Текст книги "Не все были убийцами"

Автор книги: Михаэль Деген

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Людмила была блестящей пианисткой. Шопена она могла играть бесконечно. Вначале она оставляла открытой дверь музыкального салона, и мы могли только слышать музыку. Мне это очень нравилось. Позднее она стала приглашать нас в музыкальный салон, ставила там два стула, наливала нам чай. Мы ставили наши чашки на пол. Мать делала мечтательные глаза и разыгрывала светскую даму.

Я же очень скучал. Иногда, наигрывая что-нибудь, Людмила рассказывала о своей жизни. По какой-то причине – я думаю, это была несчастная любовь – она оставила службу при дворе и вышла замуж за богатого еврея по фамилии Эпштейн, с которым уехала в Берлин. Она жила с ним в этой квартире, а в начале тридцатых годов развелась. При разводе Эпштейн оставил ей приличную сумму. Он уехал в Америку и вплоть до начала войны присылал ей деньги и ценные подарки.

Она рассказывала об этом с такой легкостью, так беззаботно и даже весело, что мать начинала безудержно смеяться. Но мое лицо от этих рассказов всегда становилось мрачным. И однажды после очередной веселой истории про Эпштейна Людмила спросила, почему во время ее рассказов у меня такое печальное выражение.

“Мне его жаль”, – сказал я.

“Почему?”

“Я и сам не знаю – просто жаль его”.

Людмила засмеялась и ударила по клавишам. “Это из фортепианного концерта Чайковского”, – объяснила она.

Проснувшись однажды ночью, я увидел Людмилу, стоявшую возле моей кровати. Я ужасно испугался и чуть не закричал от страха, но она быстро зажала мне рот ладонью. От нее пахло водкой и табаком. Заметив, что мой испуг прошел, она села на край кровати и спокойно посмотрела на меня. “Не мог бы ты пойти ко мне ненадолго? Знаешь, у меня тоже был маленький мальчик. Когда он умер, ему было столько же лет, сколько тебе. Я его очень любила. Мы обычно лежали вместе в одной кровати, и мальчику нравилось, когда перед сном я рассказывала ему разные истории. Хочешь, я расскажу тебе сказку?”

“Мне уже двенадцать лет”.

“Я знаю”.

“Мне скоро будет тринадцать”. Я не знал, как от нее отделаться.

“Я же тебе сказала – моему мальчику было столько же, сколько тебе”. Она становилась все более нетерпеливой. “Сегодня ночью я не могу быть одна – у меня сегодня одна очень печальная дата. Понимаешь? В этот день я уговорила мужа дать мне развод”. “Почему?”

“Я расскажу тебе. Я хотела бы рассказать это каждому – пусть меня поймут правильно”.

Она была очень пьяна. Любопытство мое становилось все сильнее, но страх не отпускал меня. Хотя немного успокаивало, что мать спит рядом, в соседней комнате. Людмила мягко, но настойчиво тянула меня из кровати. С большой неохотой я подчинился. Что делать? Закричать? Разбудить мать? Какие последствия это будет иметь для нас обоих? Дмитриева просто выставит нас на улицу.

“Ладно”, – подумал я. – “Не прячет же она пистолет под подушкой!” При мысли об этом я вдруг рассмеялся. Людмила снова зажала мне рот ладонью. “Что это тебя так рассмешило?” – спросила она. Я ответил, что не уверен – не спрятан ли у нее под подушкой пистолет. “Ах вот оно что!” – рассмеялась Дмитриева. Крадучись, мы прошли мимо комнаты, в которой спала мать, и через музыкальный салон вошли в комнату Людмилы.

Потом мы, согреваясь, лежали в ее постели. Комната Людмилы была на удивление скромно обставлена. Правда, кровать была широкая. Сегодня я назвал бы эту комнату с ее спартанской обстановкой жилищем холостяка. Комната, вероятно, не отапливалась, в ней было холодно и неуютно, да и лежать в постели с Людмилой было довольно противно.

