Текст книги "Не все были убийцами"

Автор книги: Михаэль Деген

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

“Ты с ума сошел! Чтобы я оставил тебя здесь истекать кровью? Отсюда до дома совсем недалеко! Полезай ко мне на спину. Ничего, мы доберемся”.

Я опустился на колени, и он залез ко мне на спину.

“Обними меня за шею, и побежали”.

Через некоторое время я почувствовал, что его руки заметно ослабели и едва держатся за мою шею.

“Держись крепче! Ну постарайся!” Я сильнее обхватил руками его ноги. “Боже”, – молился я про себя. -“Боже, если ты есть, помоги! Пусть с ним не случится ничего плохого, просто лопнул какой-нибудь сосудик или что-нибудь в этом роде!” – “Как ты там?” – спросил я Рольфа.

“Прекрасно. А если бы не так тряс, было бы еще лучше”.

“Я должен побыстрее принести тебя домой”.

“Понятно. Но меня качает, как будто я на верблюде сижу. Тряси не так сильно, а то меня затошнит. Как у меня внизу болит – то ли задница, то ли еще где-то”.

“Наверное, на зубную боль похоже. Когда болит зуб, кажется, что даже кожа на голове болит”.

“Голова у меня не болит, это уж точно”.

Я засмеялся.

“Прекрати!” – закричал он.

Мои легкие словно огнем жгло. “Только бы мне донести его до дома”, – думал я. -“Только бы донести его!”

“Сейчас лес кончится, а там уже и до наших развалин недалеко”, – сказал Рольф. Он становился все тяжелее.

“Мне надо приподнять тебя немного, а то ты свалишься с меня”, – сказал я.

“Хорошо”, – медленно ответил Рольф.

Наконец мы увидели развалины дома Редлихов. Я бежал, собрав последние силы, почти теряя сознание. Старый Редлих стоял возле дома, греясь на солнышке.

Он взглянул в нашу сторону. Секунду он озадаченно смотрел на нас, затем ринулся мне навстречу. Я уже не слышал, что он кричал, только почувствовал, что он снял Рольфа с моей спины. Задыхаясь, я упал на землю.

Отдышавшись, я медленно поднялся на ноги. Старый Редлих сидел на земле рядом с лежавшим на земле сыном, низко склонившись к нему, прижав голову к его щеке.

“Почему он не относит Рольфа в дом, в крайнем случае его можно и на кухне положить!” – подумал я.

Редлих поднялся и подошел ко мне. Он был мертвенно бледен. “Твои старания были напрасны”, – вымолвил он и направился к дому.

“Ты не помог ему, милосердный Боже, ты не помог ему”, – думал я, глядя на лежавшего на земле Рольфа. Его такое знакомое мне лицо теперь выглядело чужим и уже не принадлежащим этой жизни. Это был мертвый человек, которого я знал так же хорошо, как себя самого.

Старый Редлих вернулся с покрывалом и накрыл им тело сына. “Я не могу отнести его в дом”, – тихо сказал он. – “У меня нет сил”. Он сел на землю возле мертвого Рольфа.

“Но я же только что с ним разговаривал! Он еще шутил!” Я опустился на колени перед Редлихом и заглянул ему в глаза. – “Мы должны отнести его в дом и вызвать врача. Я помогу вам”. Откинув покрывало, я взглянул на Рольфа. Потом приложил руку к его щеке. “Он же еще совсем теплый. Нужно вызвать врача”.

Внезапно до меня дошло – сидящий передо мной человек прав. Мне не удалось спасти жизнь своему лучшему другу.

Редлих сидел с безучастным, отрешенным видом. Он не отвечал на мои вопросы, он просто не обращал на меня внимания. Он даже не заметил, что я откинул с Рольфа покрывало, а потом снова аккуратно расправил его на теле погибшего. Он ушел в себя, окружающее словно перестало для него существовать. Он сразу стал очень старым.

И я побежал. Я бежал как сумасшедший. “Мне нужно в Каульсдорф. К Мартхен”, – торопил я себя. – “Она наверняка знает, что делать с Редлихом, как его образумить”.

