Текст книги "Не все были убийцами"

Автор книги: Михаэль Деген

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

“Фрау Гемберг!” Теперь кричал старый Редлих. Через оконную решетку я отчетливо видел его фигуру. “Вы не ранены? И сын ваш тоже? Вы можете подняться наверх?” “Мы оба в полном порядке”, – ответила мать. “Слышишь, тебя ведь тоже спрашивают”, – обернулась она ко мне. Я промолчал.

Наверху старый Редлих яростно долбил стамеской решетку подвального окна. Через короткое время он сдвинул решетку с места и с грохотом отбросил ее в сторону.

“Спасибо!” – крикнул Редлих кому-то за его спиной. – “Теперь мы сами справимся. А вы можете позаботиться о других домах”.

“Макс!” – крикнул Рольф. – “Я сейчас просуну вам через окно табуретку и старый ящик. Если табуретки будет недоставать, поставь на нее этот ящик”.

Я поставил ящик ребром на табуретку и придерживал его, пока мать вылезала наверх. Когда она исчезла наверху, встал на табуретку я. Редлих протянул через подвальное окно свои громадные ручищи и вытащил меня наверх.

Он отвел нас с матерью в гараж и бегом вернулся к развалинам дома. “Мне нужно спуститься в подвал – вдруг там можно еще что-то спасти!” – крикнул он Рольфу.

Тот побежал следом. “У тебя не получится – ты не сможешь пролезть через окно. Давай лучше я полезу!”

Спустившись в подвал, Рольф крикнул мне оттуда, чтобы я принес ему фонарь. “Он лежит в гараже, на полке у задней стены!” И действительно, на одной из полок я нашел фонарь. Мать, свесив ноги, сидела на токарном станке. “В доме наверняка есть комнаты, которые можно как-нибудь восстановить и жить в них”, – сказала она.

Я почти не слушал ее. Схватив фонарь, я побежал к развалинам дома. Наклонившись к подвальному окну, старый Редлих спрашивал Рольфа – не может ли тот проверить, остыла ли дверь подвала.

“Ручки еще не поворачиваются”, – через некоторое время крикнул Рольф, – “но дверь уже достаточно остыла”.

Через окно я протянул ему фонарь. “Может, попытаемся открыть подвал снаружи”, – предложил я Редлиху. Через разушенный потолок прихожей, подняв голову, можно было рассмотреть остатки комнаты Рольфа. Пробравшись через дымящуюся еще кое где груду щебня, мы стали спускаться по лестнице вниз.

“Осторожно, не наступи случайно на что-нибудь. Эти янки сбрасывают особые зажигательные бомбы – стоит до них дотронуться, они сразу намертво приклеиваются, как смола. Дьявольская штуковина!”

Диван, на котором еще несколько часов назад сидела мать, со сломанной спинкой лежал на лестнице возле гостиной. Остальная мебель, покрытая толстым слоем известковой пыли, была невредима.

Мы перелезли через диван и благополучно спустились по лестнице вниз, к железной двери подвала. Редлих осторожно дотронулся до ее верхней ручки. Ручка уже остыла. “Рольф?” – постучал ладонью по двери Редлих.

“Я хотел через окно передать вам наверх пакеты и бутылки, но вы куда-то запропастились”, – донеслось из подвала.

“Мы попробуем открыть дверь”, – прокричал в ответ Редлих, пытаясь повернуть дверную ручку.

“Изнутри ручки поворачиваются”, – послышался голос Рольфа.

“А снаружи – нет”. Редлих, охая, отошел от двери.

“Думаю, обе ручки сместились, поэтому и не поворачиваются”, – предположил я.

“Макс!” – снова донеслось из подвала.

“Что?”

“Моя униформа стала похожа на половую тряпку, теперь ее можно выбросить”.

“Тогда тебя арестуют!” – насмешливо отозвался я.

Изо всех сил Редлих потянул обе ручки.

“Папа, держись! Тяни! Тяни посильнее! Мы одолеем эту дверь!” – закричал Рольф.

“Погоди хвастаться, дай мне сперва войти”, – простонал Редлих, из последних сил потянув кверху обе ручки. “Давай, помоги!”, – попросил он меня. “А ты” – крикнул он Рольфу, – “жми на дверь изнутри!”

