Текст книги "Не все были убийцами"

Автор книги: Михаэль Деген

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

“Михаэль Деген”, – хихикнул я.

“Как тебя зовут?!” Мать почти кричала.

Я оглянулся и приложил палец к губам. Она испугалась, ее лицо стало каким-то обиженным.

“Ну ладно. Меня зовут Макс Гемберг, я из Лихтенберга, жил на площади Германа Геринга, мой дом разбомбило”.

“Какой номер дома?”

“Понятия не имею”.

“Ну что же ты?”

“А ты сама-то знаешь?”

“Тоже нет”. Она опять рассмеялась.

“Да есть ли на самом деле площадь Германа Геринга?”

“Почем я знаю?”

Быстро, почти бегом, громко хохоча, мы пересекли Курфюрстендам. Никогда я так не любил мать, как в тот момент. Мною вновь овладело прежнее чувство надежности, уверенности в себе. Был прекрасный, сияющий, солнечный день. На ясном голубом небе не было ни облачка.

Повсюду воняло горелым. Запах гари смешивался с тошнотворно-сладковатым трупным запахом. Впечатление было такое, как будто все вокруг сровнял гигантский паровой каток.

Однако для нас все это не имело никакого значения. Светило солнце, было тепло, и чем больше был царящий вокруг хаос, тем безопаснее мы себя чувствовали.

“Хорошо бы сейчас искупаться. Окунуться в горячую воду. Какое блаженство!” – размечтался я. – “Помнишь, как мы были с тетей Региной на Груневальдском озере? Она не умела плавать, но делала энергичные гребки руками, а вода ей доходила от силы до колен”. “Не смейся над ней!”

“Я не смеюсь. Это было чудно. Ну что, пойдем поплаваем?” – спросил я. В эту минуту мне не хотелось думать ни о чем плохом. Мне хотелось, чтобы с лица матери исчезло это озабоченное, мрачное выражение.

“Ладно”, – сказала она. – “Пойдем на Груневальдское озеро. И если не найдем там места, где можно переночевать, то в крайнем случае, там можно будет утопиться”.

Я остановился.

“Извини”, – пробурчала мать и взяла меня за руку. – “Нам нужно попытаться поймать Лону. Надеюсь, ее дом не разбомбило”.

“Если бы мы там немного подождали, может быть, нам дали бы еще поесть”, – сказал я осторожно.

“Так тебе и дали поесть! Знаешь, какие там буквоеды сидят? Во время воздушных налетов они в первую очередь думают о спасении своей документации”.

Мы пришли на Оливаерплац и зашли в маленькое кафе на углу Ксантенерштрассе. Нам предложили бурую воду, лишь отдаленно напоминавшую кофе.

“На большее я и не рассчитывала”, – сказала мать. – “По крайней мере, что-то горячее”. Она попросила разрешения позвонить по телефону.

“Попытайтесь”, – ответила хозяйка.

Мне очень хотелось есть. Я сидел, медленно потягивая горячую, темную жидкость. В кафе было очень темно, хотя время едва перевалило за полдень. Почти все окна в помещении были затемнены, а электричество экономили. Я замерз, а горячее питье согревало меня.

“Можно мне еще одну чашку?” – попросил я.

“Ну-ну, молодой человек! Две чашки кофе? В твоем возрасте это вредно для здоровья”.

Мы засмеялись, и хозяйка налила мне из термоса еще одну чашку. Потом присела за стол рядом со мной и стала смотреть, как я пью.

“Твоя мама может заплатить?”

“Сколько стоит эта черная вода?” – спросил я.

Похоже, здесь ей было скучно. Мой вопрос ее явно развеселил.

“Для постоянных клиентов у меня припрятана пара пирожных. Хочешь?”

“Я не знаю, сможет ли мама заплатить за них. Мы в этих местах вообще никогда не бывали. Наш дом разбомбило”.

“Не беспокойся, это за наш счет”. Она пошла к стойке.

Мать вернулась довольно скоро. “Быстрее, мы должны встретиться с Карлом Хотце”, – сказала она.

“Хотите пирожное?” – спросила из-за стойки хозяйка. – “Ваш мальчик сказал, что ваш дом разбомбило. У вас обоих такой измученный вид! И кофе свой вы еще не выпили”.

