Текст книги "Не все были убийцами"

Автор книги: Михаэль Деген

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Она разбудила мать, и через некоторое время мы отправились в путь. Проведя нас через территорию лагеря, Кэте представила нас охранникам как дальних родственников из Цойтена и устроила так, что один из охранников на маленьком грузовичке довез нас до Вальдесру.

Садовый домик Кэте Нихоф оказался уютным деревянным домом со ставнями на окнах. Дом стоял посреди огромного сада. Когда мы добрались до места, было уже довольно темно, и наше новое пристанище мы смогли рассмотреть как следует только утром.

Этот садовый домик разительно отличался от домика в Нойкельне. Построен он был не из хлипких досок, а из толстых бревен. И у меня, и у матери была отдельная кровать. В ванной комнате имелись сидячая ванна и настоящий туалет со сливом. Стены ванной тоже были деревянными, и Кэте объяснила, что жить в деревянном доме – для здоровья самое полезное. “Говорю вам – наслаждайтесь военным временем, после войны начнется что-то ужасное”, – повторяла она. – “Если мы переживем бомбежки, будем страдать от голода. Вы только представьте себе, как мы разрушили Россию. И если нам придется заплатить за это”, – обратилась она ко мне, – “то и твои внуки будут еще расплачиваться”.

Она отнесла на кухню ведра и с трудом поставила их на кухонный стол. “Идите сюда”, – позвала нас Кэте. – “Я покажу вам, как работает газовая плита. Ледника в доме нет, но ведь сейчас портящиеся продукты можно положить за домом. А летом мы что-нибудь придумаем”.

Мы вошли в кухню. Мать со вздохом облегчения опустилась на табуретку.

“Ты справишься с этим?” – спросила Кэте.

Мать утвердительно кивнула. Наконец она снова была на кухне, в которой можно готовить.

Кэте открыла кухонные шкафы. “Посуда и припасы наверху. Если чего-нибудь будет нехватать, скажете мне об этом”.

Она показала на ведра. “В этом ведре – горшочки с маргарином и маслом, а в этом – мясо: жареная свинина и шницели в сухарях. Я захватила с собой первое, что попалось под руку”.

Потом мы сидели за столом в столовой. Кэте куда-то вышла и вернулась с тремя бутылками пива. “Завтра я покажу вам мою кладовую”.

Она поставила на стол стаканы и наполнила их пивом.

“Пей, не бойся”, – сказала она мне. – “Это солодовое пиво. И вкусно, и питательно”.

Кэте залпом осушила свой стакан и наполнила его снова. “Вы должны держать себя здесь так же, как ваши соседи. Твоему сыну я привезу завтра черные вельветовые брюки и форменную рубашку члена “гитлерюгенда”. Он должен надевать эти брюки всякий раз, когда выходит из дома. А форменную коричневую рубашку пусть пока оставит в шкафу. Теперь мне надо знать, какого ты роста. Продукты покупать я могу в Мальсдорфе. И вам не нужно будет лишний раз тут показываться. Да у вас и карточек продовольственных нет, правда ведь?”

Она приветливо улыбалась, но мне казалось, что она подсмеивается над нами. Но когда я лучше узнал Кэте, то понял, что таким образом она подбадривала и себя, и других.

Раз в три дня Кэте наведывалась к нам, чтобы пополнить запасы продуктов. Обычно она приезжала на мотоцикле с коляской. Этот мотоцикл был предметом зависти ее соседей. Мы всегда знали, когда она приезжает – ее мотоцикл оглашал своим треском всю округу. Кэте оставалась у нас допоздна, и в день ее приезда мать старалась приготовить что-нибудь вкусное.

Кулинария была страстью матери. И с такой же страстью Кэте поглощала приготовленное. За свою жизнь я видел немного людей, способных съедать такое невероятное количество пищи. При этом она умудрялась сохранять форму и оставалась стройной. Кэте была очень вынослива. Она могла целыми днями, не уставая, работать в саду. Когда однажды я спросил Кэте, почему она так много работает, она ответила – ну как же, это ведь ее сад, он будет ей подспорьем в старости. Здесь она хочет провести остаток жизни.

