Текст книги "Не все были убийцами"

Автор книги: Михаэль Деген

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

“Но он же хотел помочь вам, разве не так?”

“Да-да”, – закивал я.

“Вам оказали медицинскую помощь?” – обернулся офицер к матери.

Она утвердительно кивнула, а Радни объяснил офицеру, что мы – его хорошие знакомые и что он сам только что узнал о постигшей нас беде.

“Если вам понадобится помощь, вы знаете, где меня найти. И не забудьте, пожалуйста, – вы обещали откормить для меня цыплят к пасхе”. Уже не обращая на нас внимания, он пожал Радни руку и вышел из кабинета.

Гюнтер сел на крышку своего письменного стола. “Откуда вы на самом деле?” – напрямую спросил он.

“Из Вальдесру”, – ответил я.

Мать закрыла мне рот рукой. “Вчера рано утром мы убежали из дома Карла Хотце. В дом нагрянули гестаповцы. У нас оставалась единственная возможность спастись – мы выпрыгнули из окна второго этажа. При прыжке я повредила ногу”.

Радни медленно кивнул. “Карл арестован. И его жена – тоже”. “А что со свояченицей?”

“Не знаю. Знаю только, что Карла и его жену забрали гестаповцы”.

Мать замолчала. Я понимал – она не решается попросить Радни приютить нас на пару ночей. Она была совершенно измучена, силы ее были на исходе. Состояние матери сделало меня агрессивным.

“Хорошо бы нам сейчас поспать”, – сказал я.

Мать сидела, уставившись на свои ноги. Радни молчал.

“Мы провели ночь в саду нашей знакомой. Ее не было дома, дом был заперт, и мы всю ночь просидели у задней стены”.

Радни покачал головой. “Я не могу оставить вас у себя”.

“Может, завтра мы что-нибудь придумаем”, – без обиняков сказал я. – “Мама просто не в состоянии идти дальше, да и я, если хотите знать, тоже”.

Мать гордо выпрямилась на стуле. “Ну, хватит”, – набросилась она на меня. “Мне очень жаль, что все так получилось”, – с напускным достоинством, насколько позволяло ее состояние, обратилась она к Радни. – “Мне очень жаль. Не сердитесь на нас. И забудьте о нашем разговоре”. Прихрамывая, она направилась к двери.

“Я в самом деле не могу вас здесь оставить, фрау Деген”, – сказал Радни тихо. – “Мы с Карлом – очень близкие друзья, а я не уверен, сможет ли он еще раз выдержать эти допросы. Он может расколоться, понимаете? Расколоться и назвать фамилии своих знакомых. Я ему всегда говорил – перестань распространять эти чертовы листовки. А он вообразил себя очень хитрым, оставлял листовки в учреждениях под пачками бланков. “Когда-нибудь эти бланки используют и увидят листовки”, – говорил он мне. После налетов он разбрасывал листовки на улицах – гестапо, мол, подумает, что их англичане со своих самолетов сбросили. Я думаю – Карл слишком понадеялся на свою хитрость. Если его причастность к этому делу докажут, мы никогда больше его не увидим. А ведь он мне твердо обещал, что прекратит этим заниматься. “Я возьму в помощники парнишку, чтобы он не слонялся по улице, а ты дай мне слово, что прекратишь заниматься таким рискованным делом”, – сказал я ему. Карл пообещал, но продолжал этим заниматься. А ведь я ему поверил ! Мы все можем дорого заплатить за это. Год назад я женился, я хочу пережить войну и весь этот ужас. Я хочу выжить. Вместе с моей женой. Когда я представляю себе, что эти садисты мучают мою Зигрид, я последних сил лишаюсь, просто умираю”.

“Я вас прекрасно понимаю”, – сказала мать. Втроем мы вышли из кабинета.

Некоторое время Радни молча шел рядом с нами. Мы тоже молчали. У ворот он погладил меня по голове и повернул обратно.

Два следующих дня были очень тяжелыми. Ночью мы забирались в пустующие траншеи, а если во время налетов в траншеях появлялись их владельцы, мы оправдывались, что воздушная тревога застала нас врасплох. Почти все люди были слишком уставшими и апатичными, чтобы рассердиться по-настоящему. Однако когда мы израсходовали наши продовольственные карточки и к бессонным ночам прибавился голод, мы сдались окончательно.