Мать торопливо глотала куски пирожного, запивая их кофе. “Сколько я вам должна?” – спросила она, закончив есть.

“Заплатите только за три чашки кофе. Платить за пирожные не нужно. Считайте, что вас и вашего сына я пригласила”.

“Три чашки?” Мать посмотрела на меня.

“Мне было так холодно!” – сказал я.

“Не бойтесь, это ему не повредит”, – засмеялась хозяйка.

Мать расплатилась и поблагодарила. Я пожал хозяйке руку. Она так по-доброму отнеслась ко мне! Это было, как мимолетная ласка. Я почувствовал себя не “этнически неполноценным” еврейским мальчиком, а обычным берлинцем, таким же, как хозяйка кафе.

До сегодняшнего дня я не могу освободиться от этого чувства недоброкачественности, неполноценности, привитого мне еще в детстве.

Мы вышли из кафе. И опять вспомнил я слова моего друга Хайнца Крамаша. “Поганые евреи!” – громко сказал я.

“Что?!” Мать остановилась как вкопанная.

Я молчал.

“Что ты сейчас сказал?”

“Так, ничего”.

Она схватила меня за руку и потащила за собой. “Глупый мальчишка, думай, что говоришь!”

Мать шла все быстрее, мы почти бежали по Уландштрассе. “Скоро ты будешь гордиться тем, что мы здесь пережили!”

“Если мы останемся живы”, – сказал я, с трудом переводя дыхание.

“Да, если мы останемся живы”, – согласилась мать.

“Хочу есть”, – заныл я.

“Ты же съел пирожное!”

“Хочу есть!”

На подобные заявления мать реагировала панически. Она просто не могла перенести, если я хотел есть или уставал. Я это знал и иногда пользовался ситуацией, чтобы помучить ее. В таких случаях ее лицо застывало. Она изо всех сил старалась не выдать себя, не заплакать. И от этого иногда становилась грубой. Схватив за запястье, она потащила меня вперед.

“У меня мало денег, сперва мне нужно продать украшения”, – проворчала она. – “Тогда мы опять сможем купить продовольственные карточки. Ты ведь сможешь потерпеть?”

“Может, Лона принесет какие-нибудь продукты”.

“Да”, – сказала мать. – “Когда урчит в животе, тут уж не до шуток”.

Коротко засмеявшись, она обняла меня. “Идем, дорога оказалась длиннее, чем я думала”.

“Но мы могли бы поехать”.

“Лона по телефону сказала мне, что проверки на дорогах участились и нам вообще лучше не пользоваться транспортом”.

Мы дошли до Гогенцоллерндам. На другой стороне улицы мы увидели Лону. Она стояла довольно далеко от нас возле груды обломков. Лона сделала нам знак – идите в направлении Фербеллинерплац – и сама пошла в том же направлении. На голове у нее был платок. Издали ее фигура казалась квадратной.

К нам подошел какой-то мужчина. Он как со старой знакомой поздоровался с матерью. Он так энергично тряс ее руку, что я даже немного испугался – а вдруг рука оторвется! Потом мужчина предложил нам идти вместе с ним. Он достал из кармана куртки кулечек изюма и протянул нам. Мать, поблагодарив, отказалась. Я отказываться не стал.

Это и был тот самый Карл Хотце. Он казался мне пожилым человеком. Тогда ему, наверное, было сорок с небольшим. На нем были штаны из тика, закрепленные у щиколоток велосипедными зажимами, и коричневая, вся в каких-то пятнах, куртка. Он вел за руль старый велосипед. Хотце часто останавливался, и тогда велосипед прислонялся к его бедру. Выглядел он странно и одновременно очень независимо. Он был высокого роста, поджарый и очень мускулистый, голова была совершенно лишена волос и казалась отполированной, взгляд был значительным и даже несколько угрожающим. Потом я понял, почему он так смотрел. Один глаз у него был стеклянным.

От Карла Хотце веяло спокойствием и уверенностью. Речь его была скупа, однако он обладал даром передать необходимое несколькими словами.

“Наконец нашелся человек, который займется делом”, – обрадовался я про себя. – “От всех этих баб толку мало”.

Я посмотрел на противоположную сторону улицы – Лона шла в том же направлении. В нашу сторону она ни разу не взглянула.