Мы оба были совершенно мокрыми от пота. Наконец дверь медленно подалась.

Редлих вошел в подвал и обнял сына. “Нужно вынести отсюда уцелевшие вещи, не то опять что-нибудь свалится нам на голову. А свои осколки успеешь забрать позже. За работу!”

Между тем совсем рассвело. Кое-где в саду деревья еще тлели, но при дневном свете это уже не так бросалось в глаза.

Мы принялись выносить из подвала пакеты с мукой и сахаром и бутылки с вином. Вынесенные вещи мы передавали матери, которая все аккуратно складывала.

Рольф принес из подвала какой-то ящик. “Папин неприкосновенный запас – краковская колбаса”, – показал он мне его содержимое. – “Ужас какой тяжелый ящик! Этим ящиком можно кого-нибудь прикончить!”

Неожиданно раздался страшный грохот – одна из стен дома на наших глазах развалилась на куски. Затем появился Редлих, окутанный облаком пыли. Из-под обломков он выкопал матрац. “Здесь должны быть еще. Надо посмотреть, не провалились ли они вниз”.

“Тебе что, жить надоело?” – закричал Рольф. Он подхватил у отца матрац и отнес его в безопасное место.

“Если мы найдем остальные матрацы, можно будет устроиться в гараже и обойтись без посторонней помощи”.

“Ты больше не пойдешь в дом”, – сказал Рольф.

“Я должен снова пойти туда – не можем же мы вчетвером спать на одном матраце!”

Наконец мы извлекли из-под обломков матрацы и даже одеяла. С ног до головы мы были покрыты известковой пылью и походили на мучных червей.

“Сначала нужно все как следует почистить”, – сказала мать.

Потом мы сидели на разложенных матрацах. Старым складным ножом Редлих нарезал колбасу и разделил ее между нами. “Завтра гараж будет выглядеть уютнее. Я налажу старую спиртовку, и можно будет готовить хоть какую-то еду”.

“Это уж моя забота”, – пробормотала мать. На кончике ножа Редлих протянул ей кусок колбасы.

Мы проспали целый день, и если бы нас не разбудил пожарник, мы бы, наверное, даже от звука воздушной тревоги не проснулись.

“Вам уже давно следует находиться в бомбоубежище. Янки опять на подлете”.

“Никуда мы больше не пойдем”, – отрезал Редлих.

Пожарник огляделся. “Уютно устроились! Ну что ж, смотрите сами! Вы рискуете. Не зажигайте света! Даже карманный фонарь зажигать не советую. И окно у вас в гараже не затемнено”.

“Ладно, сделаем”.

“Не знаете, кто еще поблизости спрятался подобным образом?”

“Мы вовсе не спрятались. Вон, видите развалины? Это наш дом!” Рольф, в перепачканной известковой пылью униформе, выпрямившись, стоял перед пожарником.

“Я только хочу знать – может, еще кого-то поблизости разбомбило, и они тоже не хотят в бомбоубежище?”

“Вы сами должны таких людей разыскивать”, – сказал Редлих.

“Ну что ж, будьте здоровы. Хайль Гитлер! Желаю вам приятного отдыха во время воздушной тревоги”.

Он вышел, закрыв за собой дверь.

Мы сидели в полной темноте.

“Бывают же такие твердолобые!” – сказала мать.

Ночь прошла без происшествий. Иногда где-то очень далеко грохотало, но уже через час прозвучал отбой.

“Жаль, такой хороший дом”, – огорчалась мать.

“Он мне никогда не нравился”, – возразил Редлих. – “Участок, конечно, прекрасный, но сам дом – просто старая развалина, причем с кучей изъянов. Тогда мы думали, что совершили очень выгодную сделку. Но дом старый, приходилось все время что-то чинить, подновлять – одним словом, выкладывать денежки. Я намеревался когда-нибудь после войны снести его. Но теперь янки сделали эту работу вместо меня. И тем самым сэкономили мои деньги”.

“У кого вы этот дом купили?” – спросила мать.

Редлих на мгновение замолчал, потом сказал очень громко, как будто хотел перебить кого-то: “У одного садовода-любителя из Эркнера. Нет, фрау Гемберг, не подумайте чего-нибудь такого – дом был приобретен совершенно честно. Мне его продал один железнодорожный инспектор – он перешел на другую работу, кажется, где-то около Ваннзее. Нет, нет, это вовсе не то, что вы предполагаете”. “Что же я, по вашему мнению, предполагаю?”