Неожиданно она захотела знать, обрезан ли я. При этом она по-девчоночьи хихикала. Я радовался, что в комнате было темно и я не видел ее лица.

Она снова заговорила о своем муже – он был тоже обрезан, и ей это ужасно нравилось. Она хотела бы спать только с обрезанными мужчинами. Но разве найдешь такого в сегодняшней Германии? Время от времени, не переставая говорить, она отхлебывала от стоящей рядом с кроватью бутылки. Я попытался отодвинуться на край кровати, но скоро потихоньку заполз обратно под одеяло – Людмила, сознательно или нет, придерживала его, и я страшно замерз.

Внезапно она придвинулась ближе и прижалась ко мне. “Да ты совсем закоченел”, – сказала она и принялась ласкающими движениями массировать меня. Потом я почувствовал ее руку на моем члене. “Нравится?” – спросила она. Голос ее слегка дрожал. Я ничего не ответил. Мне было противно и одновременно хорошо. Я молчал и позволял ей действовать дальше. Лицо ее мне видеть не хотелось. Было совсем тихо. Людмила взяла мою руку и стала ею гладить себя по телу там, где она хотела.

Наконец она расслабилась и опять заговорила девчоночьим голосом: “Ты уже совсем мужчина, маленький мужчина”.

“Можно, я пойду к себе в комнату? Я устал, да и мама иногда ночью приходит посмотреть, как я сплю”.

“Я думаю, она спит крепко”, – хихикнула Людмила. – “Она сама однажды сказала это при тебе”.

“Наверное, она сказала это, чтобы успокоить вас. Кто сейчас может спать спокойно?”

“Я вижу, ты умен не по годам. Ладно, поцелуй меня хотя бы!” – сказала она. В комнате стало светлее, и теперь я видел ее лицо.

“Только бы уйти”, – думал я. – “Поцеловать ее, и все, и скорей отсюда”. Я уже вылез из кровати. Людмила спокойно смотрела на меня. Нагнувшись, я поцеловал ее в щеку.

“Поцелуй меня по-настоящему”, – потребовала она.

Я поцеловал ее в губы. Меня чуть не стошнило. Быстро, стараясь не шуметь, я выскользнул из комнаты. Уже выходя, я снова услышал ее негромкое хихиканье.

Только бы проскочить без происшествий мимо маминой комнаты! Как в тумане добрался я до своей постели. Скоро я заснул и спал почти до полудня.

Меня разбудила мать: “Одевайся быстрее – дневной налет!”

Од”нако звука сирены слышно не было. Ну, что же ты? Давай одевайся, быстро, быстро!”

“К чему такая спешка? Не все ли равно, черт побери, буду я одет или нет? Ведь если в меня попадет, от меня мало что останется!” – закричал я. Мать изумленно уставилась на меня: “Это что такое? Как ты со мной разговариваешь?”

Она возмущенно повернулась и пошла к себе в комнату.

Не слишком ли громко мы кричали? Ведь если бы кто-нибудь услышал нас и понял, что в квартире, кроме Людмилы, есть еще люди, что было бы с нами? Да и Людмилой тоже.

Нам повезло – все было тихо. Только где-то далеко слышались залпы зениток. Очевидно, на этот раз бомбили другую часть города. Наконец дали отбой, и в мою комнату вошла мать. Она плакала. И держалась со мной холодно и даже отчужденно.

“Ты никогда не разговаривал со мной так”, – начала она. – “Твой отец этого бы не потерпел. Как ты можешь разговаривать с матерью в таком тоне? Отвечай!”

Я не отвечал, только отводил глаза. Да и что я мог ответить? При воспоминании о прошедшей ночи мне становилось дурно. Я злился на себя самого за то, что после всего происшедшего чувствовал себя вполне нормально. “Должно быть, я порядочное дерьмо”, – думал я. От этой мысли мне становилось легче. Я не боялся рассказать матери о ночном происшествии – мне просто не хотелось огорчать ее еще больше.