Когда мы останавливались, Лона останавливалась тоже, начинала рыться в своей сумке и осматриваться вокруг с таким видом, как будто что-то потеряла.

Потом я услышал – Хотце тихо говорил матери, что разговаривал с госпожой Дмитриевой. Она передает привет и велела сообщить, что нашла квартиру на Байершенштрассе недалеко от Оливаерплац. Она собирается там поселиться, но пока не знает, как и чем будет обставлять квартиру. Но эту проблему наверняка можно разрешить. В ближайшие две недели это будет сделано с его помощью. А мы эти две недели сможем прожить у знакомых господина Фуркерта.

” Теперь я вас обоих туда поведу”, – сказал Хотце. – ” Их фамилия Тойбер. Я не знаю этих людей, но Лона тоже там будет. Нам нужно добраться до Губенерштрассе. На метро туда доехать легко – если метро работает. Но пешком добираться безопаснее. В транспорте проверяют документы, причем очень внимательно проверяют. А с вашими старыми документами пользоваться транспортом по меньшей мере рискованно”.

Хотце знал все. Если идти быстрее, сказал он, дойти можно за пару часов. Это, конечно, нелегко, но попробовать все же нужно. Мать кивнула – хорошо, она согласна.

Хотце положил ей на плечо руку: “В крайнем случае можно рискнуть и воспользоваться метро”. Он кивнул Лоне, и та сразу скрылась в вестибюле метро. А мы свернули на Бранденбургишестрассе. У меня было впечатление – мать все больше теряла самоконтроль. Казалось, все стало ей абсолютно безразлично – лишь бы только добраться, наконец, куда-нибудь. Мы шли и шли.

Хотце пытался развеселить нас. “Коротышка” (так назвал он меня с самого начала), – “если ты устал, садись на багажник, а я повезу. То же самое я могу предложить твоей маме”. “А вы?”

“Я вообще не устаю. Однажды я прошагал в строю двадцать четыре часа. Без перерыва”.

Я вопросительно посмотрел на него.

“В концлагере”, – весело сказал Хотце. – “Там никакого выбора не было. Не сможешь идти – получишь пулю”.

“Вы были в концлагере?” Мать с изумлением взглянула на Хотце.

“Да”.

“В каком?”

“В Бухенвальде”.

“А почему?”

“Против меня никаких улик не было, но все же держали меня там два с половиной года. Как уголовника”.

Он засмеялся. Какое-то время мы шли молча. Только теперь я заметил, как страшно разрушен город. Расчищались лишь основные пути проезда транспорта. Боковые улицы во многих местах были непроходимыми. Они были сплошь покрыты грудами обломков и мусора. Пожарники искали в руинах выживших, пытаясь проникнуть в засыпанные щебнем подвалы.

Повсюду пахло гарью. Среди руин еще тлели балки домовых перекрытий. Время от времени откуда-нибудь вырывались отдельные языки пламени. “Да, наделала здесь дел эта война”, – сказал Хотце. – “Многие солдаты, приехавшие домой на побывку, прерывают свой отпуск и возвращаются в часть. Это вполне можно понять”.

“Но ведь там погибают сотни тысяч!” – возразила мать.

“Здесь тоже”, – проворчал Хотце.

Мать внимательно посмотрела на него. “На фронте гибнут не только немцы”.

“Да, не только немцы. Вы правы. Я даже уверен, что до сих пор погибало больше русских, чем немцев”, – согласился он. – “Но иногда положение меняется”, – добавил Хотце.

Через какое-то время мы дошли до Ноллендорфплац и теперь брели вдоль городской надземки. Я шел, механически переставляя ноги. Любая пешеходная прогулка до сих пор тяжела для меня – каждый раз я должен себя заставлять. Ехать на велосипеде, плавать – только не идти пешком. Однако на багажник я не хотел ни в коем случае. Хотце все чаще поглядывал в мою сторону, как будто хотел спросить: “Ну как, еще не надумал? Давай, смелее!”

В конце концов я не выдержал. И от Бюловштрассе ехал на багажнике.

Прошло еще довольно много времени. Наконец мы дошли до Губенерштрассе и остановились перед каким-то замызганным подъездом. На стене висела табличка с фамилиями жильцов.