“Мама”, – осторожно начал я. – “Если мы и дальше будем отсиживаться в траншеях, долго нам не выдержать. Нам нужно связаться с Лоной. Она не была так близко знакома с Хотце, как Гюнтер, и быть может, не так испугается”.

“Ты слышал, что сказал нам близкий друг Хотце? Теперь все боятся. А в это самое время еще и мы навязываемся. Я прекрасно могу это понять. Не знаю, как я повела бы себя в такой ситуации. А как повел бы себя ты?” Она ухмыльнулась и принялась растирать больную ногу.

“Я повел бы себя как Карл”, – хмуро ответил я.

“Да, конечно”. Она кивнула. Это, пожалуй, самый мужественный человек из всех, которых я знаю. Я недооценила его – ведь он всегда так высокопарно выражался! Он понимал, что его могут схватить в любую минуту. Однако он сразу подумал о нас, сумел вовремя предупредить нас, чтобы мы незаметно выпрыгнули из окна”.

“Нас предупредила Мартхен”.

“Ну да, твоя Мартхен”. Мать поморщилась – то ли от того, что я сказал, то ли ее нога опять напомнила о себе. Как только мы где-нибудь присаживались, она начинала массировать и осторожно поворачивать свою щиколотку.

“Мы ни в коем случае не можем подвергать Лону риску. Ведь мы многим ей обязаны. Пойми – мы должны оберегать ее так же, как она оберегала нас”. “А тетя Регина? Где она сейчас?”

“О, Регина устроилась просто потрясающе. Она живет с неким господином Карфункельштейном. Он еврей, но женат на арийке, к тому же очень некрасивой. Официально он разведен, но его арийская экс-жена во всем ему помогает. Нелегально, конечно. Такой вот фокус. Да еще при его деньгах. Этот Карфункельштейн очень богат и все имущество переписал на свою жену. Когда они развелись, она при всей своей некрасивости могла заполучить любого красавца. Еще бы, с такими-то деньгами! Но она оплачивает тайную квартиру господина Карфункельштейна, а господин Карфункельштейн проводит там время с моей сестрой. Я не знаю, где находится эта квартира. Некоторое время связь с Региной я поддерживала только через Лону. Но думаю, что ее адреса Лона тоже не знает”.

“Или мы с помощью Лоны свяжемся сейчас с Региной, или…” Я замолчал.

“Что “или”?” – настороженно спросила мать.

Я попытался перевести разговор в другое русло. “Если этот Карфункельштейн не знает, куда деньги девать, тогда, может быть, он нас поддержит! А может, у него найдется и для нас местечко! Где двое, там и четверо. Регине наверняка удастся его уговорить”. “А еще что ты придумаешь?”

Я ответил не сразу. “А еще – еще мы можем постучаться к Рольфу и сказать ему всю правду”.

“Кто этот Рольф?”

“Рольф Редлих. Сын старого Редлиха”.

“Как ты надоел мне со своими глупостями!”

“Извини”.

Мы замолчали. Через некоторое время мать спросила: “А что они с нами сделают, эти Редлихи? Они не донесут на нас? А может быть, мы все-таки сможем у них остаться?”

“Наверняка сможем”.

“Но есть еще и третий вариант”. Мать, кажется, совсем не слушала меня. “Они нас просто прогонят. А если нас прогонят, для меня это будет хуже всего – хуже доноса, ареста и отправки в концлагерь”.

Она непрерывно двигала больной ногой. “Нельзя двигать только по часовой стрелке. А ты как думаешь? Надо стараться двигать в разные стороны. Как в вальсе. Знаешь, кто хорошо умел танцевать вальс? Твой папочка! Правда, он постоянно наступал мне на ноги, но при этом соблюдал правильный ритм и двигался в хорошем темпе. Когда мы танцевали вальс, у меня под конец просто дыхания нехватало, а ему – хоть бы что! Хотя к тому времени у него уже были больные легкие”.

“Мама, что же мы будем теперь делать?” – перебил я ее. Я ужасно замерз и видел, что ей тоже холодно.

“Тебе решать”.

“Почему мне?”

“Они же твои друзья”.

“Думаешь, старый Редлих захочет говорить со мной? Он же первым делом про тебя спросит!”

“Тогда ты позовешь меня”.

“А где ты будешь?”

“Я подожду на улице”.

“Мама, это, наверное, наш последний шанс”. Я сдерживался, чтобы не заплакать.