“Ты же можешь мне сказать, что тебя так беспокоит. Совершенно естественно – дети в твоем возрасте тоже страдают от депрессии, если они вынуждены так жить. Расскажи о своих переживаниях, поделись со мной, иначе тебе будет все тяжелее. Ты должен выговориться. Ну, сынок, поговори со своей мамой. Что тебя так пугает?”

Она придвинулась ближе ко мне.

“Боже мой”, – думал я, – “какое счастье, что я после этого вымылся и от меня ничем не пахнет!”. “Так что же все-таки случилось?”

Она обняла меня за плечи и прижала к себе. И я вдруг заплакал и между всхлипами говорил, говорил, говорил…Я даже не понимал, что говорил, я знал только одно: все, о чем я говорил тогда – ложь, ложь и ложь. Я говорил о бомбах, о гестапо, о том, что почти не выхожу из этой чертовой квартиры на улицу, на воздух. Это была истерика, самая настоящая истерика. Впрочем, в подобной ситуации вполне естественная. Мать тихонько покачивала меня, как младенца. Она обещала мне сделать все, что в ее силах, для того, чтобы мы пережили войну и чтобы со мной ничего не случилось Я помню лишь, что ужасно устал, лег в постель и сразу заснул. Разбудила меня мать. В руках у нее была тарелка капустного супа. “Вот, чашка молока”, – с улыбкой сказала она, подражая польско-еврейскому выговору своей матери – моей бабушки. Когда мы с братом были маленькими, бабушка приезжала к нам. По утрам она будила нас и давала каждому большую чашку молока. “Чашка молока” стала ходячей поговоркой в нашей семье.

“Бабушка умерла”, – сказал я. Мать оцепенела.

“Откуда ты знаешь?” Она старалась сохранить самообладание.

“Бабушка умерла”, – повторил я. – “Ее забрали эсэсовцы. Ведь и отца тоже больше нет. От него ведь мало что осталось”.

Мать поставила тарелку на стул и вышла из комнаты. Меня охватило раскаяние, я готов был убить себя за причиненную ее боль. И этого я никогда не прощу себе.

Прошло еще несколько недель. За это время мне пару раз “разрешалось” лечь в постель к Дмитриевой. В тот поздний вечер мы с матерью опять были одни в большой людмилиной квартире. Бомбы рвались где-то совсем недалеко. Внезапно в доме раздался страшный треск. Грохнул взрыв, и на какое-то мгновение наступила тишина. Затем мы услышали крики. Оконные жалюзи были разорваны в клочья, осколки стекол, выбитых взрывной волной, усеяли пол. В комнате стало очень светло – огонь пожирал соседний дом.

“Спокойно”, – закричала мать, хотя я не успел произнести ни слова..

Я услышал – в нашей квартире что-то трещало. Дым из музыкального салона проникал сквозь дверь, ведущую в наш коридор. Наш дом тоже горел! Мать бросилась к себе в комнату, схватила свой портфель – одежду во время налетов мы надевали сразу же – и вернулась ко мне. “Через парадное выйти невозможно. Нам нужно попытаться выбраться через дверь для прислуги. Только я не знаю, куда она выходит. Наверное, на лестницу черного хода”.

Дверь для прислуги была обита железом. Нам пришлось затратить довольно много времени, чтобы ее открыть – видимо, жар покорежил железную обивку. Наконец матери удалось повернуть ключ в замочной скважине. Мы очутились на лестничной площадке черного хода и вышли на улицу. Ну наконец-то и в наш дом тоже попало! Мною овладело непонятное спокойствие. Внутреннее напряжение исчезло. Откуда-то появилась уверенность, что с нами не случится ничего плохого.

Вокруг творилось что-то страшное. Изо всех окон вырывалось пламя, дым становился все гуще, взрывы гремели не переставая. Удивительно, но зенитки вообще перестали стрелять. Только слышался глухой рокот моторов самолетов-истребителей, да время от времени в небе появлялись “рождественские елки” – так назывались осветительные ракеты, которыми истребители освещали район бомбардировок. Вдруг раздался оглушительный треск. Казалось, шатается весь Курфюрстендам. Поднявшийся ветер разогнал дым и пыль, и мы увидели – большие угловые дома просто исчезли. Их больше не было. На улице – никого, кроме нас с матерью. Совсем одни, мы стояли и смотрели на происходящее.

