “Я делаю это только ради твоей матери. Всего бы лучше – оставить тебя здесь, да еще поколотить за твои проделки. Ладно, не нервничай. Я что-нибудь придумаю. И перестань плакать по ночам – дети слышат!”

Спустя несколько дней Эрна вошла в помещение, где у нас были импровизированные занятия, и во всеуслышание объявила: ей сообщили, что мой отец сейчас в отпуске и приехал с восточного фронта в Берлин. Отпуск у него только два дня, и он очень хочет повидаться со мной. Поэтому я после обеда должен собрать свои вещи и быть готовым к отъезду.

Однако отправиться в путь мы смогли лишь вечером. В Страсбурге мы четыре часа ждали поезд и только на рассвете, смертельно уставшие, приехали в Берлин. Эрна Нихоф отпросилась со службы, чтобы “отвезти меня на свидание к отцу, приехавшему в отпуск с восточного фронта”. “У меня остается еще два дня, и я могу навестить сестру, Я уж и забыла, как она выглядит”, – объяснила мне Эрна. Потом она предложила, если я хочу, сопровождать меня в поисках матери. По мнению Эрны, вместе с ней мне будет безопаснее.

“Наверное, я смогу лучше объяснить маме твое отсутствие”, – ласково улыбнувшись, прибавила она.

“Если бы я был старше, то женился бы на тебе”, – прошептал я.

“А я бы не вышла бы за тебя замуж”, – ответила она тоже шепотом. – “Немецкая женщина не должна выходить замуж за еврея. Это было бы противозаконно. Гитлер категорически против таких браков!”

“Позор для нации”, – сказал я.

“Вот именно”, – засмеялась она. – “И кроме того, нам нужно согласие твоей мамы – ведь ты же несовершеннолетний!”

Мы хохотали как сумасшедшие. Эрна даже погрозила мне – тише, не так громко. Мы сидели одни в старом, душном вагоне, но все же нужно было вести себя осторожнее – вдруг кто-нибудь ненароком услышит.

“Враг подслушивает”, – шепотом прочла она надпись на плакате, висящем на стене вагона. На плакате был изображен черноволосый человек с еврейской внешностью.

“Какого врага они имеют в виду?” – тихо спросил я.

“Тебя”, – ответила она. – “Ты ведь и есть тот самый. И тебя нам всем нужно остерегаться”.

Она крепче прижала меня к себе и выглянула в вагонное окно. Поезд ехал все медленнее и наконец остановился. Мы были уже недалеко от Берлина. Из вагонного окна было не слишком-то много видно, но издали были отчетливо слышны разрывы бомб и грохот зенитных орудий.

“Как же все разворочено”, – проворчала она. – “Если так и дальше пойдет, только бункер фюрера и уцелеет”.

Через несколько часов ожидания поезд изменил направление, и мы прибыли на Лертер, один из берлинских вокзалов. На метро мы добрались до Германплац, а оттуда пешком дошли до нашего садового домика.

В условленном месте ключа не было. Эрна Нихоф выжидательно взглянула на меня. “Идем”, – тихо сказала она. – “Сматываемся отсюда”.

Но дверь вдруг открылась. Перед нами стояла моя мать. Она сильно похудела. Рядом с внушительной фигурой Эрны она казалась особенно хрупкой. “Раньше она не была такой”, – подумал я.

“Мама”, – сказал я. – “Это Эрна”.

“Я сотрудница попечительской организации, привезла вашего мальчика”. Эрна протянула матери руку.

Мать не заметила протянутой руки. Видимо, она даже не понимала, что ей говорили.

“Он заблудился”, – добавила Эрна, все еще протягивая руку.

Мать нерешительно пожала протянутую руку, а я сказал: “Я вернулся бы раньше, но не удалось”. И поняв, как глупо все это выглядело, взглянул на Эрну.

“Может, нам лучше пройти в дом, там удобнее беседовать”, – сказала Эрна. Мать без возражений впустила ее внутрь.

Я быстро вошел вслед за Эрной. Мать закрыла дверь, но по-прежнему стояла у входа.

“Где вы его задержали?” – спросила она.

“На вокзале”, – ответила Эрна. Лицо ее приняло официальное выражение. “Он слонялся по вокзалу”.

“По какому еще вокзалу?” – в полном замешательстве спросила мать.

“По Штеттинскому”.