“Ты прав”.

На этом наш разговор закончился.

На следующее утро мы стояли у дверей дома Редлихов. Было уже не очень рано. Утро было каким-то особенно ясным. Совсем как тогда, в те солнечные воскресные дни, когда мы с отцом гуляли по берлинским улицам.

“Почему ты не звонишь?” – нетерпеливо спросила мать.

“Потому что ты стоишь рядом со мной. Ты же хотела подождать на улице. А кроме того, все вокруг выглядит вполне спокойно”.

“Но ведь время сейчас совсем не спокойное”. С этими словами мать отошла от дверей дома и стала нервно прохаживаться по улице.

“Она уже может довольно хорошо ходить”, – подумал я, глядя вслед матери. Эта мысль немного успокоила меня. Но лишь теперь я до конца осознал, что творится у нее в душе. Моя красивая мама заметно постарела, сморщилась, даже стала как-то меньше ростом.

К горлу подступил комок. Мне захотелось подбежать к матери, обнять ее. Но вместо это этого я должен бы притворяться храбрецом, этаким железным Максом Гембергом, которому все нипочем. Кто бы знал, каким отчаявшимся, каким потерянным чувствовал я себя на самом деле!

И если бы сейчас рядом со мной не было матери с этим ее жалким видом, я бы бросил все, прекратил бы всякие поиски пристанища. Сможет ли мать вообще когда-нибудь оправиться от этого ужаса? Если мы выживем, сможет ли она забыть все унижения, выпавшие на ее долю? Станет ли снова красивой, как раньше?

Я повернулся к двери и позвонил. В ответ – ни звука, ни шороха. Вне себя от отчаяния я начал колотить в дверь кулаком. Дверь рывком распахнулась.

“Ты что, свихнулся?” – спросил старый Редлих и втащил меня в прихожую. Захлопнув входную дверь, он посмотрел на меня. “Ты нездоров?”

Я провел рукой по лицу. “Со мной все в порядке”.

“Я совсем не знал, что вы вернулись. Рольф часто о тебе спрашивал. Один раз я встретил на улице Кэте Нихоф. Она рассказала, что вы уехали в Укермарк к родственникам. Заходи в гостиную”.

Я подумал о матери, ждавшей на улице.

“У меня мало времени. Мама ждет меня на улице. Я только хотел узнать, как поживает Рольф”.

“О, Рольф делает карьеру! Он сейчас проходит военную подготовку, учится обращаться с бронебойными орудиями. И уже умеет стрелять из ручного противотанкового гранатомета”.

Казалось, старому Редлиху это весьма по душе. Всю мою напускную смелость как рукой сняло.

“Ему нужно быть осторожным – как бы эта штука в обратную сторону не выстрелила!” – попытался пошутить я и поднялся со стула. Говорить старому Редлиху о наших бедах не имело никакого смысла. Я не представлял, как я преподнесу эту новость матери.

“Твоя мама не может дольше ждать? Вы куда-то торопитесь?”

“Нет”. “Тогда лучше позвать ее в дом. Иди, позови ее!”

Он открыл дверь и пошел к садовой калитке. Я бежал следом. Выглянув из калитки на улицу, Редлих жестами позвал мать. Она нерешительно приближалась к нам.

“У нее что-нибудь болит?” – спросил он меня.

“Во время налета она слегка повредила ногу”.

“Господи, неужели вашу последнюю квартиру тоже разбомбило?”

Я ничего не ответил.

“И ты, наверное, схватил первое, что под руку попало – куртку твоего отца?”

Тем временем мать подошла к нам. Редлих протянул ей руку. При этом вид у него был довольно смущенный. “Я слышал, вы повредили ногу. Идемте, я возьму вас под руку”.

“Ничего, ничего”, – пробормотала мать, но все-таки оперлась на руку Редлиха. Мы привели ее в комнату и усадили на диван.

“Положите ногу повыше”, – сказал Редлих, – “и снимите ботинок. У меня есть немного натурального кофе. Думаю, на нас двоих хватит”.

Он заметно повеселел. Не дожидаясь согласия матери, он вышел на кухню. Поставив кофейник на плиту, он тот час же вернулся обратно.