Вокруг грохотало, трещало, гремело. Страха мы не испытывали, было только чувство глубокого удовлетворения. Мы в любое мгновение могли погибнуть от разорвавшейся поблизости бомбы, от любого случайного осколка. Но мы знали – с нами ничего не случится. Я чувствовал себя неуязвимым, я был уверен, что могу перенести все, и это придавало мне силы.

Это ощущение сохранилось у меня до сегодняшнего дня. Со временем оно бледнеет, стирается, но я все еще помню запах гари, вкус пыли, которая скрипела на зубах.

Сколько времени мы стояли так, я не помню. Помню только, что откуда-то внезапно появилась Дмитриева и в чем-то тихо убеждала мать. Помню еще, что я был поглощен тем, что творилось вокруг, и не прислушивался к их разговору. Очнулся я лишь тогда, когда мать, тоже тихо, отвечала Людмиле. “Лона не может взять нас к себе. Она говорит – наши отношения хорошо известны гестапо. Уж во всяком случае там знают, что ей достался магазин мужа, и подозревает, что за ней ведется постоянное наблюдение”.

“Думаю, что наблюдением они не ограничились. Ее уже наверняка пару раз допрашивали”, – сказала Людмила. – “Гестапо постоянно ужесточает свои действия. Они быстро расправляются с теми, кого подозревают. Скорее всего, это лишь предлог для отказа. Я понимаю – Лона просто боится брать вас к себе. Мне понадобится пара недель, а потом я опять смогу взять вас. Не могли бы вы обратиться к Карлу Хотце? Он очень находчивый человек. У вас есть номер его телефона?”

“Нет”, – ответила мать. – “Мы всегда связывались с ним через Беге-Фауде-Фуркерт”.

“Кто это?”

“Лона. Она три раза была замужем”

Я посмотрел на Дмитриеву. Опять эта скрытая усмешка в глазах! Однако вечного мундштука с сигаретой во рту не было. Без него она выглядела просто голой.

“Откуда” – думал я – “ей так хорошо известны действия гестапо? Откуда она знает, за кем следят, а за кем – нет? Еще в самом начале нашего знакомства она не делала секрета из того, что у нее контакты с членами партии. Но насколько эти контакты тесные? Почему она помогала нам? И почему, если она действительно была агентом гестапо, нас до сих пор не арестовали?”

Несколько раз я пытался выставить Дмитриеву в неприглядном свете перед матерью. Прямо о своих подозрениях я говорить не мог – я мог лишь намекнуть на них. Однако мать ни о чем и слышать не хотела.

“Живем мы здесь или нет?” – говорила она в таких случаях. – “Неужели она собирается сдать нас гестапо? Может, она использует нас в каких-то своих целях? Зачем ей это нужно? Я даже не хочу говорить о том, какой опасности подвергается Людмила, пряча нас. К тому же она – русская и была замужем за евреем”.

Мать говорила убедительно. А рассказывать о ночных посещениях людмилиной спальни мне не хотелось.

“Я не имею права давать вам номер телефона Карла Хотце. Ну да ладно, рискну”.

Дмитриева вытащила из своей сумки из крокодиловой кожи небольшую записную книжку и карандаш в серебряном футлярчике, что-то написала и оторвав листок, протянула его матери. “По крайней мере, у вас ничего не сгорело – ведь все ваши вещи с вами. А я, честно говоря, жалею только о моем рояле – это был настоящий “Бехштайн”.