И вот теперь она дала нам возможность жить здесь. Я находил это просто удивительным. Если бы нас здесь схватили, она могла в одну минуту потерять все. С легкостью, как нечто само собой разумеющееся, она укрыла нас в своем доме, поставив тем самым себя в очень опасное положение. “В конце концов, пережила же наша планета ледниковый период! А на эволюцию это, по-видимому, никак не повлияло”, – сказала она однажды матери в ответ на ее жалобы. – “Нужно только быть поумнее, чем наци, и соблюдать осторожность”.

Когда мать согласилась с этим, Кэте обернулась ко мне и шутливо предупредила: “И ты будь осторожен, однако перегибать палку все же не стоит”.

Через несколько дней она привезла мне форму члена “гитлерюгенда”. Даже ремень с эмблемой организации не забыла. И пока Кэте ушивала мои новые брюки, мать колдовала у плиты.

Смазав жиром круглую форму, мать заполнила ее сырым, мелко нарезанным картофелем, посолила, поперчила, добавила чуточку дрожжей и поставила форму в духовку. Там картошка томилась довольно долго, пока не покрылась хрустящей золотистой корочкой. Мать вынула ее из духовки и, полив соусом, подала на стол вместе с жареными шницелями. Это блюдо особенно нравилось Кэте. Она очень часто просила мать приготовить его и в большом количестве привозила продукты для его приготовления. Достать она могла почти все.

Очень любила Кэте суп с вермишелью и отварной говядиной, которую мать обычно подавала с хреном и картофельным пюре. За один присест Кэте съедала невероятное количество супа и мяса с пюре, каждый раз при этом вздыхая: “Господи, Роза, как ты готовишь! Если бы Гитлер это знал!… Впрочем, он же вегетарианец”.

Она предлагала матери – пусть та пригласит друзей, например, Лону. Или Карла Хотце – про него мать ей рассказывала. Кэте считала, что рано или поздно ей придется сказать о нас соседям. Она намеревалась и дальше выдавать нас за своих дальних родственников, пострадавших от бомбежки. Мы только должны были придумать точный адрес – улицу и номер разрушенного дома. При чем все – и улица, и номер дома – не должно вызывать подозрений. Кто знает – вдруг кто-то из соседей случайно окажется именно в том месте.

Не раздумывая, я сказал, что знаю такую улицу в Тиргартене. Мы договорились, что это будет Лессингштрассе – по ней я шел к вокзалу Бельвю. Мать должна была сообщить ” о нашем прежнем адресе” всем друзьям.

За эти недели мать раздалась в ширину и заметно прибавила в весе. Кэте успокоила ее – ничего, не нужно расстраиваться, кто знает, что ждет впереди,, а сейчас – пусть набирается сил.

Однако ближе к весне нас начал мучить фурункулез. Этому способствовала однообразная и непривычно жирная пища. Фурункулы возникали на сгибах коленей, на ягодицах и подмышками. Под коленями болело особенно сильно. Даже на лбу у меня появился фурункул.

Хотце, изредка заглядывавший к нам, помогал как мог – смазывал фурункулы спиртом, а несколько фурункулов у меня на ягодицах он просто выдавил. И потом деловито спросил мать, не беспокоят ли ее фурункулы на тех же местах. А если есть, то пусть она попробует сделать это сама – она же внимательно наблюдала над его манипуляциями над моей задницей.

Хотце пообещал привозить нам овощи – у него ведь есть огород. Пара кочанов капусты и морковь для нас наверняка найдется, нужно только в погребе хорошенько поискать.

Кэте сказала, что у нее, к сожалению, овощей не осталось. Летом и осенью проблем, конечно, не было бы – у нее в саду и овощи, и фрукты. Но прошлый урожай она целиком отдала сестре в лагерь, для детей.

Карл Хотце не показывался целую неделю. Кэте, приезжая к нам, смазывала наши задницы сливовицей – на месте выдавленных возникали новые фурункулы.

Как ни странно, лечение сливовицей помогло. Правда, от нас несло спиртным, как от заправских пьяниц, но зато ночью мы снова могли спать, если нам не мешала воздушная тревога.

Наконец Хотце привез повозку с капустой и пару мешков моркови. Теперь у нас были овощи.