“Что тебе там понадобилось?” Мать наконец обернулась ко мне.

“Я хотел уехать. Уехать из Берлина. Я не хотел быть обузой для тебя”.

Внезапно мать с быстротой молнии бросилась ко мне и ударила меня по лицу. В эту пощечину она, казалось, вложила весь страх, все отчаяние последних дней. Удар был таким сильным, что я отлетел к противоположной стене и у меня из носа пошла кровь.

“Вот это да! В самую точку!” – изумленно выдохнула Эрна. – “Скажи честно – разве ты этого не заслужил?”

Мать опустилась на стул и зарыдала. Она выглядела такой больной и измученной. Мне хотелось броситься к ней, обнять ее ноги, но я не сделал этого. Чувство вины перед матерью осталось в моей душе до сегодняшнего дня.

Эрна подошла к матери, положила ей руку на плечо. Все молчали.

Наконец, прервав молчание, мать представилась: “Меня зовут Роза Гемберг”.

“А меня – Эрна Нихоф. Не знаю, как зовут вас на самом деле, но уж наверняка не Роза Гемберг. И отец мальчика вовсе не на восточном фронте. Знаю только, что вашего мальчика я задержала на вокзале во время дежурства”.

Она огляделась. “Когда зима будет на исходе, вам нужно уходить отсюда – владельцы домиков наверняка заявятся сажать овощи. Я не хотела бы…” Она на мгновение замолчала.

“Что вы бы не хотели?” – перебила ее мать.

“Я бы не хотела, чтобы вы попали в неприятную ситуацию”.

Эрна быстрыми шагами направилась к дверям. На пороге она обернулась и взглянула на меня. “Будь здоров, мой маленький”, – спокойно сказала она. – “И пусть вам повезет”, – пожелала она матери.

Она уже открыла дверь, но вдруг вернулась назад, открыла свою сумку, достала оттуда карандаш и листок бумаги и что-то записала. Затем протянула листок матери. “Не потеряйте и постарайтесь не оставлять на видном месте. Это мой адрес и номер телефона”.

Она заботливо закрыла сумку и вышла из домика.

Оставшись одни, мы долго смотрели друг на друга.

“Нам нужно уходить отсюда. Кто знает, что она собирается сделать”, – сказала мать.

“Она могла сделать что-нибудь еще раньше”, – возразил я.

“Может, она хотела выяснить, где мы прячемся. Меня-то ведь она не знала”.

“Тогда бы она не взяла меня в Страсбург”, – сказал я.

“Куда? В Страсбург?” – спросила мать. Глаза ее тревожно заблестели.

“Я тебе все расскажу, но ты не бей меня больше, ладно?”

Она молчала.

Я рассказал ей все.

Мать выслушала мой рассказ со спокойным, бесстрастным лицом, ни разу не перебив меня. Когда я кончил, она встала и направилась к плите.

“Хочешь пить?” – спросила она. – “У меня есть мятный чай”.

Я пил чай, ожидая, что она снова набросится на меня, но она заговорила со мной совершенно спокойно.

“Знаешь ли ты, что отец еще раньше сомневался в твоем уме и хотел проверить состояние твоей психики? Конечно, странности есть у многих. Это допустимо, но подвергать опасности других людей и даже собственную мать – это уже переходит всякие границы. И если тебе еще раз придет на ум что-нибудь подобное, ты больше не найдешь меня. Тогда я добровольно отправлюсь в газовую камеру”.

Я испугался. До сих пор она не говорила о нашем будущем с такой беспощадной жесткостью. Конечно, мы знали, что могло ожидать нас, но не хотели думать об этом.

“Я не хочу пережить такое еще раз”, – продолжала мать. – “Пока ты “путешествовал”, Людмила предложила нам снова устроиться у нее. Но когда Лона пришла, чтобы сообщить нам об этом, ты уже исчез. Все это время я оставалась в домике. Лона, как могла, заботилась обо мне. Теперь мы запрем домик и переберемся к Людмиле. Она живет сейчас на Байришенштрассе, недалеко от Оливаерплац, ей удалось найти довольно просторную квартиру .И прошу тебя: больше – никаких фокусов! В этом случае опасность угрожает не только нам, но и Людмиле”.

“А почему бы нам не остаться здесь?” – спросил я. – “Зимой здесь безопаснее всего”.