“Ну, например, что я этот дом присвоил, украл. У какого-то еврея или еще кого-нибудь в этом роде. Нет, здесь никто бы не смог это сделать, потому что евреи тут никогда не жили”.

Мать молчала.

“Вы, наверное, мне не верите?”

“Почему же я не должна вам верить?”

Наконец все улеглись. Мы проснулись, когда было совсем светло. Время от времени к нам приходили соседи Редлиха, дома которых не пострадали от бомбежек. Они приносили одежду и одеяла.

Нам принесли даже три термоса с жидким, но горячим кофе, который, впрочем, нам не понадобился. Старый Редлих спустился в подвал и что-то там долго чинил. Вернулся он с приятным известием – у нас опять есть горячая вода и теперь всем можно помыться.

Матери не надо было повторять дважды. Когда она, чистая и причесанная, вернулась в гараж, Редлих сообщил, что нам как пострадавшим от бомбежки нужно зарегистрироваться в полиции для получения нового жилья.

Мы с матерью на это сообщение не прореагировали. “Господи”, – подумал я, – “опять эта тягомотина начнется!” У меня не было никакого желания снова оказаться в приемном пункте для пострадавших, устроенном в здании какой-нибудь школы или учреждения. Да и с сестрами из СС мне больше не хотелось связываться.

“Мне вполне удобно здесь, в гараже. Мы ведь и тут можем пожить некоторое время, пока нам не дадут какое-нибудь жилье”

“Ничего другого нам, наверное, и не остается – отделение полиции тоже разбомбило. Во время последней бомбежки очень много погибших, которых невозможно идентифицировать, потому что они не были зарегистрированы”.

Ближе к вечеру, когда мы с Рольфом собрались прогуляться по окрестностям, я вдруг увидел – по улице навстречу нам шла Мартхен.

“Мне почудилось!” – подумал я. – “Это не Мартхен. Это какая-то другая женщина, похожая на Мартхен”.

Но это была Мартхен. Ее нос невозможно было спутать ни с каким другим. “Мой нос единственный в своем роде”, – говорила сама Мартхен.

“Добрый день!” – сказала она, приблизившись к нам.

Больше всего мне хотелось подбежать к ней, обнять ее, но я не знал, как она в присутствии Рольфа отнесется к этому.

“Это мой друг Рольф”, – сказал я.

“Добрый день”, – приветливо повторила Мартхен. Она стояла перед нами, критическим взглядом осматривая униформу Рольфа.

“Да-да”, – сказал он. – “Не мешало бы ее почистить и погладить”.

“Где твоя мама?” – спросила Мартхен.

“Что ей нужно от мамы?” – подумал я. – “Мама в гараже”. “В гараже?”

“Мы живем здесь уже давно, а вчера нас разбомбило”, – продолжал я.

“Я бы очень хотела поговорить с твоей мамой. Сегодня утром мы услышали, что ночью бомбили Мальсдорф и Кепеник. Вот я и захотела посмотреть, как здесь обстоят дела”.

“Бомбили довольно сильно”, – сказал Рольф. – “Вот, видите – это был наш дом”. Он показал на развалины.

“А теперь мы живем в гараже. И нам вполне удобно”, – закончил я.

“Не выдумывай! Долго жить в гараже невозможно!” – набросился на меня Рольф.

“Я тоже так думаю”, – сказала Мартхен, направляясь к гаражу.

Мать уставилась на нее, как будто увидела привидение. Спустя мгновение она вскочила с места и бросилась Мартхен на шею. “Ты жива, жива”, – без конца повторяла она.

“Не беспокойся обо мне – вчера у нас было тихо. Зато здесь, наверное, сильно бомбили. Где вы были во время бомбежки?”

“В винном погребе”, – ответил я.

Это было слишком даже для Мартхен. “Я серьезно спрашиваю – где вы в это время были?”

“Они были в нашем подвале”, – объяснил Рольф. – “У моего отца там хранятся бутылки с вином. А фрау Гемберг с Максом не хотели идти в бомбоубежище”.