Я до сих пор не понимаю, как мне удалось так быстро добраться до Каульсдорфа. У меня начался непрекращающийся приступ кашля. “Сейчас я выблюю мои легкие” – подумал я.

Мать организовала все. В открытой легковой машине приехал Василий, и мы помчались в Вальдесру.

Редлих все еще сидел возле мертвого сына. Рядом с ним стояли его соседи. Они увидели нас, и их словно ветром сдуло. Бросив короткий взгляд на мертвого Рольфа, Василий перевернул его на живот. “У него внизу все разворочено”, – сказал он.

По его приказанию тело Рольфа перевезли в Кепеник, в военный госпиталь. Вернули его только через десять дней, и Редлих смог похоронить своего сына.

В той же легковушке мы вернулись домой. Редлиха мы тоже взяли с собой.

Василий поднял его с земли и почти донес до машины. В Каульсдорфе я уступил ему свою комнату, а сам перешел в комнату матери.

Редлих выходил из комнаты только в уборную. Остальное время он лежал на кровати, молча глядя в потолок.

Жена соседа-нациста, тоже нашедшая приют в нашем доме, по-матерински заботилась о Редлихе. Муж ее был арестован – его выдали бывшие соратники по партии. “И зачем он рассказывал всем, что был постоянным собутыльником Геринга”, – жаловалась она. – “Это возбуждает у людей лишь зависть”.

На 9 мая 1945 года был намечен большой праздник в честь безоговорочной капитуляции Германии. По этому поводу русские задумали устроить на Александерплац грандиозный фейерверк. Об этом нам рассказал Василий. “К сожалению”, – прибавил он, – “у меня нет времени отвезти вас туда”. Он, наверное, и не мог этого сделать. Но мы решили обязательно попасть на праздник. Ранним утром следующего дня наша троица – мать, Мартхен и я – отправилась в путь. За главного в доме осталась фрау Риттер, а наша соседка-нацистка опекала старого Редлиха.

День выдался необычно жаркий. Дороги были пусты – ни одной машины. Иногда проезжали, не останавливаясь, советские военные грузовики. О городском транспорте нечего было и мечтать. По пути к Александерплац какой-то прохожий рассказал нам, что снова, хотя и нерегулярно, ходят электрички. Однако вокзал в Лихтенберге, мимо которого мы проходили, был закрыт.Мы шли по Франкфуртераллее в направлении Штраусбергерплац. И чем дольше мы шли, тем сильнее ощущали знакомый, ставший уже привычным, сладковатый трупный запах, смешанный с запахами гари и кирпичной пыли. Широкая когда-то улица местами была так сильно разрушена, что даже приходилось искать ее между грудами обломков и щебня.

Штраусбергерплац больше не существовала, и на какое-то время мы потеряли ориентацию.

“Александерплац должна быть где-то там”. Мартхен показала куда-то в западном направлении.

Мы перелезли через горы обломков и мусора и оказались на узкой улице, которую, видимо, уже привели в относительный порядок.

“Теперь я знаю, куда мы пришли!” – воскликнула Мартхен. – “Это, кажется, Мемхартштрассе. Она ведет прямо к Александерплац”.

“Как же мы смогли вдруг очутиться на Мемхартштрассе? Она ведь находится по другую сторону Александерплац”, – сказала мать.

Она прошла несколько шагов в противоположном направлении. Вдруг она поскользнулась и упала. Мы бросились к ней и помогли подняться. Мартхен стряхнула с матери пыль. Впрочем, мы выглядели немногим лучше. Тут я увидел, на чем поскользнулась мать. Это была перчатка, показавшаяся мне несколько странной. Я поднял ее. В перчатке была полуразложившаяся, отвратительно вонявшая кисть человеческой руки. Взглянув на содержимое перчатки, мать закричала, как будто ее резали. Испуганная ее криком Мартхен посмотрела на меня и на перчатку, которую я все еще держал в руках-. Ее тут же стошнило. Вдруг мать побежала обратно. Нам с трудом удалось догнать ее.

Мартхен уже забыла о своей тошноте. Взяв мать под руки, мы осторожно повели ее назад, обогнули злополучное место и действительно вышли на Александерплац. Мартхен оказалась права, однако нам пришлось сделать изрядный крюк, прежде чем мы через груды обломков и щебня добрались до цели.