“Иногда совсем недурно помыться в настоящей ванне, сварить еду на нормальной плите, а не мучиться часами, чтобы разжечь огонь. И не просыпаться по ночам от холода”.

“Мне совсем не хочется возвращаться к этой Людмиле. Она опять затащит меня к себе в постель и заставит гладить ее между ног”, – подумал я. – “Уж лучше мерзнуть по ночам и мучиться, разжигая огонь в нашей печурке”.

Я уже собирался сказать об этом матери, но увидел слезы в ее глазах, увидел, как она устала и измучилась.

“А если я пообещаю тебе, что буду делать все сам? Я смогу растапливать печь. Даже по ночам. Ты можешь разбудить меня, когда захочешь. Тебе ничего не нужно делать – я сам все сделаю. Ты сама говорила, что я разжигаю печь гениально. Ведь говорила же, помнишь?”

Но мать была неумолима и на уговоры не поддавалась. Сегодня я почти убежден – она сама не захотела бы перебираться к Людмиле, если бы я рассказал, что происходило между мной и этой женщиной. Может быть, она бы даже рискнула нашей безопасностью, чтобы не допустить этого. Я и сегодня помню слова матери – “Тогда я добровольно отправлюсь в газовую камеру”. Но в то время мне оставалось только одно – согласиться с ней и возобновить эту отвратительную дружбу.

Опять пройдя пешком добрую половину Берлина, мы оказались на Байеришенштрассе, в новой квартире Людмилы Дмитриевой. Квартира была на пятом этаже, под самой крышей. По сравнению с прежней роскошной квартирой новая казалась помещением для прислуги.

В квартире было четыре комнаты. Две занимала сама Людмила, одна предназначалась для матери, еще одна – для меня. Обстановка всех комнат была чрезвычайно проста. В каждой комнате стояли кровать, шкаф и один стул.

Лишь в самой большой комнате стоял стол и несколько стульев. Моя комната была самой маленькой и напоминала чулан. Но зато в квартире была большая ванная и прекрасная кухня. Кухня была самым теплым местом в квартире, и мы проводили в ней много времени.

Людмила, казалось, была довольна, что мы снова жили вместе. Мать отлично готовила, прекрасно справлялась с немудреным хозяйством нашей маленькой компании, и Людмила могла целыми днями играть на маленьком, взятом напрокат пианино.

Мать оказалась права. Наше новое жилище было просторнее, уютнее и теплее садового домика. Но главное – мы снова повеселели. Новая квартира казалась нам чем-то прочным, стабильным, почти семейным очагом. Лона могла без опаски заглядывать к нам, приносила деньги и купленные на черном рынке продукты. Время от времени она даже оставалась ночевать в комнате матери. В такие вечера все три женщины сидели на кухне. Людмила и Лона пили. Мать не переносила никакого алкоголя, но принимала участие в общей беседе. Я обычно тоже сидел на кухне вместе со всеми, и мне разрешалось отправляться в постель попозже. Из кухни до меня доносился громкий смех Людмилы и веселый, заразительный смех Лоны. Рассказы Людмилы – про себя я называл их “русскими сказками” – и в самом деле были очень интересными. По ее словам, все рассказанное произошло когда-то или с ней самой, или с членами ее семьи.

Мне были не слишком понятны ее рассказы о придворных празднествах, о любовных приключениях ее старших сестер, о поместье, которым владела ее семья, жившая, по словам Людмилы, на широкую ногу. Но однажды в моем присутствии она рассказала о резне, устроенном в этом поместье большевиками. Причем большевики натравили на владельцев поместья жителей окрестных деревень, в том числе и собственных слуг Людмилы. “Это было гораздо страшнее того, что творят нацисты”, – уверяла она.

Взглянув на мать, я совершенно спокойно спросил Людмилу – в России тоже людей отправляли в газовые камеры? Она отрицательно покачала головой – нет, ее соотечественники не могли организовать что-то подобное, у них не было условий для этого, да и сейчас у них наверняка ничего такого нет, иначе немцы не смогли бы так быстро захватить Россию.

“Это как раз тот особый немецкий талант, русским далеко до этого”, – говорила она. – “И если бы Америка не вмешалась в войну, немцы сегодня были во Владивостоке и уже объединились бы с японцами. В России людей приканчивали очень просто. Да и палачей там хватало. Во всяком случае, у Сталина было для этого много времени”.