“А где же был ты?” – приветливо улыбнувшись, спросила Рольфа Мартхен.

“Я был на дне рождения”.

В это время в гараж вошел старый Редлих. Мать сразу же представила ему Мартхен: “Это наша очень близкая знакомая. Она услышала, что наш район бомбили, и решила справиться о нас”.

Редлих пожал Мартхен руку. “Не знаете, куда пропала Кэте Нихоф? Ведь она должна позаботиться о своих друзьях – ее дом еще цел!”

“Поэтому я и приехала сюда”, – ответила Мартхен. – “Кэте срочно уехала к своей сестре. Она не смогла известить вас об этом”,

Мать испуганно взглянула на Мартхен. Та незаметно покачала головой.

“Не знаю, встретилась ли Кэте со своей сестрой”, – продолжала Мартхен. – “Во всяком случае, я разыскала вас. И если вы хотите, я возьму вас к себе”.

Мать вздохнула. Она не хотела причинять боль старому Редлиху. Но ей очень хотелось уехать вместе с Мартхен, и Редлих видел это.

“Ну, тогда и тянуть с этим не нужно”, – сказал он.

“Я живу в Каульсдорфе”, – объяснила Мартхен. – “В крайнем случае, если не будет автобуса, мы доедем на электричке до Мальсдорфа. А оттуда уже недалеко”.Она с улыбкой посмотрела на меня, и я вспомнил, как в первый раз мы с матерью и Мартхен шли пешком к дому Карла Хотце.

“А разве вы не захотите когда-нибудь повидаться с нами?” – обернулся ко мне Редлих.

Я вопросительно взглянул на Мартхен. Она молчала. Я перевел взгляд на мать – та тоже ничего не отвечала.

“Сначала вы должны подыскать себе новое жилье”, – попытался я выйти из неловкого положения.

“Но тогда мы тоже долго не будем знать, где ты”, – сказал Рольф.

Я почувствовал, что он очень рассердился.

Старый Редлих закрыл дверь гаража и отдернул штору затемнения. “Мы, наверное, не должны знать, где вы будете жить. Ну что же, нам это понятно. И может быть, для нас это будет даже лучше. Во всяком случае, безопаснее. Всего вам доброго, и счастливо добраться!” Он торжественно подал каждому из нас руку и вышел из гаража.

Рольф притянул меня к себе. “Господи! Да он же плачет!” – сообразил я.

Мартхен открыла свою сумку, достала карандаш и чистый листок бумаги и что-то написала на нем. Затем она протянула листок Рольфу.

“Теперь ты можешь с этим делать, что хочешь. А если ты приедешь к нам, одень что-нибудь неприметное, чтобы не слишком бросаться в глаза”.

Схватив листок, Рольф опрометью выскочил из гаража.

Мы отправились в путь. Как и в прошлый раз, Мартхен легко прошла расстояние от вокзала. Но мать снова захромала, да и я порядком устал.

“Я вас везде искала, Лону спрашивала – может, вы дали ей знать о себе. Сначала я попыталась связаться с Кэте Нихоф. Но она бесследно исчезла. Я очень беспокоюсь за нее”.

“Мы пришли к ней, потому что не хотели подвергать опасности еще кого-нибудь, кто связан с вами. А Лона ведь каждую вторую неделю у вас бывала!” – оправдывалась мать.

“Но вы же были у Радни на птицеферме. Конечно, вы сделали это от отчаяния, не понимая, что гестаповцы могут сразу и Гюнтера заподозрить – он ведь много лет был близким другом Карла”.

“У него были неприятности?” – спросила мать.

“Из-за Карла – нет. Но вчера его призвали на военную службу. В войска СС. Как будто нарочно – его, противника режима. Я вообще не могу представить себе, как он выглядит в эсэсовской форме”.

“Почему же, я легко это представляю”, – сказала мать. – “Высокий, светловолосый, голубоглазый. Одним словом, истинный ариец”.

“Он родом из северной Германии. Там почти все такие”. Мартхен улыбнулась своей мягкой улыбкой. “Бывают и светловолосые противники нацизма”.

“Он сразу отправится на фронт или сначала пройдет военную подготовку?” – спросил я.