“Это здесь, второй этаж налево”, сказал Хотце, найдя на табличке нужную фамилию. Мать поднималась по лестнице, с трудом переставляя уставшие ноги. Мы следовали за ней.

Хотце позвонил. Мы услышали, как за дверью кто-то громко, сиплым голосом, выругался. Затем дверь открылась. На пороге стояла старая женщина. Нас с матерью она, кажется, даже не заметила. “Если вы пришли к Хильде, то зря – она сегодня сюда вообще не заявлялась. Я же ей говорила, что здесь она может принимать клиентов только по вечерам. Так что придется вам потерпеть до вечера”, – грубо обратилась она к Хотце.

Женщина уже хотела захлопнуть дверь, но увидела нас с матерью. Она носила очки с очень толстыми стеклами. Из-за этого глаза ее казались огромными, как у совы.

“А этим что здесь нужно?” – уставилась она на нас.

“Я думаю, Фуркерт о нас вам уже говорил”. Хотце с наглой ухмылкой протянул женщине руку.

Взглянув на нас с матерью еще раз, она нерешительно пожала протянутую руку. У нее были скрюченные, очевидно, пораженные артрозом пальцы. Хотце ответил ей своим энергичным пожатием.

“Вы из криминальной полиции?” – спросила женщина, не спуская с него глаз.

“Нет”, – засмеялся Хотце, – “но сначала пропустите нас в квартиру. Фрау Фуркерт еще не пришла?”

“Нет”, – ответила женщина, тоже засмеявшись. Но с места не сдвинулась.

“Если мы будем еще долго тут торчать, это может кончиться неприятностью. Для всех нас”.Стеклянный глаз Хотце, на который упал свет, угрожающе сверкнул.

Подумав, женщина пропустила нас в квартиру. Хотце подтолкнул нас с матерью вперед и закрыл за собой дверь. Мы очутились в длинном, темном коридоре. В полутьме по обеим сторонам коридора я различил несколько дверей. Точного их количества я не смог определить. Все двери были закрыты. Открытой оставалась только ближайшая к выходу дверь на левой стороне.

“Ну так что же дальше?” – спросила женщина.

“Мы будем ждать фрау Фуркерт”, – сказал Хотце. – “У вас найдется пара стульев для ребенка и его матери? Они прошли пешком большое расстояние и очень устали”.

“Идемте со мной!” Через открытую дверь она привела нас в большую кухню.

“Вы можете посидеть здесь”. Она указала на стоявшие вокруг стола стулья. Рассадив нас по местам, она убрала со стола и начала мыть посуду.

Хотце, улыбаясь, наблюдал за ней. “Откуда вы знаете Фуркерта?” – спросил он женщину.

“Это не ваше дело”.

Я засмеялся. Она обернулась и посмотрела на меня.

Эту женщину все звали “мамаша Тойбер”. У нее были три дочери – Грета, Хильда и Роза. Все три зарабатывали на жизнь проституцией. Еще у мамаши Тойбер был муж, очень старый человек. Говорил он на хорошем немецком и держался чрезвычайно вежливо.

Он совершенно не подходил ко всей остальной компании. Позднее мы узнали, что когда-то он был врачом, но ввязался в какие-то сомнительные махинации, после чего ему запретили заниматься врачебной практикой. Чаще всего он появлялся на кухне рано утром, и позавтракав, исчезал. Домой он возвращался поздно вечером. Он занимался какими-то непонятными, загадочными делами. Когда я однажды спросил об этом мамашу Тойбер, она лишь засмеялась своим хриплым смехом, затем выставила меня из кухни и захлопнула дверь. Думаю, сама мамаша Тойбер тоже подторговывала сексуальными услугами своих дочек. “Ведь надо же на что-то жить”, – обычно говорила она. Речь ее была смесью восточнопрусского и берлинского диалектов. Мамаша Тойбер была груба, вульгарна и в то же время сердобольна – типичная содержательница борделя.

Она нравилась мне. Глаза ее за толстыми стеклами очков смотрели хитро и насмешливо. Никогда нельзя было понять, действительно ли она думает то, о чем говорит. Однако я всегда знал – сердце у нее было доброе. Моя мать ее с трудом выносила.

Лона Беге-Фауде-Фуркерт два с лишним часа проторчала в метро и явилась в квартиру мамаши Тойбер совершенно без сил. У нее дважды проверяли документы и содержимое ее большой сумки, да еще допытывались, почему у нее в сумке так много продуктов.