День уже давно перевалил на вторую половину. Мы уселись у каких-то развалин и развернули свои бутерброды. Солдатский хлеб был отвратителен на вкус, но нам очень хотелось есть.

И здесь я в первый раз увидел американца. С нашего места я прекрасно мог рассмотреть его. На голове у американца был белый шлем. Выскочив из джипа, он обнял проходившего мимо красноармейца. Его товарищи тоже вышли из машины и обменялись с русским энергичными рукопожатиями.

“Нехватает только, чтобы к ним подъехали эсэсовцы в парадных формах и белых перчатках и тоже приняли в этом участие”, – подумал я.

“Мама, смотри, это американцы”, – сказал я, указывая на “джип”. Обе женщины поднялись со своих мест, разглядывая машину.

“И в самом деле, американцы”, – сказала через некоторое время Мартхен.

Неожиданно перед нами выросли русские солдаты и согнали нас с места.

“Немцам не положено”, – усмехнулась Мартхен.

Мы смешались с толпой других зрителей. К сожалению, с нового места нам почти ничего не было видно.

“Жаль”, – вздохнула мать. – “Место на развалинах было почти как ложа. Русские, оказывается, тоже антисемиты”.

Мартхен, продолжая улыбаться, ничего не ответила. Мы увидели подходившую к нам фрау Плац, которая энергично махала нам рукой. Следом за ней шел Ганс Кохман. “Регина и супруги Карфункельштейн стоят на другой стороне – оттуда лучше видно”.

“Что, у господина Карфункельштейна ложа?” – спросила Мартхен. Фрау Плац засмеялась. “Нет-нет, они тоже стоят”.

Мать представила ей Мартхен. Фрау Плац по очереди обняла всех. “Господи, да ты совсем не вырос”, – сказала она, глядя на меня.

“Ты что, слепая?” – мать притянула меня к себе.

Фрау Плац смущенно обернулась к Гансу Кохману.

“В этом возрасте растут еще не так быстро”, – попытался помочь ей Кохман.

Через толпу мы протиснулись на противоположную сторону.

“Ну, все уже позади”, – улыбнулась нам фрау Карфункельштейн.

Ее муж рассказал, что на уличных фонарях вдоль Шарлоттенбургершоссе и Бисмаркштрассе до поворота на Адольф-Гитлер-плац висели трупы эсэсовцев. Говорят, среди повешенных – семья Геббельса. “Сам я, правда, не видел, но есть очевидцы”.

“Не может быть!” – воскликнула Мартхен.

“Мне говорили – есть очевидцы”, – повторил Карфункельштейн. – “Там, должно быть, непереносимо воняет. Но русские запретили снимать трупы с фонарей”.

“Вполне может быть”, – согласился Ганс Кохман. Внезапно раздался громкий треск. В небе вспыхнули разноцветные огни фейерверка. На очищенной от обломков и щебня площади русские начали танцевать краковяк, приглашая товарищей по оружию танцевать вместе с ними.

Танцующих становилось все больше. К русским присоединились американцы, французы, англичане. Они угощали друг друга сигаретами и водкой. Поздно ночью мы попрощались с остальной компанией и пошли ночевать к Регине – у нее была полуподвальная квартира в доме на Инвалиденштрассе.

“И давно ты здесь живешь?” – поинтересовалась мать, когда мы вошли в регинину квартиру.

“Две недели. До этого времени я жила в разных местах”.

“И Карфункельштейн тоже все время жил с тобой?”

“Да, все время”.

“А теперь? Где он теперь живет?”

“Он опять живет в Целедорфе. Его дом уцелел – ни одной царапины”.

“Дом его жены”, – поправила мать. – “Он ведь перевел все имущество на ее имя”,

“Да, дом его жены”, – равнодушно подтвердила Регина. И с неожиданной гордостью продолжила: “Он уже имеет в своем распоряжении машину и сколько угодно талонов на бензин”.

“Наверное, Господь спал в это время, и поэтому твой Карфункельштейн сохранил свое имущество”, – неприязненно отозвалась мать, не выносившая бывшего сожителя сестры.