“Уж лучше пусть от овощей живот пучит, чем мучиться от этих противных желваков”, – говорила Кэте. – “Кстати, когда пучит живот, сливовица тоже помогает. Выпьешь немного – и все проходит!”

Я, разумеется, сливовицу не пил, и чтобы выпустить газы, выскакивал из дома в сад. Обе женщины только всплескивали руками – ну разве можно производить такой шум, этак все соседи, которые легли вздремнуть после обеда, с кроватей попадают!

Эти насмешки обижали меня, однако я сомневался в том, что сливовица и в самом деле помогает при вздутии живота. Один раз я тайком глотнул немного сливовицы. Меня затошнило, но вздутие живота не прекратилось. Это разозлило меня еще больше. Хотце привозил все новые кочаны. Но после того, как мать спросила, не может ли он привозить капусту какого-нибудь другого сорта, он привез нам капусту сорта “вирзинг”. Сверху он положил два помидора. Хотце остался ужинать и съел помидоры сам. Наша маленькая компания очень над этим смеялась.

Однажды Лона удивила нас сообщением – в Целендорфе неожиданно появилась моя тетя Регина. Когда Лона заговорила с ней, тетя Регина от ужаса едва не потеряла сознание. Вместе с другой еврейкой она нашла квартиру недалеко от Коттбусер Тор. Приятельница тети Регины выходить из квартиры не может – слишком уж у нее еврейская внешность, совсем как на карикатурах и антиеврейских плакатах. И теперь Регине нужно было убираться из этой квартиры. Лону она встретила случайно. В конце концов, вместо Лоны она могла наткнуться на какого-нибудь шпика.

Но главное – тетя рассказала Лоне, что Ханс Кохман тоже избежал отправки. Правда, он живет в ужасных условиях и почти без еды, но обходится этой малостью и даже тайком подкармливает фрау Плац. Фрау Плац, знакомая матери и Регины, довольно сносно где-то устроилась. Кроме Ханса Кохмана, ее адреса никто не знает, но изредка она встречается с тетей Региной и делится своими заботами.

Лона рассказала – Регина жалуется, что уже загнала за бесценок свои украшения, и скоро ей будет нечем платить за жилье и за ту скудную пищу, которая необходима для выживания. Мать недоверчиво покачала головой. “Регина всегда жалуется, чтобы скрыть свое истинное финансовое положение. Однако она единственная из моих сестер и братьев, кому удается с минимальными затратами получать максимальные выгоды и удобства. Все совсем не так трагично, Лона. Можешь быть уверена – Регине лучше, чем многим из нас”.

Но однажды Лона привезла тетю Регину к нам.

Моя тетя Регина умом не отличалась, но обладала особым умением избегать всего, что могло представлять для нее опасность. Каким-то образом ей удалось получить настоящее удостоверение личности. Звали ее теперь Элизабет Мезериц. И в отличие от нас, она могла без опаски передвигаться по городу.

Ради собственной выгоды она наладила контакт с Кэте Нихоф и, воспользовавшись этим, за ее спиной договорилась с работавшими на кухне чехами и ведрами тащила оттуда топленое масло и куски шпика. Обнаружив это, Кэте в два счета выставила тетю Регину из лагеря и запретила ей там появляться.

Из восьми бабушкиных детей тетя Регина была самой младшей. Когда Регине было четыре года, ей в глаз попал крошечный осколок разбившейся стеклянной игрушки. И хотя малышка жаловалась на боль в глазу, осколок заметили слишком поздно. Регина потеряла глаз. Однако врач заверил мою бабушку, что все могло кончиться гораздо хуже, если бы осколок остался в глазу и дальше. С тех пор один глаз у тети Регины был стеклянным. А позднее она потеряла еще и зубы. Мы, дети, с восхищением смотрели на лежащий на ее ночном столике бережно обернутый чистой ватой стеклянный глаз и на искусственные челюсти в стакане с водой. В начальных классах мой брат часто хвастался товарищам, что у него необыкновенная тетя – она может разбираться на составные части. В его классе тете Регина была своего рода знаменитостью.