Она подняла указательный палец. “Знаете”, – сказала она со своим особенным акцентом, – “вообще не очень-то не ясно, кто хуже – Гитлер или Сталин”.

Лона громко расхохоталась. “Ну хорошо, Людмила. Я подарю тебе моего Гитлера, а твоего Сталина ты тоже попридержи. Вот это будет сделка!”

“Конечно, для евреев Гитлер не совсем то, что нужно”, – немного смущенно объяснила Людмила.

Это объяснение развеселило мать. Она засмеялась – в нашем новом жилище она оттаяла и опять стала смешливой.

Мы провели на Байеришенштрассе несколько недель. Это было прекрасное время! Правда, воздушные налеты здесь были даже более частыми, чем на Гекторштрассе. А мы жили на последнем, пятом этаже, и попадание бомбы в дом означало бы для нас смерть. Но ощущение защищенности, семейного очага, которое давала нам эта квартира, было сильнее страха.

Людмила больше не предпринимала попыток затащить меня в свою постель. То ли тогда, в большой квартире, ей было одиноко, то ли просто пропала охота к подобного рода играм – не знаю. Во всяком случае, я был очень доволен. Наверное, при попытке возобновить эти игры я устроил бы скандал. А последствия меня не волновали.

В присутствии Дмитриевой я больше не чувствовал себя скованно и охотно слушал рассказы о ее прежней, российской жизни. “Да, что и говорить, неплохо жили русские в то время. А теперь Гитлер взялся за них”, – думал я про себя.

Когда я высказал свои соображения вслух, лицо Дмитриевой сразу приняло замкнутое, высокомерное выражение. “Ты ничего не понимаешь”, – раздраженно возразила она. – “Ты же никогда не жил при Сталине!”

“С меня и Гитлера достаточно”, – сказал я. Дмитриеву мои заявления явно рассердили, и после нашей словесной перепалки некоторое время делала вид, будто не замечает меня.

Как ни странно, мать из-за этого никогда не делала мне замечаний, хотя ужасно боялась потерять то призрачное ощущение безопасности, которое давало ей пребывание в людмилиной квартире.

Сегодня, вспоминая прошлое, я думаю – почему эта женщина помогала нам? Германское правительство великодушно предоставило ей убежище, да и нацисты, по-видимому, тоже вполне терпимо относились к “жертвам коммунистического режима”.

Во всяком случае, у Людмилы Дмитриевой не было никаких затруднений, она никогда не подвергалась проверкам со стороны нацистов, обычно враждебно относящихся к иностранцам.

До сегодняшнего дня у меня сохранилось подозрение, что Дмитриева была у нацистов осведомителем и, видимо, в случае, если немцы проиграют войну, хотела иметь в запасе какой-то шанс для собственного спасения.

Она просто не хотела верить в то, что Сталин может выиграть войну. Меня каждый раз поражало, как Людмила, обычно такая сдержанная, приходила в ярость, когда кто-нибудь заводил об этом речь. Она возмущалась тем, что Англия и Америка пришли на помощь этому преступнику и даже заключили с ним пакт, хотя, по ее мнению, уж они-то должны понимать, что следующий удар победивший Сталин направит против них, своих бывших союзников.

Мать возражала Людмиле, что Гитлер – тоже отнюдь не кроткая овечка. На что та неизменно отвечала: “Национал-социалисты всегда подчеркивали, что они позволяли евреям эмигрировать из Германии. Многие евреи сделали это

еще до войны. Америка, например, могла бы без проблем справиться с большим количеством эмигрантов. Да и в Южной Америке, и в Австралии тоже места хватит. А нацисты хотят избавиться от евреев только потому, что это закреплено в их идеологии”.

Я сказал, что в сталинской идеологии закреплено преследование буржуазии. После этого вплоть до нашего расставания Людмила говорила со мной только о самом насущном.

В феврале 1944 года мою мать чуть не арестовали. Произошло это на Оливаерплац и послужило причиной нашего окончательного расставания с Людмилой Дмитриевой. В то утро мать по какой-то причине решила выйти из дома. День был солнечный, но довольно холодный. Мы уже почти дошли до Оливаерплац, когда мать попросила меня сбегать в квартиру и принести ее перчатки – на улице, оказывается, холоднее, чем она думала. “И хорошо бы еще взять у Людмилы шарф”, – добавила она.