“СС – это элитная группа войск. Поэтому Гюнтер пройдет самую серьезную подготовку, какая вообще бывает”. Мартхен серьезно посмотрела на меня. “С нацистов еще спросится за преследование евреев. И расплата будет ужасна. Если мы переживем весь этот ужас, думаю, ты будешь доволен. Не знаю, как поведет себя Радни – ведь он противник нацизма и в армию пошел против своей воли. В любом случае я очень рада, что вы снова здесь. В этом доме гестапо вряд ли будет искать евреев”.

“Мартхен”, – сказала мать. – “Я не хочу, чтобы у тебя из-за нас были неприятности. У меня дурное предчувствие”.

“Но ведь здесь вам будет безопаснее всего. Хотце обвиняли совсем в другом. Он распространял листовки, и гестаповцы, вероятно, хотели от него добиться, кто эти листовки печатал. К несчастью, Карл втянул в это и мою сестру. Боюсь – для обоих настали тяжелые времена”.

Извинившись, Мартхен стремительно выбежала из кухни.

“Нам нельзя оставаться здесь. Мы не можем снова подвергать ее опасности”.

“Обратно к Редлихам?” – спросил я.

Вернулась Мартхен. Глаза у нее были красные. Она села рядом с матерью. “Вам ни в коем случае не нужно уходить отсюда. Если бы гестаповцы что-то о вас знали, они наверняка пришли бы за вами еще тогда”.

Потом Мартхен рассказала нам, что Лона из-за нас возобновила контакты с тетей Региной и с Гансом Кохманом и что все очень о нас беспокоились. Она должна завтра же сообщить Лоне, что мы здесь, у нее.

“Иначе они наделают глупостей”, – объяснила Мартхен. – “Гансу Кохману скрываться не нужно, он может жить легально. Его мать – немка, и поэтому ему не нужно носить на одежде желтую звезду. Хотя он, как полуеврей, получает меньше продовольственных карточек, чем чистокровные немцы. Гитлер был готов последний кусок у вас изо рта вырвать. Для него решающий фактор – национальность матери. Неарийская женщина может родить только неарийца. Все дело – в женщинах!” Она засмеялась и обняла мать. “Идем в гостиную. Лондон мы слушать не будем. Но мы можем послушать музыку – у меня есть патефон”.

У Мартхен было много пластинок с записями Дитриха, Руди Годдена и Отто Ройтера. Даже если мы проводили всю ночь в вырытой Хотце траншее и утром не могли уснуть, голос Отто Ройтера поднимал нам настроение, заставлял смеяться. Эту пластинку мать могла слушать без конца.

Однажды вечером в доме неожиданно появился Ганс Кохман. Вместе с ним приехала тетя Регина. Мать вполголоса выговаривала своей сестре – как она могла подвергать себя и Кохмана такой опасности.

Регина только рукой махнула. “Какие могут быть проверки? Сейчас столько работы по разборке развалин и починке транспорта, что людей для проверки документов не осталось”.

Все засмеялись, однако Мартхен предположила, что люди, которые проверяют документы, никогда не привлекаются к разборке развалин. “В городе царит невероятный хаос”, – сказал Кохман. – “Починят какой-нибудь участок проезжего пути, а через пару дней он опять разрушен. Американцам берлинский транспорт никогда не нравился. Помню, в начала тридцатых приехал кто-то с визитом в Берлин из Нью-Йорка, посмотрел с сочувствием на поезда в берлинском метро и говорит: “Да разве это метро? Это просто трамвайная линия под крышей”.

“Даже теперь это самый надежный транспорт”, – заступилась за берлинское метро тетя Регина. Мы все удивлялись, как ей удалось уговорить трусоватого Кохмана приехать к нам.

“Мальчику нужно учиться”, – объяснила она. – “Он не должен вырасти невежей, а Ганс наверняка позанимается с Максом хотя бы раз в неделю, обоим это только на пользу”. Обернувшись к Кохману, тетя Регина с усмешкой прибавила: “Или вы предпочитаете тяжелую работу на военном заводе?”

“Я охотно буду заниматься с мальчиком”, – согласился Кохман. – “Но заниматься надо по крайней мере два раза в неделю, чтобы был какой-то результат. И платить за занятия мне не нужно – только деньги на проезд. Мое нищенское пособие подобные расходы не позволяет”.