Когда после уроков мать заходила за братом в школу, одноклассники просили – если это его тетя, не может ли она хотя бы разочек показать, как у нее вынимается глаз. Мать, услышав как-то раз эти просьбы, влепила брату звонкую пощечину. Однако позднее, когда она об этом рассказывала, в ее голосе слышалась скрытая усмешка.

Тетя Регина интересовала меня гораздо больше, чем остальные родственники матери. С возрастом она стала еще эксцентричнее, влюбилась в моего отца и с восторгом слушала придуманные им истории.

Если верить рассказам матери, тетя Регина была бы самым красивым ребенком в семье, не случись с ее глазом несчастья. Старшая сестра тети (ей удалось вместе с семьей эмигрировать в Англию) тогда бросила в нее эту злосчастную стеклянную игрушку. Игрушка разбилась, и осколок попал тете Регине в глаз.

Лона встретила тетю Регину в Целендорфе, когда та возвращалась от своего любовника. Это был очень богатый человек. Ему тоже приходилось скрываться от гестапо, несмотря на то, что он был женат на арийке. Арийка с ним развелась, его имущество и магазин перешло в ее собственность. Однако именно это обстоятельство позволило ей заботиться о бывшем муже. Разумеется, тайно. У этого человека была куча денег. Мне он казался отвратительным, но тетя Регина была привязана к нему.

“Я же разведен”, – говорил он. – “Если мы переживем весь этот ужас, мы сможем пожениться”.

Как ни странно, моя недоверчивая тетя безоговорочно верила ему. Мы с матерью называли его “этот миллионер”. Удивительно, но ему не удалось обзавестись фальшивым удостоверением личности. Несмотря на деньги и преданную заботу бывшей жены. Поэтому он всюду посылал мою тетю с разными поручениями. Она делала для него покупки, через нее он поддерживал постоянную связь с бывшими деловыми партнерами и даже с бывшей женой. Словом, моя тетя была целыми днями занята делами “этого миллионера”. Вечером она покидала его весьма комфортабельное пристанище в Целендорфе и смертельно уставшая возвращалась в свою квартиру на Коттбусер Тор. Мать ненавидела “этого миллионера”. Но ему удавалось доставать сигареты, которые Кэте Нихоф и Карл Хотце получали в обмен на овощи и продукты.

Жизнь в садовом домике Кэте Нихоф явно шла нам на пользу. Мы поправились, воздушные налеты не слишком беспокоили нас, а раз в неделю я даже учился, – по-настоящему, как в школе. Бывший школьный учитель Ханс Кохман появлялся у нас поздно вечером, чаще всего в конце недели. Он занимался со мной всеми школьными предметами, которые считал важными и которыми хотел заниматься, а потом набивал карманы своего пальто кусками сала и завернутым в жиронепроницаемую бумагу маргарином. В своем портфеле он носил только старые школьные учебники и литературу.

“Вряд ли меня будут обыскивать”, – говорил он. – “А портфель наверняка откроют”.

Этот вежливый, всего боящийся человек не осмеливался носить в портфеле еду, однако случалось, что во время долгой поездки в электричке он совершенно открыто читал обернутый в газету томик своего любимого Томаса Манна. Когда мать заговорила об этом с ним, он ответил: “Никто из контролеров книг Томаса Манна не читал. А если и читал , то это же настоящая литература! Разве можно иметь что-то против нее?”

Ему очень везло – он ни разу не нарвался на контролеров. Но в случае реальной опасности я желал бы ему обладать хотя бы долей природного инстинкта, каким обладала тетя Регина.

Во всяком случае, я очень симпатизировал Хансу Кохману. Во время уроков немецкого языка к нам очень часто присоединялись остальные обитатели домика. Эти уроки превращались в коллективное чтение вслух. Каждый читал какое-нибудь произведение или отрывок из него. Иногда в таких занятиях принимала участие и Кэте Нихоф, и тогда чтение затягивалось до рассвета, после чего Кэте на своем мотоцикле уезжала обратно в лагерь. В своем портфеле Ханс Кохман привозил и драматические произведения. Чаще всего это были драмы Герхарта Гауптмана, любимого автора матери. Она радовалась, когда мы начинали читать “Бобровый мех”. И когда наступала моя очередь и я произносил наизусть “Иисус говорил своим ученикам – у кого нет ложки, пусть ест руками”, она слушала меня, затаив дыхание.