“Ну и что же ты им ответила?” – спросила мамаша Тойбер.

“Я сказала, что во время воздушного налета всегда беру с собой в подвал свои запасы. Ведь никогда не знаешь – уцелела ли твоя квартира и где потом добыть еду”. “А у тебя ничего не отобрали?”

“Неужели я похожа на торговку с черного рынка?”

Мы засмеялись, а мамаша Тойбер с жадным блеском в глазах поинтересовалась: “Так что же у тебя там, в сумке?”

“Еда. Еда для обоих. На всю следующую неделю. А Карл, может, еще и овощи раздобудет”, – сказала Лона.

“Ну конечно, на моем огороде тоже кое-что имеется”, – кивнул, улыбаясь, Хотце.

“Так как же насчет деньжат?” Мамаша Тойбер снова уставилась на Хотце. Было видно, что этот человек произвел на нее впечатление.

“Сначала мне надо поговорить с Розой с глазу на глаз”, – сказала Лона, – “а потом и о деньжатах потолкуем. Где бы нам ненадолго уединиться?”

“Можете пойти в комнату Греты – в конце коридора налево. Я и собиралась разместить вас там”.

Лона с матерью вышли из кухни. Мамаша Тойбер стала рыться в сумке Лоны.

“Вы не считаете, что рыться в чужой сумке не совсем прилично?” – язвительно осведомился Хотце.

“В конце концов должна же я знать, хватит ли мне этого”, – ничуть не смутившись, ответила мамаша Тойбер.

“Вам – нет. Этого должно хватить двоим – матери и сыну”, – засмеялся Хотце и погладил меня по голове.

“Думаю, и мне кое-что перепадет”, – возразила мамаша Тойбер. – “Кофе! Настоящий кофе, свежесмолотый! Неужели меня не угостят хоть чашечкой? Наверняка это Фуркерт добыл. Только ему нужно быть осторожным, а то опять в кутузку попадет”. Она засмеялась своим хриплым смехом.

Вернулись на кухню мать с Лоной, и Лона снова вышла с мамашей Тойбер. Обе женщины, видимо, обо всем договорились – через некоторое время мамаша Тойбер опять появилась на кухне и сказала матери: “Можете пойти взглянуть и положить там свои вещички. Но комната, само собой, остается за Гретой”.

Вместе с мамашей Тойбер мы пошли по длинному коридору и вошли в комнату. Это была большая, темная комната с эркером. Обстановку комнаты составляли двуспальная кровать и громадный, во всю стену, платяной шкаф. В ногах кровати стояла старая кушетка. Еще одна такая же старая кушетка с подголовником стояла в эркере. Над кроватью в позолоченной раме под стеклом висело изображение Божьей Матери с младенцем и четками в руках.

Мамаша Тойбер объяснила нам, что мы будем спать на кушетках, а Грета – на двуспальной кровати.

“Грета замужем?” – спросила мать.

“Иногда”, – ухмыльнулась мамаша Тойбер и взглянула на меня. Я ответил ей вежливой улыбкой.

“А ее мужу не помешает, что в спальне находятся чужие люди?” – не унималась мать.

“Смотря по тому, за кем в данный момент она замужем”, – ответила мамаша Тойбер.

В комнату вошла Лона, и старуха удалилась, прикрыв за собой дверь.

“Это что, частный бордель?” – недовольно спросила мать. Все происходящее явно раздражало ее, но Лона дала ей понять, что иного выхода сейчас нет. Спасибо, что хоть здесь можно укрыться! Ничего, это долго не продлится – Людмила скоро устроится на новой квартире и снова сможет взять нас к себе. А кроме того, у Хотце, может быть, тоже кое-что найдется. Даже где-нибудь за городской чертой – там было бы спокойнее и не так опасно.

“Вот выручка за последние три недели. С этими деньгами ты сможешь продержаться какое-то время. И тебе не придется продавать свои украшения. Правда, я не знаю, как все пойдет дальше – норма выдачи продуктов становится все меньше, да и качество их ухудшается, но еще какое-то время можно существовать довольно сносно. Одно время мы вместе с Якобом хотели открыть продовольственный магазин – ведь людям нужно есть каждый день! Но разве смог бы он предлагать покупателям одновременно свиную колбасу, сыр и молоко? Хотя сам был большим любителем ветчины. Он называл ветчину “кошерной свининой”.