Регина невесело усмехнулась. Мать обняла ее – ничего другого ей не оставалось.

На следующий день мы отправились обратно. Фрау Риттер встретила нас в страшном волнении. “Господин Редлих хотел покончить жизнь самоубийством. Хорошо, что нам вовремя удалось отобрать у него нож. Сейчас он сидит в комнате наверху и несет какой-то вздор”.

Когда мы вошли в комнату, Редлих упал перед матерью на колени и судорожно обхватил ее ноги.

“Это мне наказание за то, что я возил евреев туда, где их ждала газовая камера. И за это Бог забрал моего сына, а его” – кивнул Редлих в мою сторону, – “оставил жить”.

“Я уже думал, что Бог простил меня, но он не простил, он страшно покарал меня за этот грех”.

“Бога нет!” – сказал я. Мать попыталась высвободиться из рук Редлиха.

“Я ведь все, все видел”, – говорил он, – “я видел, как их обыскивали, как у них все отбирали. Я помню этот ужасный запах, этот черный дым из труб крематория. Я видел небо в этих красных отблесках. Меня сразу же, как только приходил состав с евреями, отправляли за провизией, но я все видел. Я спотыкался, шел как слепой, потому что у меня не было сил смотреть на все это, – я зажмуривал глаза. Врач сказал – у меня нервное истощение, дал мне справку, и меня освободили от этой работы. Я больше не мог. И никогда бы уже не смог. Но почему за это должен был расплачиваться мой сын?”

Мать наконец высвободилась из его рук. Мое лицо было мокрым от слез.

“Рольф вообще был не при чем. Он ко всему этому дерьму никакого отношения не имел!” – крикнул я и бросился вон из комнаты.

После девятого мая с дома Мартхен сняли охрану. Советская комендатура стала строго наказывать каждого солдата за мародерство и изнасилование. Матери предоставили квартиру в одном из уцелевших домов Каульсдорфа, и мы устроили по этому поводу большой праздник.

Связь с Лоной мы снова наладили. Даже Людмила Дмитриева объявилась. Лона явилась к нам со своим третьим мужем Фуркертом, сбежавшим из моабитской тюрьмы. Фуркерт непременно хотел повидаться с Карлом Хотце. Нам было трудно растолковать ему, что Хотце – если он еще жив – находится в заключении где-то в Австрии. Людмила приехала к нам, как всегда, одна. И как всегда, с неизменной сигаретой во рту. Она с видимым удовольствием разговаривала с Василием по-русски. Однако впоследствии она всегда подчеркивала, что коммунисты, соратники Василия по партии (так, во всяком случае, считала сама Людмила) уничтожили всю ее семью. Но тогда, на празднике, оба мирно беседовали друг с другом. Василий перенес свое пианино из гостиной Мартхен в нашу новую квартиру, и они с Людмилой играли в четыре руки русские народные песни. А для нас Василий играл немецкие шлягеры тридцатых годов. Карфункельштейн танцевал попеременно то с тетей Региной, то со своей женой. Иногда матери удавалось оттащить Василия от пианино и потанцевать с ним. В этих случаях за инструмент садился Ганс Кохман.

Старый Редлих молча, неподвижно сидел в углу комнаты. Время от времени он подносил ко рту бутылку водки, которую Василий сунул ему в руки. Я подсел к нему и попытался заговорить, но он, сжав губы, отодвинулся от меня и продолжал молчать.

В этот праздничный вечер Карфункельштейн объявил, что решил снова заняться торговлей – продавать чулки и трикотаж. Он слышал, что в Саксонии разработали специальную синтетическую ткань для чулок, похожую на нейлон.

“Эта ткань называется перлон”, – рассказывал Карфункельштейн. – “Чулки из нее гораздо прочнее нейлоновых. Американцы от этих вещей просто в восторге – они дешевле и к тому же нравятся немецким девушкам. Нужно только раздобыть небольшой грузовичок и получить от русских разрешение на торговлю”.

Зигрид Радни пообещала предоставить в распоряжение Карфункельштейна свой старый грузовик, от которого отказались русские, и даже водителя.