Мать любила все драмы Гауптмана и с удовольствием слушала любую – “Ткачи”, “Роза Бернд”, “Возница Геншель”. Ханс Кофман часто исполнял песню из драмы “Бобровый мех”: “Утренняя заря сулит мне раннюю смерть”. Он пел эту песню своим скрипучим голосом, его лицо выражало крайнюю печаль. Нам всем даже как-то не по себе становилось. “Хватит, господин Кохман, довольно. Поезжайте-ка домой, не то я, чего доброго, расхвораюсь”, – сказала однажды Кэте.

Кохман удивленно уставился на нее и возразил: “Да что вы,фрау Нихоф! Вы ведь женщина с сильным характером! И к тому же как будто сошли со страниц этой пьесы”. Честно говоря, пьесы Гауптмана меня не очень интересовали. Я находил их довольно странными, хотя радовался, глядя на счастливое лицо матери. Гораздо больше занимали меня книги по истории.

Каждый раз я просил Кохмана привозить мне именно такие книги. Однажды мне в руки случайно попала книга Циммермана о крестьянских войнах. Я был в восхищении. Правда, дочитать эту книгу до конца я не смог, но понравилась она мне страшно. По какой-то и сегодня неизвестной мне причине я отказался от этой темы, хотя настойчиво просил Кохмана рассказывать мне об этих войнах. Ханс Кохман был страстным любителем литературы, но в истории он разбирался слабо. Беседовать со мной на исторические темы он не захотел – это был не его конек.

Вместо этого он тайком сунул мне книги Эриха Кестнера. Это были “Эмиль и детективы” и “Летающая классная комната”. “Это ты должен читать под одеялом – книги запрещены”.

“Если меня схватят, то уже точно не обратят внимания на то, что я читаю”, – сухо ответил я.

Тем не менее я прочел обе книги, хотя нашел их несколько необычными и неправдоподобными. У меня никогда не было таких одноклассников. И таких школ и таких классов тоже. Обе книги я прочел до конца – других занятий у меня не было.

Весной 1944 года я познакомился с Рольфом Редлихом, который впоследствии стал моим другом. Я свободно разгуливал по Вальдесру, играл с соседскими детьми, когда они не были заняты, и бубнил что-то насчет того, что мы с матерью пострадали от бомбежки и теперь живем у родственницы, что теперь я хожу в школу в Кепенике и как член “гитлерюгенда” выполняю там свою обязанности. Рассказы о Кепенике звучали вполне правдоподобно – ведь Кэте всегда могла брать меня с собой. И когда я вставал пораньше, меня вознаграждала за это поездка на заднем сиденье ее мотоцикла.

С Рольфом я играл в футбол, Он очень сильно бил по ногам, и мои ноги поэтому выглядели весьма плачевно.. Однажды, внимательно посмотрев на мои голени, он заявил, что знает теперь цвета моего спортивного объединения – сине-желтые. И поступаю я очень правильно – ношу эти цвета прямо на своих костях. Это было слишком. Голени мои действительно были в синяках и очень болели. Я влепил Рольфу пощечину.

“Если бы я сейчас был в униформе, тебе бы это так просто не сошло”, – спокойно сказал он.

“Тогда я не стал бы с тобой связываться”, – ответил я.

“Ну ты, воображала. Да я же тебя на составные части разберу! Вот только руки марать не хочется”.

“Только попробуй!” – закричал я.

“Сейчас ты у меня получишь!” Он коротко рассмеялся и больно ударил меня в плечо.

Мой брат однажды сказал: “Когда ты нападаешь, старайся не бить по телу. Бей сразу по голове. Это лишает твоего противника уверенности, и тогда ты можешь действовать смелее”.

Я успешно применял эту стратегию, если мои ровесники приставали ко мне или называли еврейской свиньей. Однажды в 1938 году – мы жили еще на Эльберфельдерштрассе – живший напротив мальчишка выстрелил в меня из духового ружья. Пулька просвистела совсем близко от моей головы. “Давай”, – сказал брат. – “Покажи ему!”

Мой брат был для своего возраста, пожалуй, даже слишком длинным, и по уличным правилам вмешиваться в драку не мог.