“Карфункельштейн все уладит”, – безапелляционно заявила тетя Регина. – “И не только с деньгами на проезд. Я об этом позабочусь”.

“Мне бы не хотелось просить Карфункельштейна”, – вмешалась в разговор мать. Она не выносила сожителя своей сестры. “Он только использует ее”, – сказала она как-то Мартхен. – “После войны он снова женится на своей арийке, а Регина окажется у разбитого корыта”.

После войны все произошло так, как предсказывала моя мать. Но тогда, осенью 44-го, Ганс Кохман получил проездные деньги и даже деньги за уроки. Дважды в неделю Кохман приезжал в Каульсдорф. Ему не мешала ни плохая погода, ни даже бомбардировки. Иногда он мог уехать от нас лишь на следующее утро с первой электричкой.

Кохман занимался со мной орфографией и заставлял меня заучивать наизусть тексты. На последнем занятии мы читали по ролям отрывки из “Фауста”, а первую часть этого произведения я должен был выучить самостоятельно.

Я задохнулся от возмущения, когда к следующему уроку он велел мне выучить целое действие “Фауста”. Но чаще всего он вообще ничего не спрашивал, потому что или начисто забывал, что задавал мне в прошлый раз, или изобретал для меня какие-нибудь новые мучения. Однако “Фауста” я потом одолел до конца, хотя Кохман уже давно со мной не занимался.

Он пытался познакомить меня с книгами Томаса Манна, своего любимого автора. Мы вместе читали “Будденброков” и “Волшебную гору”. Кохман с воодушевлением рассказывал мне об особенностях прозы Томаса Манна. Несколько раз его импровизированные лекции прерывала воздушная тревога, однако в траншее он возвращался к ним снова. Я должен был повторять длиннущие фразы романов Манна до тех пор, пока их смысл не становился мне понятен и я мог пересказать текст своими словами. Снаружи, за стенками траншеи, неистово грохотало, трещало, взрывалось, а в это время Кохман с увлечением описывал стеклянную дверь, через которую мадам Chauchat вошла в столовую давосского туберкулезного санатория.

Уж лучше бы Кохман решал со мной задачи! “Мама, скажи ему, что он должен заниматься со мной математикой!” – просил я.

Но математика не была специальностью Ганса Кохмана, а матери, видимо, эти занятия доставляли удовольствие. Она охотно согласилась на предложение Кохмана снова прочесть по ролям отрывок из “Фауста”. Да и Мартхен тоже было очень легко уговорить.

Примерно в это же время Мартхен получила короткое извещение, что ее сестра умерла в концентрационном лагере Равенсбрюк от воспаления легких. Личные вещи покойной будут высланы фрау Шеве.

Мартхен не плакала. Нам о смерти сестры она рассказала спустя несколько дней. За эти несколько дней она заметно осунулась, лучистые глаза погасли.

Через пару дней после того, как Мартхен узнала о смерти сестры, в нашем доме появилась Зигрид Радни. Вне себя от горя она сообщила нам, что ее муж погиб в Югославии. “Гюнтера направили на борьбу с югославскими партизанами, но едва эшелон с немецкими солдатами пересек границу, он взлетел на воздух – пути были заминированы”

Зигрид производила впечатление помешанной. Она не переставая качала головой и бормотала: “От него же наверное совсем ничего не осталось. И похоронить нельзя! А если даже мне пришлют урну или что-нибудь вроде этого – неужели они думают, что я настолько глупа и поверю, что там находится прах моего мужа?”

Целый день Мартхен удерживала Зигрид в нашем доме, хотя та все время говорила о том, что ее присутствие на птицеферме совершенно необходимо – без нее там все пойдет кувырком.

Наконец Зигрид уснула в комнате Мартхен. И тогда Мартхен рассказала нам о смерти своей сестры. Она очень беспокоилась о Карле Хотце и боялась, что рано или поздно она получит извещение и о его смерти. “Еще одной смерти она не перенесет”, – подумал я, глядя на Мартхен.

Неожиданно она подошла к радиоприемнику и стала крутить ручки, пытаясь поймать сообщение английского радио. Мы с матерью бросились проверять, хорошо ли закрыта наружная дверь. Убедившись, что дверь закрыта, а Зигрид крепко спит, мы вернулись в гостиную.