Я снова поднялся на пятый этаж, нашел перчатки, попросил у Людмилы шарф и побежал к матери.

Она стояла в сквере близ Оливаетплац и разговаривала с каким-то мужчиной. В мою сторону она даже не взглянула, наоборот, незаметно сделала мне знак рукой – беги, убегай отсюда. Я тотчас свернул в боковой скверик, но прятаться там не стал, а спокойно, как мне казалось, пошел вниз по Людвигкирхштрассе. Свернув на Эмзерштрассе, я пустился бежать. Я бежал изо всех сил. Не останавливаясь, я добежал до Фазаненштрассе.

Шок, испытанный мною в первые минуты, постепенно прошел. Теперь я мог обдумать случившееся спокойнее. Поведение матери могло означать только одно: опасность, большую опасность. Еще раньше мы с матерью договорились – в подобном случае в течение двенадцати часов время от времени подходить к условленном месту, но не оставаться там, а через какое-то время уходить и потом появляться там опять. И если мы сможем оба придти к этому месту, мы когда-нибудь там встретимся.

Нашим условленным местом был относительно спокойный вокзал Бельвю в районе Тиргартен. Я отправился туда. Я хотел было снова побежать, но потом подумал: матери там наверняка еще нет. Если она вообще там появится. А кроме того, кому-то могло показаться подозрительным, что мальчик бежит по улице как раз в то время, когда все дети должны быть в школе.

Я попытался пройтись по улице, но не смог. Я был слишком возбужден и от этого даже стал спотыкаться. Наконец я добрался до вокзала Бельвю и заглянул в кассовый зал. Матери там, конечно, не было. Задерживаться в кассовом зале я не стал. Я покружил немного по вокзалу, время от времени поглядывая в сторону кассового зала. Там не было ни души, кроме кассирши в окошке для продажи билетов. Заметив, что я слоняюсь по вокзалу, подняла голову и, как мне показалось, с подозрением уставилась на меня.

“Надо быть осторожнее”, – подумал я. Если кассирша что-то заподозрит, это может оказаться опасным и для матери. Мной овладел панический страх. Я снова бросился бежать, пересек Альтмоабит, добежал до Турмштрассе, потом пустился вверх по Штроммштрассе и, наконец, повернул назад к вокзалу.

Неожиданно для себя я оказался на Лессингштрассе перед домом, где мы когда-то жили. Дом почти не пострадал от бомбежек и возвышался среди руин как поднятый указательный палец. “Когда война кончится, мы с матерью и братом будем снова жить здесь”, – сказал я себе. Думаю, это был единственный дом, в котором отец хорошо себя чувствовал. “Это прекрасное место”, – часто повторял он.

В то время мы – отец, старший брат и я – часто совершали воскресные прогулки по городу. От вокзала Бельвю мы доезжали до Фридрихштрассе и потом шли вдоль улицы, пересекали Унтерденлинден и оказывались на Францезишерштрассе и Жандарменмаркт, любимом месте отца.

Шел 1938 год. Я не ходил еще в школу и не слишком любил эти пешие прогулки, но брат, который был старше меня на четыре года, без конца задавал отцу вопросы.

Отец, прекрасно знавший историю Пруссии, рассказывал брату о каждом здании. Временами он давал волю своей фантазии и разыгрывал перед нами настоящие сценарии императорских парадов: гвардия у дворцовых ворот, император Вильгельм на лошади. А если брат возражал, что в то время уже были автомобили, то в следующее воскресенье отец пересаживал Вильгельма в сверкающий хромом “мерседес”. Однажды он даже заставил статую “старого Фрица” сойти с пьедестала и пустить коня в галоп, ругая при этом прохожих, не уступивших ему дорогу.

“Старый Фриц” не любит простых берлинцев”, – сказал отец. – “Смотри, как он кричит на людей!” Он поднял меня, чтобы я смог лучше разглядеть Унтерденлинден. (Я еще и сегодня вижу рассвирепевшего Гогенцоллерна, мчащегося через дворцовые ворота). Обернувшись назад, я закричал: “Да, на пьедестале никого нет! Император поскакал во дворец!” Отец понимающе кивнул.

Мой брат Адольф, указав на памятник, спокойно сказал: “Да вон он сидит на своей лошади. И вообще с места не двигался”. Отец взглянул на меня.