“Русские съели даже самых маленьких цыплят. Опустошили птицеферму начисто! И лицензию у меня отобрали, потому что я обслуживала эсэсовское начальство. Можете взять мой грузовик. А вот бензина у меня нет. В крайнем случае можно приспособить дровяную печь. Брат мужа в этом хорошо разбирается”..

Карфункельштейн сказал, что, конечно, этим можно будет воспользоваться, если он не сможет достать необходимое количество бензина. И еще – хорошо бы сначала проверить, как янки воспримут эти новые чулки.

“Да они и не поймут вовсе, в чем различие”, – сказала тетя Регина.

“Они умнее, чем ты думаешь”, – возразил Карфункельштейн. – “И прежде всего они спросят, где мы эти вещи взяли. Поэтому мы должны соблюсти все формальности и получить у русских лицензию”.

Мать получила в комендатуре лицензию и стала официальным владельцем предприятия. Зигрид Радни предоставила нам свой грузовичок, а брат ее мужа приладил к нему дровяную печь. Бензин Карфункельштейну достать так и не удалось. Скоро на веранде нашего дома уже стояли первые ящики с перлоновыми чулками. Мать купила их не слишком много: во-первых, потому, что на оптовом рынке эти чулки появились недавно и в небольших количествах, а во-вторых, нельзя было предугадать, будет ли этот товар пользоваться спросом.

“А как с “союзниками” контакты наладить?” – спросила мать Регину.

“Это не твоя забота”, – проворчала та. – “Я уже это делаю”.

“Интересно, где же? На улице? Не пройдет и двух минут, как тебя схватит патруль, и мне придется вызволять тебя из кутузки”.

“Не беспокойся, Карфункельштейн знает, как за это дело взяться. У развалин рейхстага еще и не такое можно продать. Поменять на сигареты. Деньги нам брать нельзя. А сигареты – это валюта. Американские сигареты, что называется, гвоздь сезона. В особенности они пользуются спросом у русских. Вопрос только в том, кто заговорит с ними? Фрау Карфункельштейн охотно довезет нас до рейхстага, но потом мы должны будем действовать сами. Карфункельштейн считает, что взрослым этими делами заниматься ни в коем случае не следует. Лучше всего для этого подойдут дети”.

Регина решила отвезти меня к рейхстагу. И там я буду предлагать “союзникам” перлоновые чулки. “Мы обмотаем его веревкой, на которую повесим чулки. А Карфункельштейн даст ему старое пальто – оно наглухо застегивается. И можно открывать торговлю!” Регина засмеялась. “Ну, что ты на это скажешь?” – спросила она меня.

“Ну и выдумщица же ты!” – воскликнул я. Однако сама идея показалась мне неплохой. Поколебавшись, мать тоже согласилась с планами сестры. Приступить к работе мы решили немедленно.

“С мальчиком ничего не случится”, – успокаивала Регина мою мать. – “Я все время буду где-нибудь поблизости”.

День открытия нашей “торговой точки” выдался невероятно жарким. Стоял июль, и в старом зимнем пальто Карфункельштейна я буквально обливался потом. Фрау Карфункельштейн высадила нас из машины примерно в километре от рейхстага. Регина взяла меня за руку, и мы медленно направились к нашей цели. У развалин рейхстага стояла куча “джипов”.

Через груды мусора и щебня мы спустились к подвалам рейхстага. Здесь царило оживление. Немцы предлагали американцам, англичанам и французам для обмена все, что представляло хоть какую-то ценность. Проститутки пытались привлечь к себе внимание потенциальных клиентов. Пахло пылью, потом, мочой. Спускаться еще глубже мне совершенно не хотелось.

“Если ты почувствуешь, что к тебе подходит покупатель, уведи его куда-нибудь, где поспокойнее. И не показывай ему сразу все, что у тебя есть”, – поучала меня Регина. – “Ну-ка, еще раз – как по-английски “чулки”?”

“Stockings”.

“А сигареты?”

“Cigarettes”.

“Прекрасно. Ты меняешь чулки на сигареты. Только на сигареты. Две пары чулок – на блок сигарет”. Регина, похоже, волновалась еще больше меня. “Но сначала покажи только один чулок. А перед этим попроси показать тебе сигареты”.