“Русские войска все еще стоят у ворот Варшавы”, – сообщал английский диктор. – “В самом городе немцы жестоко расправляются с восставшими поляками”.

“Все польские пленные” – продолжал диктор – “транспортируются в концлагерь Маутхаузен. Между тем войска Красной армии вступили на территорию Венгрии”. Мартхен надеялась, что Карла Хотце тоже отправили в Маутхаузен – русские скоро будут и там.

Наш дом становился все многолюднее. Тетя Регина стала чаще приезжать к нам. Она беспечно пользовалась всем городским транспортом, который еще функционировал, чем доставляла матери немало беспокойства.

Однажды Регина даже привезла к нам своего сожителя Карфункельштейна. Вместо букета цветов он преподнес Мартхен буханку черного, грубого помола, хлеба и завернутый в бумагу кусок весьма подозрительной на вид ветчины.

Мать всплеснула руками. “Ты хочешь, чтобы тебя схватили?” – спросила она сестру. На Карфункельштейна она демонстративно не обращала внимания. Нам всем даже неловко стало.

Карфункельштейн был человеком довольно небольшого роста с лихо закрученными усами и живыми, очень светлыми глазами. Самым заметным в нем были желтые, почти коричневые пальцы. Он непрерывно, одну за другой, зажигал сигареты. Я не замечал, чтобы он курил. Но когда бы я ни посмотрел на него, каждый раз видел, что он зажигает сигарету. Единственным признаком его богатства была зажигалка из массивного золота. Заметив, что я с удивлением поглядываю на его зажигалку, Карфункельштейн даже позволил мне поиграть с ней. Он производил впечатление приветливого, но в то же время настороженного человека. Когда он разговаривал с кем-нибудь, то в глаза собеседнику не смотрел. По выражению его лица невозможно было определить, о чем он думает.

Кохман по-прежнему приезжал два раза в неделю, чтобы заниматься со мной. Мать сказала ему, что математика – мое самое уязвимое место, но он решительно отказался обучать меня этому предмету. “Я ведь учитель немецкого языка. С историей и географией я бы, пожалуй, тоже справился, но математика?… Даже не знаю, кого в настоящий момент я мог бы рекомендовать вам”, – улыбнулся он.

Каждый его урок неизменно заканчивался чтением по ролям отрывка из какого-нибудь произведения. Мартхен и мать скоро отказались в этом участвовать. Ганс Кохман не обращал внимания ни на войну, ни на то, что было с ней связано. Концентрационный лагерь был для него чем-то несуществующим. Гитлер в его понятии был ошибкой немецкого народа, заблуждением, от которого немцы скоро освободятся. Когда Мартхен однажды спросила его, кто же, по его мнению, поможет нам освободиться от этой ошибки,

он печально покачал головой и сказал: “Эти проклятые коммунисты. С их помощью мы сможем изгнать дьявола и его приспешников”.

Впервые я увидел Мартхен рассерженной. “Не говорите мне о коммунистах. Сестра моя умерла, ее муж сидит в концлагере из-за этих, как вы их называете, проклятых коммунистов”.

Извинившись, Кохман возразил, что скоро снова будет можно высказывать свое мнение вслух, и поэтому нужно как можно быстрее получить навык в этом деле. Однако Гансу Кохману следовало бы понимать, что упоминание о коммунистах причиняло душевную боль Мартхен.

После войны мы узнали от Кэте Нихоф, что ее сестра Эрна тоже умерла в концентрационном лагере Равенсбрюк. Оставшийся в живых узник концлагеря рассказал Кэте, что надзирательницы женских бараков спускали на заключенных специально выдрессированных овчарок, и те набрасывались на их половые органы. Несчастные женщины погибали в страшных мучениях. Родным же обычно сообщали, что они умерли от воспаления легких.

Линия фронта приближалась все ближе к городу. С весны 45-го грохот орудий стал непрерывным. Однажды в доме появились наши соседи-нацисты, которых так боялся Карл Хотце (у нас уже вошло в привычку проходить мимо окна нашей комнаты, согнувшись в три погибели). Соседи взволнованно сообщили, что русские вошли в Кюстрин и тащат все, что плохо лежит. “Они насилуют женщин, всех без разбора, даже старух не щадят., да и над мужчинами тоже издеваются”.