“Но я же точно видел – он проскакал через дворцовые ворота”, – уверял я.

“Посмотри повнимательнее”, – закричал брат. “Да вон же он, чугунный Фриц, там, наверху!”

Отец повернулся к брату. “Ты видишь императора на пьедестале, а Михаэль увидел, как он въезжал в дворцовые ворота. Каждому мир представляется таким, каким он его видит. Ты тоже видишь мир таким, каким он тебе представляется. Если бы у всех людей был один и тот же взгляд и на мир, и на окружающих, тогда все мужчины считали бы твою маму такой красивой, как считаю я. И в таком случае шансов на успех у меня не было бы вовсе”.

Он засмеялся, прижал нас к себе, и мы направились в “Борхарт”, любимое кафе отца. Он заказал себе бокал белого вина и десерт для нас. Сидя за столиком, мы через окно разглядывали прохожих.

Мне ужасно хотелось спросить отца, как ему в голову взбрело назвать брата Адольфом. К моменту рождения брата имя Гитлера было уже у всех на слуху. И еще мне хотелось спросить – почему некоторое время он носил такие же, как у Гитлера, усы щеточкой? Может, отец хотел как-то приспособиться к Гитлеру? А может, ради маскировки? Какая в этом была нужда? Я вспоминаю, как однажды мы с отцом стояли у ворот нашего дома на Эльберфельдерштрассе. Мимо нас проходили двое подростков в форме “гитлерюгенда”. Они заметили нас, и один из них предложил – а хорошо бы потрясти этого маленького еврейчика. Другой, указав на отца, сказал: “Хорошо бы и второго тоже, это наверняка его отец!”

Отец приветливо кивнул – мол, правильно, это мой сын. Оба подростка ушли, даже не извинившись.

Я никак не могу представить себе, что отец был поклонником Гитлера. Да и маскироваться ему было совсем необязательно. Конечно, ростом и статью гвардейца он не обладал, но был светловолос, голубоглаз и мог, в отличие от меня, вполне сойти за низкорослого арийца. Что же все-таки было причиной такого маскарада? Неужели таким образом он хотел выразить свое отношение к фюреру – вот, мол, смотрите, новый вид еврея, нацистский, с голубыми глазами и усами щеточкой. Я, правда, считал отца способным на такое. Однажды, когда к нему в гости пришли друзья, он, лежа на диване, долго и обстоятельно излагал свою идею насчет того, нельзя ли посредством основания какой-нибудь подотчетной организации с примерным названием НСЕМТО (национал-социалистическое еврейское международное торговое объединение) внести свой вклад в дело усмирения гитлеровского бешенства и в конечном счете даже принять активное участие в образовании национал-социалистического государства. В ответ на гомерический хохот друзей отец лишь покачал головой и поклялся, что он хочет только социализма. И ничего, если этот социализм будет с националистическим душком – он тоже согласен. С международными связями можно сделать национал-социализм вполне пригодным для приличного общества. А с помощью партийных денег можно будет, пожалуй, создать на территории Палестины новые киббуцы.

Последняя идея отца вызвала новый взрыв хохота. Однако несмотря на весь этот черный юмор (я и сегодня помню об этом) выражение его лица оставалось невозмутимым, как будто своими шутками он хотел сказать, что идеи социализма, в каких бы абсурдных формах они не выражались, надо воспринимать серьезно, и тогда побочные теории националистического или личностного плана отпадут сами собой.

Да, он был особенным человеком, мой отец! Прошло двадцать лет с момента смерти отца, и я начал всерьез интересоваться всем, что было связано с его личностью. Его немногочисленные оставшиеся в живых родственники и друзья, сумевшие эмигрировать, могли рассказать о нем немного. И для них, и для моей матери отец всегда оставался неисправимым шутником, верившим, что в любом человеке обязательно заложено что-то хорошее.

“Откуда” – однажды спросил он, – “откуда, думаете, Гитлер взял свои расовые идеи? Он ведь, наверное, довольно обстоятельно изучал Тенаха и даже выписывал из него некоторые цитаты. Поверьте, он ненавидит нас лишь потому, что мы, а не он, были первыми, кто познакомился с этими изречениями. Все уладится, и мы еще будем сидеть вместе за праздничным столом. В конце-то концов, он возглавляет правительство одной из самых цивилизованных наций, это должно положительно повлиять на него! В противном случае его режим недолговечен”.