“У Якоба был туберкулез, и по состоянию здоровья он не мог строго придерживаться кошерной кухни. Так что ничего смешного в этом нет”.

“Но сам-то он любил пошутить”, – сухо возразила Лона.

“Больные туберкулезом должны есть жирную пищу и свинину”, – убежденно продолжала мать.

“Не говори глупостей, Анна-Розалия! Ты тоже всегда охотно ела ветчину. Или ты заразилась от него туберкулезом?”

Лона по-прежнему делила с нами заработанную выручку. К этому ее никто не принуждал – ведь у нас больше не было никаких прав на владение магазином. Как истинная арийка, она имела полное право владеть магазином единолично. И могла наплевать на нас, даже относиться к нам, как к врагам нации. Вместо этого она ежемесячно делила с нами доход от магазина. В память о моем отце.

Законной владелицей магазина Лона считала мою мать. Кроме того, она считала себя обязанной обеспечивать нас продуктами и продовольственными карточками. Я убежден, что она вместе со своим мужем проворачивала какие-то дела на черном рынке. У Фуркерта там наверняка были связи. Однако нам до этого не было никакого дела. Мы хотели выжить, и Лона прилагала немало сил для того, чтобы это нам удалось.

“Мама, не спорь с Лоной!” – мысленно умолял я мать.

“Да понимаешь ли ты, что здесь может увидеть мальчик? Как отнесся бы к этому Якоб?”

“Якоб хотел, чтобы вы оба выжили. Перед смертью он просил меня помогать вам, и я обещала ему это. И свое обещание сдержу!”

Обе долго смотрели друг на друга. И, как мне казалось, смотрели не слишком дружелюбно. В их настороженных взглядах я почувствовал нечто такое, чего раньше не замечал. Я никогда не задумывался об их взаимоотношениях. Впрочем, никогда и не хотел.

Наконец мать сменила тему. Слава Богу! Она спросила Лону, как ей следует вести себя в сомнительных ситуациях, и та посоветовала ей держаться в зависимости от обстоятельств. Это будет самое разумное. Главное – уцелеть, выжить, а для этого нужно чем-то жертвовать. И, без сомнения, войне скоро настанет конец. Русские отвоевали уже почти всю Украину, союзники заняли южную Италию, а американцы сбрасывают на Германию целые вагоны бомб. “Как ты думаешь, долго ли еще можно выдержать такое? Тут уж никакие призывы, никакие лозунги не помогут”, – закончила свою речь Лона.

“А каковы политические позиции этой семьи?” – поинтересовалась мать.

“Да нет у них никаких позиций! Английских радиостанций они не слушают – им нужны только деньги. Смотри, не вздумай спросить их о чем-то таком”.

У Тойберов кроме дочерей Греты, Хильды и Розы был еще сын, которого звали Феликс. Этот Феликс был удивительно похож на еврея. Из-за этой похожести ему постоянно попадало на улице. Поэтому, приезжая с фронта на побывку, он никогда не снимал военной формы.

“Ума не приложу – где это я умудрилась переспать с евреем?” – удивлялась мамаша Тойбер.

У Греты, старшей дочери, впереди было три зуба. Еще пара сгнивших, черных корешков торчала в нижней челюсти. Она была маленького роста и обладала поразительно кривыми ногами. Гретин сын Хорст свободно пролезал между ее ногами, даже когда она плотно сдвигала пятки.

“Мои ноги – мой капитал! Иной раз я показываю клиентам этот цирковой номер с Хорстом. Мужики просто балдеют! А уж заводятся так, что только держись!” – хвасталась Грета.

Хильда, средняя дочь, никого, по ее собственному выражению, в дом не приваживала – ее сын Гарри должен вырасти благовоспитанным, культурным человеком, а не каким-нибудь ночлежником или сутенером. А вот гретин Хорст, считала Хильда, обязательно вырастет шалопаем. “Он уже сейчас знает все фокусы, которые проделывают мужики с его мамашей. И, небось, тоже скоро с бабами путаться начнет. Но мой Гарри должен учиться”.