“Если вы не возражаете, я осмотрю вашу ногу повнимательнее”, – предложил он. – “Я закончил курсы по оказанию первой помощи. Растяжение сухожилия, ушибы – это как раз по моей части”. Он приветливо улыбнулся матери. Та выглядела весьма довольной. Она вытянула больную ногу, и Редлих осторожно снял с нее ботинок. Лицо его приняло озабоченное выражение. Иногда он выбегал на кухню, чтобы присмотреть за кофейником, и тут же возвращался обратно. Двигался он с легкостью, которую было трудно заподозрить в таком крупном человеке.

Мать спустила чулок, и Редлих осторожно снял чулок с ее ноги. Затем умело размотал повязку, стягивающую щиколотку. “Да, нога выглядит очень неважно”, – заявил он. – “Будем прикладывать холод, пока не спадет опухоль”.

Он снова вышел и вскоре вернулся с дымящимся кофейником. “Ну-ка, парень, беги на кухню, достань из шкафа кофейные чашки. А на подоконнике стоит бутылка с яблочным соком. Это для тебя. Не забудь захватить ложки! К сожалению, молока у меня нет, но немного сахара найдется. Сахарница в шкафу”.

С этими словами он выпроводил меня на кухню.

Вернувшись из кухни с чашками, я попытался побыстрее расставить их на столе. Внезапно я почувствовал, как задрожали мои колени. Я едва успел расставить чаши на столе и быстро прислонился к стене.

Редлих не помогал мне. Он все еще возился с маминой ногой. “У вас растяжение связок. Постепенно пройдет. Будем прикладывать холод. И еще нужно наложить на ногу небольшие шины”.

Мать испуганно смотрела на меня. Заметив это, Редлих оторвался от своего занятия и обернулся ко мне. “Господи, да ты же совсем зеленый! И едва на ногах держишься!”

Он осторожно положил на диван мамину ногу и подошел ко мне.

“Пустяки, только небольшая слабость”, – защищался я. “Небольшая слабость? Да ты просто голоден!”

Он опять выбежал на кухню и вернулся с буханкой хлеба и ножом, на ходу отрезая от буханки большой кусок. “Сначала съешь это”, – сказал он, – “а когда тебе полегчает, можешь поискать что-нибудь в кладовке. Думаю, вам тоже нужно сперва подкрепиться, а уж потом выпить кофе”.

С этими словами он протянул матери кусок хлеба и снова занялся ее ногой. Он осторожно поворачивал ступню в разные стороны, видимо, не причиняя матери сильной боли. Затем снова исчез на кухне и вернулся со старомодной грелкой, набитой льдом. “Будет довольно неприятно, но это единственное, что помогает”.

Он осторожно положил грелку со льдом ей на щиколотку. Мать вздрогнула.

“Если будет слишком холодно, обмотаем ногу полотенцем, но лучше без него”. Он подпер грелку подушкой, чтобы она не падала, и налил кофе.

В кладовой я обнаружил длинный, еще не высохший кусок сырокопченой колбасы, помидоры, банку с топленым салом и принес все это в гостиную.

“Сыр у меня тоже есть. Эдамский, из Голландии. Когда я там бываю, мне иногда удается достать что-нибудь. В Польшу я скоро, наверное, ездить больше не буду. Тогда и колбасе конец придет”.

Он подмигнул мне. Похоже, он был в отличном настроении. Он был просто неузнаваем. Мать медленно пила свой кофе, заедая его хлебом. Было видно, что заботливость старого Редлиха глубоко тронула ее. Редлих положил ей на хлеб кусочки колбасы и еще раз напомнил – на ногу нужно наложить шины. А врач для этого вовсе не нужен – он все сделает сам.

“Почему он старается подчеркнуть, что маме не нужен врач?” – спрашивал я себя.

“Я наложу вам шины, а потом, когда вы будете у фрау Нихоф, вы и сами сможете накладывать их на ногу. Вы ведь опять у фрау Нихоф живете?”

“Мы все утро ждали ее, потом хотели отправиться в Кепеник, в лагерь, но пришли к вам”. Мать, по-видимому, уже немного отдохнула. Придуманная история о ноге, поврежденной во время налета, была достаточно убедительной.

“Ну вот и хорошо, подождите ее здесь. Наверное, фрау Нихоф задерживает что-то важное. А Рольф ужасно обрадуется, когда тебя здесь увидит”.

“А вдруг Кэте перевели на работу в Губен?” – предположил я.