“Ладно-ладно”, – отмахнулся я от Регины и двинулся вперед по грязному подвальному проходу.

Покупателя я нашел сразу. Это был патрульный-американец. Он отвел меня в сторону и стал говорить что-то. Довольно громко. Наверное, он просто хотел перекричать стоявший вокруг шум, но я так перепугался, что от страха чуть не наделал в штаны. “Stockings!” – неожиданно для себя самого громко закричал я.

Он жестами показал, что хочет видеть товар.

“Ну, хорошо”, – подумал я. – “В следующий раз буду умнее”. Расстегнув верхнюю пуговицу пальто, я сунул руку вглубь, вытянул один чулок и протянул его американцу. Он засмеялся и показал на пальцах, что ему нужен и второй.

“Cigarettes”, – сказал я.

Американец жестами дал мне понять, что мне надо подождать, и пошел к выходу.

“Со мной ничего не случится”, – говорил я себе. – “Это же не нацисты!”

Я прислонился к стене и стал ждать. Через несколько минут американец возвратился. Подмышкой он, не скрываясь, нес по меньшей мере четыре блока сигарет, один из которых протянул мне. Схватив одной рукой сигареты, я снова сунул другую под пальто и вытянул еще один чулок. Американец показал мне второй блок сигарет. Я положил уже заработанные сигареты на землю, слегка придавил ногой для сохранности и вытащил из-под пальто следующий чулок. Американец приподнял мою ногу, придерживавшую сигареты, положил на них еще один блок и поставил мою ногу на прежнее место. Раздались аплодисменты, и тут, наконец, до меня дошло, что вокруг нас образовалась небольшая толпа американских солдат.

Мой покупатель протянул мне все оставшиеся у него сигареты. Я расстегнул на моем пальто все пуговицы. Американцы, увидев обвивавшую мой живот веревку с висящими на ней чулками, от восторга стали хлопать себя по ляжкам и наперебой предлагать мне сигареты. Мой первый покупатель с трудом угомонил их, объяснив, что он имеет бесспорное преимущество.

Но когда он истощил свой запас сигарет, я смог “облагодетельствовать” и других американцев.

Неожиданно у входа в подвалы появились еще несколько патрульных. Мои покупатели тотчас обступили меня и, надавив на плечи, заставили опуститься на корточки. Но, очевидно, кто-то из стоявших возле меня американцев узнал в патрульных своих, и меня снова поставили на ноги.

Американцы стали жестами объяснять, что должен прийти еще раз.

В этот день в обмен на чулки я получил больше десяти блоков сигарет. Спрятав свою добычу под пальто, я выбежал из подвала. Выглядел я, наверное, достаточно комично, но зато не потерял ни одной пачки сигарет.

Регина ожидала меня недалеко от развалин рейхстага.

“Знаешь, кому я продал почти все чулки? Американскому патрульному! За каждую пару я получил целый блок сигарет!” – на одном дыхании выпалил я. – “Это потому, что там были еще другие американцы, им тоже чулки понадобились. И я должен прийти туда с чулками снова!”

В машине обе женщины – фрау Карфункельштейн и Регина – наговорили кучу комплиментов моим коммерческим способностям. С таким талантом, уверяли они, я обязательно стану очень богатым.

“Таким же богатым, как твой муж?” – спросил я фрау Карфункельштейн.

Много они понимают, эти женщины. Просто этот патрульный оказался очень щедрым человеком и с самого начала назначил завышенную цену. Тем не менее я с достоинством принимал похвалы в свой адрес. Как в эту минуту мне нехватало Рольфа! Ему бы я обязательно похвастался!

Карфункельштейн тоже счел мой дебют успешным и активно взялся за дело.

Он привозил из Саксонии горы перлоновых чулок. Через некоторое время ему уже было недостаточно маленького грузовичка Зигрид Радни, он даже раздобыл американский военный грузовик. Таким образом, у нас образовался небольшой автопарк, располагавшийся на территории бывшей птицефермы. За машинами ухаживал брат погибшего Гюнтера Радни. А бывший кабинет Радни был переоборудован в склад для хранения чулок.