Однако действительность оказалась совсем иной. На маленького Хорста, почти всегда спавшего в постели вместе с матерью, ее ремесло не повлияло – он вырос вполне нормальным человеком, учился, получил профессию, прилично зарабатывал. Его двоюродный брат Гарри, наоборот, стал уголовником, а потом и вовсе пропал где-то заграницей.

Самой привлекательной была младшая, Роза. Она всегда была опрятно одета, ухожена, от нее хорошо пахло. Роза была первой женщиной, в которую я был немножко влюблен. Иногда, если гости Греты слишком расходились, я спал в розиной постели. Роза гладила меня и шепотом повторяла: “Все будет хорошо!”

Время от времени Роза на целый день исчезала, и мы очень беспокоились. Когда она возвращалась, измотанная и растрепанная, то проклинала своих клиентов и отвратительные номера, которые те снимали для свиданий.

“К чертовой матери всех этих поганых мужиков и эту гнусную возню с ними”, – бормотала Роза и гладила меня с какой-то особой нежностью. Как она мне нравилась!

Гарри и Хорст, разумеется, не знали, кто мы. “Наши пострадавшие от бомбежки друзья”, – смеясь, говорила мамаша Тойбер. Ее громкий, хриплый смех был слышен во всем доме.

Иногда по ночам случались происшествия. Однажды мать, очевидно, увидела во сне что-то страшное и громко закричала. Она кричала так страшно, что мы все вскочили.

В первую минуту я подумал, что Грету поколотил ее очередной клиент. Это бывало довольно часто. Однако кричала моя мать.

Грета включила ночную лампу. Рядом с ней действительно лежал мужчина. Бедняга так перепугался, что у него волосы на голове встали дыбом. Вскочив с кровати, Грета подбежала к матери и принялась трясти ее. Разбудив мать, Грета отправилась на кухню, сварила кофе, и все выпили по чашечке. Даже маленький Хорст сделал пару глотков.

В другой раз один из клиентов Греты поднял такой шум, что мать из своей постели перебралась ко мне и плача, зажала мне рот рукой. Я обнял ее и попытался успокоить, но она была совершенно подавлена происходящим. Дело кончилось тем, что через два дня мы перебрались в комнату Розы. Обе – Роза и мать – спали на Розиной кровати, а я – на матраце, который старый Тойбер притащил из чьей-то разбомбленной квартиры. “Смотри, получишь когда-нибудь пулю в затылок, если будешь мародерничать”, – покачав головой, сказала мамаша Тойбер. – “Нехватало еще, чтобы по твоей милости кто-то разнюхал про наших постояльцев”.

Перебравшись в комнату Розы, мы, наконец, обрели относительный покой. Теперь мы могли спать всю ночь без происшествий. Если, конечно, не было воздушной тревоги.

И все-таки нам пришлось искать новое место, потому что приехавший с фронта на побывку Феликс устроил большой скандал, узнав, что мы евреи. Лона на этот раз действовала очень энергично и быстро нашла для нас новое пристанище в дачном поселке, принадлежащем обществу огородников. Одна из знакомых Лоны была членом этого общества и предоставила в наше распоряжение свой садовый домик, даже не спрашивая, кому и для чего он нужен. Наверное, это было ей совершенно безразлично. А может быть, она подумала, что Фуркерт опять совершил что-то криминальное и вынужден скрываться.

В садовых домиках общества огородников не было ни души. Стояла необычно холодная для начала декабря погода, и мы страшно мерзли.

В домике была старая печь с металлическими конфорками, которую мы без особого успеха пытались топить. К тому же по вечерам нам нельзя было зажигать свет – его тотчас бы заметили. По ночам было так холодно, что у нас сводило губы. К счастью, у нас были старые пуховые перины. Мы укрывались ими, не снимая верхней одежды. В верхней одежде и под перинами было более или менее терпимо. Лона навещала нас каждые три дня. Она приходила ранним утром и приносила нам, как она выражалась, что-нибудь пожевать. Она тоже попыталась справиться с нашей печкой. Домик сразу наполнился удушливым чадом. Мы начали кашлять и кашляли долго, до боли в легких. Однако разжечь огонь в печке Лоне удалось. Через пару часов чад вытянуло, мы снова закрыли окно, и в домике стало тепло. Торжествующе усмехнувшись, Лона посмотрела на свои руки: “Это настоящие рабочие руки”, – сказала она. – “Очень пригодились в такое тяжелое время”.