Дозвониться до Хотце матери так и не удалось. И до Лоны тоже. Никто не отвечал. Мы стояли у телефонной будки и пытались что-то придумать

Повсюду валялась домашняя утварь, горящие обломки мебели. Люди оттаскивали свое добро поближе к проезжей части улицы, чтобы спасти от огня. Какой-то человек с совершенно безумным видом подбежал к телефонной будке. “Санитар, санитар!” – не переставая, кричал он. Он в исступлении вырвал из будки телефонный аппарат и швырнул его на тротуар. И побежал дальше, выкрикивая те же слова. Мы тоже пошли прочь от телефонной будки. За порчу народного имущества полагалась смертная казнь. Но на наше счастье, тогда такого приказа еще не было. А кроме того, кому было об этом рассказывать? Разве что американским пилотам…

Мы шли очень быстро, почти бежали. Куда – мы и сами не знали. Незаметно для себя мы очутились на Моммзенштрассе. От быстрой ходьбы мы запыхались. И тут мы услышали – рядом с нами тоже кто-то тяжело дышал. Женщина среднего возраста бормотала негромко, как бы про себя: “Этот парень, наверное, свихнулся! Небось, с фронта пришел! А какие тут могут быть санитары? У бедняги, может, вся семья погибла!”

Мы остановились. Мы просто не могли больше. Но Дмитриеву, казалось, эта гонка ничуть не утомила. Даже сигарету изо рта не вынула.

Женщина, не замедляя быстрой ходьбы, все говорила и говорила. Вконец запыхавшись, она тоже остановилась, не переставая говорить.

“Наверное, домой в отпуск пришел, а тут всю семью бомбой… И теперь он думает, что на улице найдет какую-то помощь – он же должен что-то как можно быстрее сделать для своих!”

“Не кричите так громко”, – попросила Дмитриева.

“Но ведь отбоя еще не было”, – возразила женщина. – “Вы думаете, кто-нибудь из бонз рискнет появиться на улице до отбоя?”

“Не останавливайтесь, идите дальше. Не то мы все опять попадем в самое пекло!” – сказала Дмитриева. Ее русский акцент стал как-то особенно отчетлив. Но женщина, казалось, этого не заметила.

“Не дадите ли сигарету?”

“Это моя последняя”, – ответила Людмила.

“Оставьте мне немного покурить”.

“Интересно, как отнесется Дмитриева к этой просьбе?” – подумал я. Она вынула окурок из мундштука и отдала женщине. “Докуривайте и идите в подвал или в бомбоубежище”.

“А вы?” – спросила женщина.

“Наш дом только что разбомбило”.

Женщина пристально посмотрела на нас, потом как-то нерешительно подняла правую руку и свернула в сторону.

“Разбомбило!” Тогда это слово было самым ходовым.

“У меня идея”, – сказала Дмитриева. Порывшись в сумке, она вынула оттуда новую сигарету. Мы вошли в подъезд какого-то дома, и она вставила сигарету в мундштук.

“Сейчас я и сама не знаю, куда идти, но поблизости есть отель, куда я часто устраивала моих друзей. Если нам повезет, мы сможем провести там остаток ночи. А потом я зарегистрируюсь как пострадавшая от бомбежки, а вы, может быть, за это время сумеете связаться с Карлом Хотце или с Лоной”.

“Но сначала нам нужно дождаться отбоя”, – сказала мать.

Я не помню, сколько времени простояли мы в том подъезде. Наконец прозвучал отбой, и мы двинулись дальше.

Отель, о котором говорила Дмитриева, находился на Кантштрассе. Мы молили Бога только о том, чтобы его еще не разбомбило. Его не разбомбило! Мы позвонили. Все было тихо. Вдруг перед нами как из-под земли появились два солдата. Их называли “цепными псами”, потому что они носили подвешенный на цепочке жетон.

“Вы здесь живете?” – спросил один из них.

“Нет, но хотели бы снять здесь номер”, – сказала Дмитриева.

Солдат насторожился. “Вы иностранка?” – спросил он.

“Я уже двадцать три года живу в Германии, у меня немецкое гражданство. Наш дом примерно час назад разбомбило”. “Ваши документы!”