Мать часто ездила с Карфункельштейном в Саксонию. В такие дни я перебирался к Мартхен, и она заботилась обо мне.

В конце июля домой вернулся Хотце. Произошло это как раз в тот день, когда старый Редлих , как всегда безмолвный, явился к Мартхен с визитом. Хотце сперва принял его за человека, которого его свояченица пригласила для помощи по дому. Но скоро он понял, что Редлих не в себе и рассчитывать на его помощь вообще не следует.

Мартхен защищала Редлиха как собственного ребенка и всегда очень сердилась, когда кто-нибудь начинал над ним смеяться. Ее дом всегда был открыт для несчастного старика, но он, к великому сожалению Мартхен, пользовался этим очень редко.

“Работы по восстановлению дома немного отвлекают его от смертельной тоски по сыну”, – сказала однажды Мартхен, навестив старого Редлиха в Вальдесру. – “Он все делает очень аккуратно. Снаружи дом еще не совсем в порядке, но внутри уже можно жить вполне комфортно”.

Хотце выглядел, как и прежде, поджарым и мускулистым. Как и прежде, сверкал при свете солнца его стеклянный глаз. О своем пребывании в концлагере он почти не рассказывал. Как-то вечером он начал было рассказывать о побеге из концлагеря русских пленных и о том, как они бросили свои соломенные тюфяки на забор из колючей проволоки, через которую проходил электрический ток. Мартхен на полуслове оборвала его: “Расскажешь по об этом позже, Карл. Сейчас ни у кого из нас нет сил это слушать. Да и себя самого ты тоже поберечь должен”.

В доме как-то вдруг все поменялось местами. Теперь главой и абсолютным авторитетом стала Мартхен. На первый взгляд казалось, что Хотце вернулся к своим старым привычкам. Как и прежде, он с важным видом разжигал свою трубку и жаловался на состояние дома и сада. Но тон в доме теперь задавала Мартхен. Каждому она давала какое-то задание: привести что-нибудь в порядок, починить, наладить. Не только Карл Хотце, но и мы с матерью, когда бывали у Мартхен, беспрекословно выполняли все ее просьбы.

Единственным человеком, для которого она делала исключение, был старый Редлих. Он часами мог сидеть в доме или в саду, ничего не делая, не разговаривая ни с кем. Во время обеда он получал еду первым, причем лучшие куски доставались ему. Часто, если ей позволяло время, Мартхен провожала Редлиха домой.

Матери первой бросилось в глаза, что белки глаз у Мартхен стали желтыми, и ест она меньше, почти не прикасается к еде, а в уборную, напротив, стала бегать чаще. Немного позже пожелтели белки глаз и у меня. Мать сразу догадалась, в чем дело. Местный врач определил у нас обоих желтуху и прописал строгую диету и постельный режим.

Мать, Хотце и фрау Риттер поочередно ухаживали за нами. Тетя Регина умудрялась доставать для нас диетические продукты, иначе мы бы умерли от истощения.

Через шесть недель мы почувствовали себя лучше, но есть нам по-прежнему не хотелось. Белки моих глаз утратили характерный для желтухи цвет. Но неожиданно у меня пошла горлом кровь. Врач направил меня в больницу в Кепенике. Там мне сделали рентгеновский снимок. У меня оказался туберкулез легких. Врач-рентгенолог сказал матери, что в левом легком довольно большая, величиной с одномарковую монету, каверна, и затемнения в верхушках легких. Я должен оставаться в инфекционном отделении больницы до тех пор, пока не установят, нет ли у меня открытой формы туберкулеза. А открытая форма туберкулеза опасна для окружающих.

Мать стала действовать немедленно. Она побежала в комендатуру и попросила Василия о помощи, и он сам отвез нас на машине в бывшую еврейскую больницу, которая теперь находилась во французском секторе, но была подведомственна одной из американских организаций. Немцам вход в эту больницу был запрещен.

Больничные ворота были открыты. Василий нажал на педаль газа, мы въехали во двор и остановились перед газоном. Нас окружили какие-то люди,, среди которых я заметил нескольких медсестер. Василий очень громко и решительно сказал, что он должен видеть главного врача больницы. На вопрос, кто он такой, Василий ответил: “Я капитан Красной армии, и если ко мне немедленно не выйдет главный врач, я устрою здесь грандиозный скандал”. После этих слов он вытащил револьвер и стал угрожающе размахивать им.