Я перешел на другую сторону улицы. Передав ружье своим приятелям, маленький нацист тотчас двинулся навстречу мне. Не раздумывая, я ударил его по голове. Мальчишка закричал и схватился за глаз. Его приятели убежали. Я был вполне удовлетворен. “Вот видишь”, – сказал брат, – “у тебя получилось!”

Однако на следующий день мои недруги подкараулили меня. Их было еще больше, чем в прошлый раз. Они даже привели с собой овчарку.

Мальчишки преградили мне путь. Один из них подошел ко мне. “Ну что, еврейская свинья, слабо тебе двинуть меня в глаз?”

Я снова воспользовался советом брата и несильно стукнул его по ноге, а когда он наклонился, изо всей силы ударил его в лицо. Я бросил взгляд на собаку – она стояла спокойно и признаков агрессии не проявляла. Зато мой противник был готов к новому нападению. Ударом кулака он раскровянил мне губы. Другим кулаком он двинул меня по животу. Меня чуть не вырвало.

Я отошел пару шагов назад. Мой недруг двинулся за мной. Он был много крупнее моего вчерашнего противника. На меня градом посыпались удары.

“Если я побегу”, – подумал я, – “они натравят на меня собаку. Убегать нельзя. Мне нужно защищаться и ждать подходящего момента”.

И такой момент настал. Мой противник решил, что с меня довольно. Он схватил меня и уже хотел швырнуть на землю, но я, рывком подтянув колено, изо всех сил ударил его. Он захныкал как маленький ребенок. Я с бешеной яростью набросился на него. “Нужно все время бить по голове. Все время бить по голове”.

Я не заметил, как прижал его к кромке тротуара. Он даже не отбивался.

“Это тебе от еврейской свиньи! Получай!” – в бешенстве кричал я.

Внезапно он сказал совершенно спокойно: “Ну все, хватит. А теперь ноги в руки – и дуй отсюда. Если я позову подкрепление, тебе не поздоровится”.

Он улыбнулся. Его лицо было в крови, коричневая рубашка была измазана грязью.

“А ты тоже выглядишь не лучше”, – сказал он, ткнув меня в грудь. – “Ладно, давай, сматывай удочки”.

Неожиданно для самого себя я протянул ему руку. Он быстро пожал ее, отвернулся и позвал товарищей. Видимо, он решил больше не связываться со мной. Они ушли.

Бросившись на Рольфа, я, конечно, не вспоминал ни об этой встрече, ни о рукопожатии, которым она закончилась. В этот момент всем моим существом владела лишь ярость. Я помнил одно – нужно бить по голове. Однако Рольф оказался опытным боксером и все время защищал лицо и голову, увертываясь от моих ударов. Наконец я смог прорвать оборону и ударил его в подбородок.

“Эй, да ты совсем свихнулся!” – сказал он. – “Ну и бешеный же ты!”

Сев на землю, он осторожно ощупывал свою челюсть.

“Ты преувеличиваешь – не так уж страшно я тебя ударил”, – сказал я.

“А ведь я мог бы тебя тоже стукнуть как следует!. Вот тогда бы и сравнили”. “Ну попробуй, стукни!”

“Это запросто. Ты ведь не защищаешь голову!”

“Почему же ты меня не ударил?”

“Ты что, не соображаешь? Я же руководитель отряда “гитлерюгенда”! Представляешь, как бы мне влетело, если бы я с тобой подрался!” “Но ведь мои ноги от твоих ударов сплошь в синяках”

“Это спорт”, – ухмыльнулся Рольф. Он все еще сидел на земле, ощупывая подбородок. – “Погоди – кончится война, все будут носить штатское, тогда и на твоей физиономии синяки появятся”.

“А я думаю – когда война кончится, мы все будем носить униформы”.

“Ты уверен?” Рольф испытующе посмотрел на меня.

“Наверняка будут”.

“На сто процентов, да? Твой отец, наверное, какая-нибудь важная шишка в Вильмерсдорфе?”

“Он унтер-офицер СС. Служит на Принц-Альберт-штрассе, в штаб-квартире гестапо”, – тут же сочинил я. “А почему не прямо в ставке фюрера?”