Кажется, мы попались. Меня охватила дрожь. Убежать? Или притвориться непонимающим простачком? А может, упасть, будто потерял сознание? Я взглянул на мать. Она незаметно покачала головой – стой на месте, спокойнее. Что это означало?

“Почему она так спокойна?” – думал я. Людмила тем временем достала из сумки паспорт.

Солдат внимательно проверил паспорт и вернул владелице. “А вы”, – повернулся он к матери, – “ваш дом тоже разбомбило?”

“Мы живем в одном доме”. Мать поставила свой портфель на тротуар, порылась в кармане пальто и спросила Дмитриеву: “Нет ли у тебя случайно ключа от моего портфеля?”

“Откуда у меня твой ключ?” – ответила Дмитриева. – “Дай-ка я еще разок проверю!”

Она не торопясь обшарила карманы маминого пальто. Эта сцена была похожа на цирковое представление – однажды в цирке я видел, как клоун проделывал нечто подобное. Интересно, что они обе задумали? Всем своим видом мать показывала, как ее волнует отсутствие ключа. “Его здесь нет!” – трагическим шепотом сказала она.

Дмитриева села на край тротуара, широко расставив ноги. Медленным, элегантным движением она сняла туфли, и перевернув, легонько потрясла их.

Мать с беспомощным видом ходила вокруг нее. Я подумал – сейчас она заплачет. Ее лицо исказила бессмысленная ухмылка. Оба “цепных пса” тоже ухмылялись.

Дмитриева, видимо, почувствовала растерянность матери. Внезапно она вскочила, в руке у нее был маленький ключик. “Вот он, нашла!” – закричала она. “Вот он!” – повторила она неожиданно высоким голосом.

Она стояла, с неизменной сигаретой во рту, высоко подняв руку, в которой был зажат ключ. В ее позе было что-то комическое. Я громко засмеялся. Следом за мной истерически засмеялась мать. Оба солдата тоже начали смеяться. Засмеялась и Дмитриева.

Наконец, прекратив смеяться, она отдала матери ключ и сказала: “Ну, открой портфель, покажи свои документы, а я позвоню еще раз – может, откроют”.

Мать наклонилась над портфелем. Я оцепенел от страха. Что делать? Отвлечь внимание “цепных псов”? Снова затеять какую-нибудь клоунаду?

До сих пор молчавший второй солдат обратился к матери: “Ладно-ладно, оставьте, мы вам верим. Так где вас разбомбило?”

“На Гекторштрассе”, – ответила мать.

“Да, эту улицу бомбили основательно. Не открывают?” – спросил он у Дмитриевой. – “Не трудитесь – палец сломаете. Идемте, тут недалеко наша машина. Мы собираем всех, кто потерял жилье”.

“Куда вы нас отвезете?” – спросила мать.

“На Лехнинерплац. Там собирают всех, кто пострадал во время бомбежки. Вы сможете там получить еду и переночевать. А завтра отправитесь к родственникам, или, может быть, вам предоставят другое жилье”.

Когда мы были уже в машине, один из солдат спросил Дмитриеву – не работала ли она в цирке.

“Да, раньше работала. Но теперь я на пенсии”, – ухмыльнулась она и посмотрела на меня. Ее ответ развеселил меня. Я засмеялся.

На Лехнинерплац для пострадавших от бомбежек освободили здание кинотеатра. Выстояв очередь, мы получили стакан горячей воды.

“Вот так супчик!” – ухмыльнулась Людмила. И прошептала: “Хорошо бы к этому немного водки”.

Однако матери было не до шуток. “Что же нам дальше делать?” – спросила она тихо. “Исчезнуть. Вы же сможете это сделать”, – улыбнулась Дмитриева. Она держалась так, как будто ей никакого дела до нас не было, как будто она хотела сказать: “Я сделала для вас достаточно. Теперь действуйте самостоятельно”.

Я был потрясен. Всем своим видом Дмитриева показывала, что не хочет больше с нами знаться. Она повернулась к нам спиной. От нее так и веяло холодом и отчужденностью.