По-видимому, лишь немногие из стоявших понимали его немецкий. Перебивая друг друга, люди взволнованно закричали что-то и побежали к главному корпусу больницы. Но кто-то из них, наверное, доложил о нас врачу, и тот, прихрамывая, подошел к Василию и заговорил с ним по-английски.

Василий довольно резко ответил, что здесь он хотел бы разговаривать по-немецки: “У меня в машине – немецкий пациент, и вы его обследуете!”

“Я американец и подчиняюсь американской военной администрации. К сожалению, я не могу помочь вам”

“Речь идет о тринадцатилетнем еврейском мальчике, пережившем войну”, – сказал Василий очень серьезно. – “У него кровохарканье”.

Врач заглянул в машину. “Где он пережил войну? И кто эта женщина?” – спросил он на безупречном немецком. Мне даже показалось, что у него характерное берлинское произношение.

“Я должен рассказать вам его историю до обследования или после?”

“Вы совершенно правы. Теперь мне нужна только ваша фамилия, чтобы я знал, кому я обязан неприятностями, которые возникнут у меня в нашей администрации”.

“Василий Яковлевич Тункельшварц”.

“Тункельшварц?”

“Тункельшварц”.

“Amcho?”

“Amcho”.

“Amcho” в буквальном переводе означает “твой народ”. Так обычно евреи узнают друг друга.

“Идемте со мной!” Прихрамывая, врач направился к больничному корпусу.

Как выяснилось позднее, этот человек был главным врачом больницы. Фамилия его была Коэн. Впоследствии больница снова перешла в ведомство берлинской еврейской общины. Доктор Коэн был человеком маленького роста, но с очень большой головой. Одна его нога была в ортопедическом ботинке.

Мы прошли в ординаторскую. Доктор Коэн предложил матери оставить меня в больнице, пока не остановится кровотечение и из Кепеника не прибудут мои рентгеновские снимки. Меня привели в просторную светлую комнату, и доктор Коэн ввел мне раствор кальция. Во время этой процедуры он беседовал с Василием и моей матерью. Кажется, все трое очень понравились друг другу.

Укол вызвал у меня неприятное ощущение жара. Но Коэн объяснил мне, что после этого укола кровотечение быстро остановится, а неприятное ощущение пройдет. Сопровождаемый Василием и матерью, улыбаясь, доктор вышел из комнаты.

Через три дня из Кепеника прибыли мои рентгеновские снимки. Коэн, внимательно рассмотрев их, поинтересовался, какую часть тела я подставил под рентгеновский аппарат.

“Кровотечения происходят из-за чрезмерного раздражения бронхов”, – объяснил он матери. – “Нужно внимательно следить за тем, чтобы мальчик физически не перегружался по меньшей мере несколько лет: у него очень чувствительные бронхи. Что же касается туберкулеза верхушек легких, то это, к сожалению, соответствует действительности. И кроме того, мальчик истощен. Мы оставим его здесь, в больнице, и будем выхаживать. Я обещаю – ваш сын выздоровеет”. Коэн обернулся ко мне: “Ты остаешься здесь, пока кровотечения окончательно не прекратятся”.

И все время, пока я находился в больнице, Коэн всячески старался ободрить меня, отогнать печальные мысли. Правда, до конца это ему так и не удалось, но все же я был очень благодарен доктору. В его присутствии меня охватывало удивительное чувство защищенности и спокойствия. Он мог сказать мне все, что угодно – я безоговорочно доверял ему. Но через шесть недель он выставил меня из больницы.

Меня навестил Василий и рассказал, что в берлинской опере будет идти “Парсифаль” Вагнера. “В спектакле будут заняты лучшие певцы, а дирижировать будет знаменитый Фуртвенглер. Вагнер был антисемитом, а Фуртвенглер, по всей вероятности, был нацистом. Но первый сочинял великую музыку, а второму нет равных как дирижеру. У меня есть два билета. От второго билета твоя мама отказалась. Может, ты хочешь пойти со мной?”