“Она бы сразу дала нам знать. Она же знает наш адрес!” – отмахнулась мать.

“Если это произошло неожиданно и быстро, то она, наверное, не успела нас предупредить”.

“Не беспокойся, мой мальчик. Здесь для вас тоже места хватит. Дом-то ведь громадный, для большой семьи был построен. Когда наешься, можешь осмотреть его”, – сказал Редлих и добавил: “Порой так случается, что обязательно нужно помочь кому-то. И самое скверное, когда не на кого положиться”.

Он налил себе остаток кофе, от которого отказалась мать. Затем, поставив на стол пустую чашку, снова обратился ко мне: “Сейчас мы оставим твою маму одну. Пусть она немного поспит. А ты поможешь мне смастерить шины для ее ноги. Или ты хочешь сперва наверх подняться?”

“Ах, это успеется”, – возразила мать. – “Да мне и спать не очень хочется”.

“Как хотите. В любом случае – я буду в гараже. У меня там мастерская”. Он медленно поднялся. “Но если вы все же хотите уйти, скажите мне. Тогда и шины мастерить ни к чему”.

Редлих вышел. Услышав, как хлопнула входная дверь, мать сказала: “Он с самого начала нас раскусил. Интересно знать, как скоро здесь появится гестапо”, – произнесла мать с таким вялым безразличием, что мне стало не по себе.

“Ты же обещала мне, что мы пробъемся”, – напомнил я.

“Совершенно верно. Если что-то пообещал, надо держать слово. Ты прав. Поищи-ка где-нибудь полотенце. Эта грелка со льдом как огонь жжет”.

Когда я вернулся в комнату с полотенцем в руке, мать попросила отрезать ей еще немного колбасы. Ей явно нравилось, что за ней ухаживают. Я с облегчением вздохнул. Слава Богу, ей, кажется, не приходит в голову снова куда-то бежать.

Набив желудки хлебом и колбасой (в основном хлебом, съесть без остатка колбасу мы не решились), мы стали ждать. Мать и в самом деле заснула. Я тоже задремал.

Я не слышал, как вернулся старый Редлих. В руках он держал пару довольно широких и тонких досок, соединенных куском парусины.

Я вопросительно взглянул на него, и он прошептал: “Она должна накладывать шину только тогда, когда хочет двигаться. Но сперва нужно примерить. Возможно, мне придется кое-что поправить. Парусина хорошо держится, я прикрепил ее к дощечкам гвоздями. Посмотри, как это сделано. Гвозди забиты шляпками внутрь. А сверху еще один слой парусины, чтобы нигде не давило”.

Когда мать проснулась, он примерил ей шину и еще пару раз сбегал в свою мастерскую. Наконец работа была закончена. Мать казалась вполне довольной.

“Вы должны это запатентовать”, – сказала она с улыбкой.

Рольф явился домой, одетый по всей форме. Увидев нас, он был страшно удивлен. “Откуда ты взялся? Мне кажется, я сплю и вижу”.

Учтиво поклонившись, он поздоровался с матерью и спросил, указав глазами на ее ногу: “Как это произошло?”

“Во время воздушного налета. Я чуть-чуть замешкалась у входа в бомбоубежище”, – ответила мать и с улыбкой взглянула на Рольфа.

“А, понимаю. Янки застали вас врасплох, прежде чем ты успел вытащить свой кольт”, – пошутил он.

Старый Редлих смотрел на сына взглядом, исполненным гордости. “Сейчас я приготовлю всем нам поесть. Гемберги не застали фрау Нихоф дома. Не могут же они неизвестно сколько времени ждать ее на улице! Кто знает, может, ее задерживают какие-то обстоятельства. А может быть, как предполагает твой друг, ее и в самом деле направили работать в Губен. Тогда мы что-нибудь придумаем”.

“Ты что, действительно имеешь дело с ручными противотанковыми гранатами?” – спросил я Рольфа, когда некоторое время спустя мы сидели в его комнате.

“Я получаю настоящую военную подготовку. На крайний случай”

“Скажи еще, что ты метишь в русские Т-34. Да их твоими ручными гранатометами и не пробьешь. А потом эти танки тебя самого в лепешку расплющат”.

“Ну, тогда я пойду в морской флот”.

Мы сидели рядом на его кровати. Он положил руку на мое плечо.

Я оглядел его с головы до ног. “Ты теперь всегда так ходишь?”