Соседи приходили после каждой воздушной тревоги, и нам приходилось выслушивать их бесконечное нытье. Если налет продолжался всю ночь, они приносили с собой молотый кофе, который Мартхен заваривала.

В середине апреля русские перешли к массированному наступлению. А к нам на короткое время неожиданно заехал Рольф Редлих. Он рассказал, что они с отцом по-прежнему живут в своем разрушенном доме – задние комнаты на верхнем этаже уцелели. “Это те комнаты, в которых вы ночевали. Отец сделал прочную лестницу и установил наверху старую входную дверь. Все получилось просто замечательно. Но кухню пришлось устроить в гараже. Отец провел туда воду. Он у меня молодец! Ты обязательно должен приехать и посмотреть. А во время налетов мы спускаемся в подвал. Наш подвал тоже пока держится”.

“А ты чем занимаешься? Все еще учишься стрелять из ручных гранатометов?”

“Отец сказал – я должен постараться увильнуть. Сейчас нас и в самом деле хотят послать на линию огня. А русским, говорят, все равно – они и детей ухлопают”.

“Да ты что!”

“Но если я уклонюсь – знаешь, какую мне зададут головомойку! Да и моему отцу тоже. Это можно себе легко представить”.

Я непременно хотел поехать в Вальдесру, взглянуть на новую постройку Редлихов, но мать подняла крик. А Мартхен предложила – пусть Рольф попросит отца приехать к нам.

“Он ни за что не поедет”, – покачал головой Рольф.

Но старый Редлих все-таки приехал. Едва он появился, начался налет. На этот раз американских бомбардировщиков сопровождали истребители. Они атаковали немногочисленную зенитную оборону, и теперь бомбардировщики могли беспрепятственно сбрасывать бомбы.

“Для нас это очень хорошо”, – объяснил Редлих. – “Если им ничего не помешает, они будут сбрасывать бомбы на намеченную цель, а не просто куда придется”.

Тем не менее бомба разорвалась где-то поблизости. Наш дом сильно тряхнуло, и Редлихом постепенно овладел страх. “Только бы они снова в мой дом не угодили”, – пробормотал он.

“Вы ведь так не волновались, когда разбомбило ваш дом, а сейчас, когда он в развалинах, вы переживаете”, – сказала мать.

“Теперь дом стал действительно моим. Вы не поверите, но у меня к руинам этого дома особое отношение, даже какая-то привязанность”.

Редлихи стали навещать нас, как только у них появлялась возможность. Потом Рольфа призвали в “фольксштурм”, и мы больше ничего не слышали ни о нем, ни о его отце. Остальные тоже перестали появляться, хотя электрички по-прежнему ходили. С уроками немецкого языка и литературы было покончено. Люди затаились. Все ждали неизбежного конца.

В ночь на 22-е апреля в Берлине загрохотали залпы русских “катюш”. Казалось, даже небо стало красным от тысяч летящих раскаленных снарядов.

Однако хуже всего был производимый обстрелом адский шум. Рев, свист, разрывы снарядов не прекращались ни на минуту. Разговаривая друг с другом, нас приходилось кричать. Обстрел продолжался всю ночь и весь следующий день.

Внезапно все прекратилось.

“Что теперь?” – спросила Мартхен. – “Теперь ведь с вами ничего не случится?”

Мы с матерью молчали. Сидя в нашей траншее, мы вслушивались в наступившую тишину. Может, у русских кончились боеприпасы? А может, немцы сейчас откроют встречный огонь?

Но орудийных залпов больше не было слышно. Спустя несколько часов – мы только что задремали – мы услышали приближающийся шум моторов. Сначала мы подумали, что это опять американские бомбардировщики. Однако приближающийся шум не был похож на гул самолетов.

“Это дизельные двигатели”, – прошептала Мартхен.– “Или наши начали встречное наступление, или русские, все разгромив, едут на своих громадных танках”.

Рев моторов становился все громче. Нам показалось – машины приближаются к нашему дому.

Мартхен вскочила с места. “Наверное, стрелять не будут”, – прошептала она. – “Посмотрим, что происходит на улице”.

Я никогда еще не видел ее такой возбужденной. Она осторожно открыла дверь и прислушалась. Потом медленно вышла из траншеи. Мы последовали за ней.