“Там уже все места заняты. Ни одной свободной комнаты!”

Рольф поднялся с земли.

“Придешь сюда завтра?” – спросил он.

“В это же время?” – ответил я вопросом на вопрос.

“Да, в это же время”, – уточнил он и исчез за ближайшим углом.

Мы подружились. Жизнь в Вальдесру была относительно спокойной, и я становился все беззаботнее. Однажды нас с Рольфом остановил один из местных руководителей “гитлерюгенда” и потребовал предъявить документы.

“Этот растеряха забыл их дома”, – сказал Рольф.

Эсэсовец посмотрел на меня. “Где находится твой отряд?” – спросил он. Я в это время рылся в своей сумке в поисках несуществующего удостоверения и притворился, будто не слышал обращенного ко мне вопроса.

“Его отряд находится в Кепенике”, – ответил за меня Рольф. “А разве он сам ответить не может?”

“Да этот дурак все еще в своей сумке копается!”

Рольф толкнул меня в грудь: “Эй, слышишь – с тобой разговаривают! Почему не отвечаешь?”

“Извините”.

“Тебя спросили, где находится твой отряд”.

“Ах, да! Мой отряд находится в Кепенике”.

Я встал по стойке “смирно”.

“Нужно отвечать – мой отряд находится в Кепенике, господин шарфюрер!”

Я заметил, как рассвирепел Рольф от этого окрика.

“Мой отряд находится в Кепенике, господин шарфюрер!” – отрапортовал я и даже щелкнул каблуками.

“Хорошие у меня ботинки”, – подумал я при этом. – “Молодец Кэте, цены ей нет”.

“Чтобы в следующий раз документы были, болван!” – рявкнул шарфюрер.

Он повернулся к нам спиной и, не попрощавшись, пошел прочь.

“Ну и манеры у него”, – прошептал Рольф вслед уходящему. – “Мог быть и повежливее – мы же не сделали ему ничего плохого!”

В Вульхайде мы попали на представление маленького бродячего цирка, но вечер был испорчен. В довершение всех несчастий началась воздушная тревога. Я в первый раз попал в настоящее бомбоубежище. Однако налета не было, и примерно через час мы снова сели в электричку.

От Кепеника до Вальдесру мы шли через лес. Мы почти не разговаривали. Я был уверен – Рольф догадывается, что с моим арийством не все в порядке.

“Зайдешь к нам?” – неожиданно спросил он и взглянул на меня. – “Мой отец приготовит нам поесть, а потом мы можем послушать радио”.

“Мать будет беспокоиться. По крайней мере, я должен сбегать и предупредить ее”.

“Ну хорошо, тогда в другой раз”.

Видимо, у Рольфа не было охоты дожидаться разрешения моей матери.

Через пару дней мы пошли в лес, чтобы поискать осколки гранат. После каждого налета эти осколки там можно было найти всегда. Их собирали почти все мальчишки. Некоторые даже их выгодно обменивали.

Это было похоже на соревнование. Тот, кто после налета первым успевал обшарить лес, приносил домой богатую добычу. Многие осколки даже не успевали остыть, их надо было брать осторожно, чтобы не обжечь пальцы.

В тот день мы с Рольфом встретились сразу после налета. Как только прозвучал отбой, мы помчались в лес. Одев старые, смоченные водой шерстяные перчатки, мы шарили по земле в поисках осколков.

“Слыхал, как грохотало?” – спросил Рольф. – “Это новые зенитки в Вульхайде! А после этого здесь полно осколков. Жаль, что янки сюда бомбы не сбрасывают. Никого бы не убило, зато у нас, наконец, были бы осколки от американских бомб. В нашем отряде есть пара типов, они на такие осколки ворованные продовольственные карточки обменивают”.

В этот раз мы нашли в лесу целую кучу осколков от немецких снарядов. С богатой добычей мы отправились домой к Рольфу. Он открыл входную дверь. Еще в прихожей мы услышали, как в комнате во всю мощь работает радио. Рольф остановился как вкопанный – это были известные всем позывные БиБиСи, звучащие обычно перед передачей последних известий.

“Папа, ты дома?” – крикнул Рольф. Он уже собирался подняться по лестнице на второй этаж.