“Да”.

“Красивая форма. Ты, наверное, вожак в стае “юнгфольков”.

“Прекрати свои идиотские шутки, дурень! Кстати, где твоя форма?”

“Сгорела. Во время последнего налета”.

“Разве тебя не учили? Форменную одежду нужно беречь пуще глаза. И при налете нужно прежде всего позаботиться о сохранности форменной одежды”.

“При налете я сначала позабочусь о себе самом. Но еще раньше – о своей матери”, – сухо сказал я. У меня не было никакой охоты продолжать эту бессмысленную игру в вопросы и ответы.

“Я бы сделал то же самое”, – успокоил меня Рольф. – “Только прекрати, пожалуйста, дурачком прикидываться”.

Он легонько ткнул меня кулаком в грудь. Когда мы спускались по лестнице в гостиную, Рольф сказал: “Если захочешь, я мог бы взять тебя разок с собой. Наверное, это можно сделать. Впрочем, нет – ты же не уберег свою форму!”

“Он похож сейчас на гестаповца”, – подумал я. – “Вот, стоило ему надеть эту форму, и наша дружба полетела ко всем чертям”.

“Моя мать могла бы раздобыть мне новую”. Я притворился непонимающим. “Но скоро она нам, может быть, уже не понадобится”.

Рольф ухмыльнулся: “Что ж, верно. Может, нас сразу в вермахт засунут. Но перед этим тебе не мешало бы немного прибавить в весе – ты худой как щепка, пушечное мясо из тебя плохое”.

Мы вошли в гостиную. Мать все еще лежала на диване и слушала рассуждения старого Редлиха. “С поездками в Польшу покончено – русские уже у самой Варшавы. А захвати они ее – там уже до Познани и Кенигсберга недалеко”.

Я взглянул на Рольфа. “Может, тебе повезет и форма солдата вермахта тебе не понадобится”, – подумал я.

“Сейчас я езжу в Голландию и в Данию”, – рассказывал Редлих. – “Там, пожалуй, полегче с продуктами. Но польской водки мне будет недоставать”.

“Вероятно, ее опять можно будет купить, когда война закончится”, – предположила мать.

Старый Редлих с сомнением покачал головой. “Да захотят ли поляки нам вообще что-нибудь продавать?”

В эту ночь нас снова разбудила воздушная тревога. Старый Редлих сказал матери, что с больной ногой она вряд ли доберется до бомбоубежища. “А если начнут бомбить, мы все сможем укрыться в подвале и переждать бомбежку. В моем подвале – железная дверь, на полках – много бутылок с вином. Там и выпить можно – это хорошо отвлекает от того, что творится снаружи”, – объяснил Редлих. Он по-прежнему был приветлив и доброжелателен. “А Кэте Нихоф, возможно, так и не появится. У нас в доме комнат тоже достаточно”, – добавил он. Я взглянул на мать. Похоже, слова старого Редлиха убедили ее. Рольф смотрел на отца так, как будто видел его впервые.

Мы спустились в подвал. Снаружи все было спокойно. Только пару раз прогрохотали зенитки, однако гула бомбардировщиков слышно не было, и мы ожидали скорого отбоя. Отбой прозвучал далеко за полночь, и Редлих предложил нам переночевать здесь, в подвале. Он даже предусмотрительно принес в подвал перины.

“Возьмите в руки – чувствуете, какие легкие? Мне их в Польше сделали. Из гусиного пуха. У нас в Германии уже давно ничего подобного нет. Наше начальство посылало эти перины домой в почтовых вагонах. А кое-что мы и для себя припасли. Ведь эти перины почти ничего не стоили! Да еще мы бутылки с водкой в них заворачивали. Правда, водка стоила гораздо дороже”.

Как мы и предполагали, на следующий день Кэте Нихоф тоже не появилась. Мать стала готовить на всех еду. Редлих, похоже, был очень рад этому.

” Сейчас он чувствует себя кормильцем, отцом семейства. Этого ему давно уже нехватает. Машинистом он работает теперь не всегда, от случая к случаю, если где-то поезд взорвался и погибшего машиниста заменить некем. Год назад его уволили по болезни – нервы были не в порядке. И теперь он вроде пенсионера”, – рассказал мне Рольф, когда старый Редлих снова был в отъезде. “Ему запрещено рассказывать о своей работе, но он нарушает этот запрет и всегда рассказывает мне, куда и зачем он ездил. Когда-нибудь ему достанется из-за его легкомыслия”.