“Мои руки работали гораздо больше твоих. Ты себе и представить не можешь”, – с усмешкой ответила мать.

“Так почему же ты не смогла справиться с этой печкой? Или твои еврейские руки слишком хороши для такой работы?”

Обе с вызовом смотрели друг на друга. Наконец мать отвела глаза и обернулась ко мне. И вдруг Лона беззвучно заплакала.

“Я ведь тоже не железная”, – жалобным голосом сказала она. – “Я сама не знаю, что говорю. Не могу совладать со своими нервами, и все тут! И все время у меня перед глазами Якоб, там, в больнице на Иранишенштрассе. Я всякий раз удивлялась, что умирающий может так разумно говорить. Помнишь, голова у него стала маленькой, как у ребенка! С тех пор не могу избавиться от страха. Я боюсь эсэсовцев, этих кровавых псов!”

Она подошла к матери, которая все еще смотрела в мою сторону, и обняла ее. “Не принимай это так близко к сердцу, Роза. Я ведь не хотела обидеть тебя, хотела только напомнить, что я из рабочей семьи. А у евреев предубеждение против пролетариев. Это меня раздражает. Но ты же знаешь – я не антисемитка. И никогда ею не была”.

Все еще обнимая мать, Лона усадила ее на стул.

“Все вы в той или иной степени антисемиты. Только в некоторых антисемитизм запрятан очень глубоко. А чуть что, он сразу вылезает наружу”. Мать продолжала смотреть на меня.

“Я тут ради вас на части рвусь, всякий раз помираю от страха – а вдруг эсэсовцы что-то пронюхали и теперь возьмут меня в оборот, а ты упрекаешь меня в антисемитизме”.

“Я не упрекаю тебя в антисемитизме. Я только сказала, что каждый из вас хоть чуть-чуть, да антисемит. Скрытый антисемит. Иначе зачем было тебе упоминать о моих еврейских руках?”

“А разве я не упомянула о моих пролетарских руках?” Лона вскинула свои руки вверх, и обе затряслись от смеха. Они хохотали громко, заливисто, по-девчоночьи. Казалось, сейчас они выбегут из домика и начнут играть в салки. “Какую чушь они только что несли!” – подумал я, глядя на них.

Никогда я не чувствовал себя таким одиноким, таким заброшенным, как в тот момент. Мне еще не было тринадцати лет, но я, как мне казалось тогда, был уже совершенно никому не нужен. Матери без меня было бы гораздо проще. Да и Лоне, наверное, прятать одну мать было бы во много раз легче, чем нас двоих. Да так ли уж на самом деле хочу я дожить до конца войны? Что будет с нами, если наци все-таки выиграют эту войну? Если у них в руках вдруг окажется какое-нибудь чудо-оружие? Стоит ли в таком случае цепляться за жизнь? И вообще – сколько еще времени нужно прятаться? Прятаться в этом холоде, с этими глупыми женщинами?

Я тосковал по теплой постели Розы Тойбер, по ее грубоватому берлинскому говору. Я тосковал по дому, – своему, настоящему дому с кирпичными стенами, деревянными полами и закрывающимися дверьми.

Стоя у окна садового домика, я глядел на безотрадный пейзаж, на серое декабрьское небо. Я не понимал тогда, какое это счастье – вот так стоять и смотреть на унылый пейзаж за окном, на затянутое облаками небо. Я заплакал. Обе женщины бросились ко мне, наперебой стараясь обнять, утешить. “Да, конечно, мы не сдержались, это наша вина. Но таких стычек никогда больше не будет”, – уверяли они меня.

Я принимал ласку матери, выслушивал ее обещания, но мировая скорбь все больше овладевала мною. Целые дни я молчал, не произнося ни слова. Молчал даже тогда, когда мать пыталась вызвать меня на разговор. На все вопросы я или кивал в знак согласия, или качал головой. Молча.

Я видел, как страдает мать от моего молчания, как с трудом подавляет в себе желание сорваться, закричать на меня. Это ей почти всегда удавалось. Но я упрямо молчал. Думаю, мне даже доставляло удовольствие мучить ее.