Внезапно все стихло, затем ближайшая ко мне дверь рывком распахнулась, и мужчина в шерстяной нижней рубахе и старых тиковых брюках в упор уставился на меня. Ухватившись за свои подтяжки, он медленно, с шумом выдохнул воздух.

“Вы давно пришли?” – спросил он, не спуская с меня глаз.

“Только вошли”. Рольф спрыгнул со ступеньки и подошел к отцу.

“Я спрашиваю – сколько времени вы стоите тут перед дверью?” Ухватив меня за волосы, он пригнул мою голову книзу.

“Эй, папа! В чем дело? Это мой друг. Он живет тут, за углом, в деревянном доме, у фрау Нихоф. Кажется, это ее родственники или друзья. Их дом разбомбило, поэтому они перебрались сюда”.

Он выпалил свое объяснение единым духом, пытаясь отцепить отцовскую руку от моих волос.

“Ладно, заходите!” Отец Рольфа наконец оставил в покое мои волосы и пропустил нас в комнату.

В комнате было полутемно. Жалюзи были опущены, помещение освещала лишь маленькая лампа, стоявшая возле радиоприемника. Отец Рольфа закрыл за нами дверь и выключил радио.

“Садитесь!” – указал он на диван с высокой спинкой. Обивка дивана была местами протерта, и из дыр выпирали пружины. Я взглянул на Рольфа – он показался мне испуганным. Мы уселись на диван. Только теперь я разглядел – отец моего друга был очень крупным мужчиной. Вид у него был довольно потрепанный.

“Долго вы стояли в прихожей?” – угрожающим тоном повторил он свой вопрос, снова посмотрев на меня.

“Мы искали в лесу осколки от гранат”. Рольф протянул отцу осколки, завернутые в старое кухонное полотенце. “А домой мы пришли только что. После налета я из бункера сразу отправился в лес, а около леса встретил Макса. Он тоже шел собирать осколки. Мы пошли вместе и нашли целую кучу”, – без перерывал тараторил Рольф.

“Ты тоже был в бункере?” – перебил его отец, снова посмотрев на меня.

“Да”.

“Я там тебя не видел”.

“И я вас тоже”.

Он на мгновение задумался, видимо, размышляя, как отреагировать на мое наглое заявление.

“Но почему же в таком случае вы не вышли из бункера вместе?”

“Потому что из бункера я выскочил быстрее его”, – ткнул я Рольфа локтем в бок. Тот, казалось, не собирался прерывать допрос. Его отец подошел ко мне и не то слегка ударил, не то потрепал меня по щеке. От неожиданности я вскочил с места, но он с силой усадил меня обратно на диван и довольно спокойно спросил: “А теперь я хочу знать – ты слышал что-нибудь, когда вы вошли в дом?”

“А что может случиться?” – подумал я. Отец Рольфа слушал передачи вражеского радио. И теперь мне нужно сделать вид, что это для меня не такая уж новость. Может быть, это его успокоит.

“Вы слушали английское радио”, – уверенно сказал я.

Теперь с места вскочил Рольф. И так же, как и меня, отец заставил его сесть снова.

“Это неправда, ты все сочиняешь. Ничего такого он не мог слушать”, – тихо сказал Рольф.

“Откуда ты знаешь, что это было английское радио?”

Я молчал, отведя глаза в сторону.

“Так откуда же?” – повторил он с угрозой в голосе.

“Да уж знаю”.

Он ждал.

“Вы хотите, чтобы я кого-нибудь предал? Как по-вашему, это было бы хорошо?”

Я обернулся к Рольфу. “А ты мог бы предать своего отца?”

Рольф посмотрел на отца. Его отец тоже смотрел на меня. Все молчали.

Так прошло довольно много времени. “Вы уже ели что-нибудь?” – прервал наконец молчание старый Редлих.

“Когда?” – вопросом на вопрос ответил Рольф.

“Ладно, тогда я приготовлю вам бутерброды”.

Он направился к двери. “Можно мы немного музыку послушаем?” – попросил Рольф.

Старый Редлих резко обернулся, смерил сына сердитым взглядом и молча вышел из комнаты.

Этот день сделал нас с Рольфом настоящими друзьями.