“А что же у него было с нервами?” – спросила мать.

“Это с ним уже давно. С тех пор, как мать не живет с нами. Поэтому он так радуется тому, что вы теперь для нас готовите. Теперь он чувствует себя дома”. “Но ведь он же здесь на самом деле у себя дома!”

“Он никогда этого не ощущал. И всегда говорил об этом”, – объяснил Рольф. – “Но мне этот дом очень нравится. А ты как считаешь?”

“Мне бы хотелось остаться здесь”.

Рольф похлопал меня по плечу. “Надеюсь, что фрау Нихоф не спешит возвращаться”.

“Он мой лучший друг”, – думал я. – “Однако он что-то не договаривает, скрывает от нас, хотя наверняка в курсе дела”.

Я заговорил об этом с матерью, но она только сказала: “Конечно, Редлихи все знают, но мне это безразлично. Пока они не побежали доносить гестапо”.

Когда старый Редлих возвращался из своих поездок, он всегда привозил какие-нибудь продукты. Он набивал дом разными припасами, как хомяк набивает припасами свою нору. Теперь в распоряжении матери было достаточно муки и сахара. Иногда Редлих привозил яйца. Мать даже могла печь любимые всей нашей семьей пирожки с картофелем и жареным луком.

Когда Редлих попробовал эти пирожки в первый раз, он пришел в неописуемый восторг. “Где вы научились это делать?”

“Меня научила моя русская подруга”, – ответила мать коротко, положив этим конец дальнейшим расспросам.

Оба Редлиха – старый и молодой – боялись только одного: неожиданного появления Кэте Нихоф. Я, в свою очередь, тоже был вполне доволен ее отсутствием. Лето прошло просто замечательно. После налетов мы с Рольфом отправлялись в лес и искали там бомбовые осколки. Однажды мы нашли даже части сбитого самолета, хотя поблизости не было ни одного мертвого янки или англичанина. Мне было хорошо в доме Редлихов и хотелось, чтобы эта жизнь длилась как можно дольше.

Однако осенью 1944 года это прекрасное время закончилось. Бомбардировщики союзников проникали все дальше на восток – наверное, для того, чтобы расчистить путь русским.

Во время одного из ночных налетов дом Редлихов превратился в руины. Мы с матерью сидели в подвале. Оба Редлиха были приглашены к кому-то на день рождения и еще не вернулись. Этот налет был особенно яростным. Разрывы бомб следовали непрерывно, один за другим. Залпов зениток мы уже не слышали, зато пулеметные очереди и разрывы бомб слышались все ближе и ближе. Отвратительно свистели авиационные мины. Мы уже думали, что налет вот-вот прекратится, как вдруг услышали несколько не очень сильных глухих ударов.

Звук был такой, как будто кто-то стучал в железную дверь. Потом что-то затрещало. Шум шел со стороны сада, и свет, проникавший в подвальное окошко, становился все ярче. Внезапно раздался мощный удар. Пол подвала повело в сторону. На меня посыпались пакеты с мукой и сахаром. Лампочка в подвале погасла. Однако благодаря багровым отблескам в подвальном окне я смог как-то ориентироваться.

“Мама!” – закричал я.

В ответ – ни звука. Хорошо, что подвал не был таким уж большим. Ползая по полу, я шарил вокруг руками, пытаясь отыскать мать, и не переставая звал ее. Наконец я услышал тихий стон.

Ее отбросило к окну. Она слабо шевелилась, постанывая. “Что с тобой? Ты ранена?”

“Думаю, что нет. Не шуми, тише. Вдруг снаружи люди!” “Ты ударилась? Где у тебя болит?”

“Меня что-то ударило по голове”.

Я ощупью подполз к ней и сел у стены. Положив голову матери к себе на колени, я осторожно ощупал ее лицо.

“Нет, не здесь”, – сказала она. – “Мне что-то свалилось прямо на голову. Наверное, одна из бутылок с вином с полки упала”.

Я провел рукой по ее голове. Волосы были чуть жестковатые, как солома. Мать тихо вскрикнула.

“Ну и здоровая же шишка у тебя на затылке!. Нужно проверить – нет ли крови”.

“Пощупай еще разок, а потом постарайся на свету рассмотреть свои пальцы”.

В подвале становилось все жарче. Я еще раз ощупал затылок матери. Она снова вскрикнула. Осторожно усадив ее у стены, я встал и посмотрел на свои пальцы. Крови на них не было.

“Ну, значит, ничего страшного”.

Она попыталась подняться и чуть не упала.

“Наверное, у тебя сотрясение мозга. Или перелом черепа. А может, еще что-нибудь приятное в этом роде”.

“Прекрати эти дурацкие шутки!” – рассердилась мать. Я с облегчением вздохнул: сердится – значит, все в порядке.

“Открыл бы ты дверь! Здесь невыносимо жарко”.

Я попытался нажать на ручки железной двери подвала. Они были страшно горячие. “Не могу”, – сказал я. – “Дверь заклинило!”

Мать со стоном поднялась и стала рядом со мной. Дотронувшись до двери, она тут же отдернула руки.

“Господи, она же горячая, как печная конфорка! Почему дверь такая горячая?”

“Думаю, наш дом горит. И сад тоже. Другой причины быть не может”.

Мы подошли к окну. “Давай”, – сказала мать. – “Я приподниму тебя, а ты попытайся расшатать оконную решетку. Вдруг она откроется!”

Мать снова была решительной и собранной. Что за женщина! Она приподняла меня, и я стал осматривать решетку в поисках какого-нибудь шарнира или задвижки. Ничего! Тогда я изо всех сил, обжигая руки, попытался потянуть решетку вниз.

Мать больше не могла держать меня и опустила на пол. Я поискал скамейку, и мы сели.

“Так бы и я могла”, – услышал я голос матери.– “И поднимала я тебя зря. Бесполезно”.

Жара становилась все невыносимее.

“Если мы еще какое-то время будем оставаться здесь, мы задохнемся”.

“Задохнемся?” Мать нервно захихикала. “Я бы этого не сказала. Мы просто зажаримся – так будет вернее”.

“Ну, хватит. Кончай шутить! Нам нужно отсюда выйти”.

“Да, ты прав. Конечно же, нам нужно отсюда выйти! У нас с тобой два выхода – либо через дверь, либо через окно. Какой из двух мы выберем?”

Она захихикала еще громче.

“У господина Редлиха золотые руки. И дверь, и оконная решетка – наверняка его работа. Сделано на совесть. Мейд ин Джермани.” Хихиканье перешло в истерический смех. “Гитлер нас везде достанет. Мы не хотим в газовую камеру – теперь мы по его милости можем подохнуть здесь”. Смех перешел в беспомощное всхлипывание.

Я вспомнил о пощечине, которую дал матери, когда незадолго до нашего бегства она потеряла самообладание. На этот раз я просто обнял ее. “Нам нужно попытаться открыть дверь. Может, мы неправильно поворачивали дверные ручки. Наверное, их нужно поворачивать не вниз, а вверх”.

Она не ответила. “Когда-то ведь огонь погаснет. Не может же гореть вечно!”

Я чувствовал себя совершенно обессиленным. Однажды я слышал, что в подобных случаях дышать нужно неглубоко, чтобы поменьше вдыхать раскаленный воздух. Поэтому я старался не делать глубоких вдохов. “Огонь сильнее воздуха. И поэтому воздух быстро накаляется”. Я не помнил, кто рассказывал мне это.

Стоявшие на полках бутылки с вином взрывались, как маленькие осколочные бомбы. Руками мы инстинктивно пытались закрывать головы от бутылочных осколков. Однако несколько осколков в меня все-таки попало, да и в мать наверняка тоже.

Но постепенно до моего сознания дошло, что снаружи кто-то барабанит по двери подвала. Я осторожно поднял голову и увидел за оконной решеткой чью-то тень. “Фрау Гемберг!” – услышал я голос Рольфа. Думаю, он кричал уже давно. Потом в подвал через окно полилась вода.

Я слышал, как снаружи кто-то непрерывно бегал. Шаги то удалялись, то приближались, и тогда в подвальное окно потоками лилась вода. Потом что-то застучало возле дверей, и чей-то незнакомый голос сказал: “Нужно охладить дверь”.

Вслед за этим послышался громкий голос Редлиха: “Мне нужна стамеска! Принеси мне стамеску из гаража!”

“Значит, гараж остался цел”, – сказал я себе. – “Тогда не так уж все плохо”.