Мы с матерью переглянулись. “Черт побери”, – подумал я. – “А мама считает эту женщину своей подругой!” Мы к этому времени еще не успели зарегистрироваться, и поэтому к нам быстро подошла полная женщина в сестринской форме и прижала меня к себе. “Ты что, один здесь?”

“Это мой сын”, – сказала мать, потянув меня в сторону.

“Детей здесь обслуживают отдельно. Ему не нужно стоять в очереди. Сейчас мальчик пойдет со мной. А когда он проснется, вы получите его обратно. Но сначала вам и вашему сыну нужно зарегистрироваться”.

Она смеялась и подталкивала меня вперед. Я оглянулся на мать – она успокаивающе помахала мне.

А потом я увидел Людмилу. Я проходил мимо нее, и она смотрела на меня. “Спокойной ночи”, – вежливо сказал я.

“Кто это?” – спросила сестра.

“Подруга моей мамы”, – ответил я.

“Ее дом тоже разбомбило?”

“Мы жили в одном доме”

“Ну хорошо. Завтра утром вы все увидитесь снова”.

Она вела меня к дверям мимо стоящих в очереди людей, мимо стола, у которого такие же сестры разливали суп. Поодаль от стола стояли мужчины в форме вермахта и несколько мужчин в пальто. Взгляд у них был такой же равнодушный, как у Дмитриевой. Казалось, их ничто не интересует. Но у меня было ощущение, что они очень внимательно наблюдают за нами.

“Когда я вырасту, я тоже стану эсэсовцем”, – кивнул я на стоящих позади стола людей.

“Где ты видишь эсэсовцев?” – спросила сестра, подталкивая меня к выходу.– “Все эсэсовцы – на фронте”.

“Не такой уж я дурак”, – усмехнулся я. – “Разве вы не видели у них под пальто эсэсовской формы?”

Мною овладело какое-то непонятное возбуждение. Меня так и подмывало рассказать этой тетке все. Интересно, что произойдет потом?

“Я еврейская свинья, маленькая еврейская свинья, и если бы янки нас сегодня не разбомбили, я бы все еще торчал в этой аристократической квартире. И никогда бы сюда не попал, если бы не бомбежка”.

Внезапно она остановилась и внимательно поглядела на меня. События этой ночи вконец измучили меня, и я не помнил, подумал ли я об этом или сказал это вслух. Что бы она сделала в таком случае? Может, она схватила бы меня за шиворот и потащила к гестаповцам? А может – и нет. Эта тетка казалась такой добродушной!

“Ты какой-то странный. Уж не свихнулся ли ты часом? Если начнешь реветь, я отправлю тебя обратно в очередь. И ты будешь стоять там до посинения”.

“Или до пожелтения”, – ухмыльнулся я.

“Почему – до пожелтения?” – раздраженно спросила она.

“Потому что шестиконечная звезда – желтая”, – мысленно ответил я, но вслух сказал, пожав плечами: “Да просто так”.

“Немецкий мальчик не должен плакать. Во всяком случае, не показывать своих слез”. При этом у самой сестры повлажнели глаза и задрожали губы. Неужели она жалеет меня?

“Если кому-нибудь бывает плохо, лицо у него желтеет”, – пояснил я.

Она растерянно взглянула на меня. Потом прижала меня к себе. “Боже мой”, – вздохнула она, – “я желала бы для тебя совсем другого детства”.

Она толкнула дверь, и я очутился в довольно большом помещении. На полу лежали матрацы и куча сложенных одеял.

“Дети получают молоко и гороховый суп, а кто будет пукать, получит по заду”, – попыталась пошутить она.

Я подошел к одному из матрацев. Я так устал, что, наверное, смог бы спать стоя.

“Нет-нет”, – поняла она мое желание. – “Сначала помойся и почисть зубы”.

Она показала на дверь в противоположной стене.

“У меня нет зубной щетки”, – угрюмо сказал я. Настроение у меня было отвратительное.

“В таком случае можно почистить и пальцем”, – не унималась она. – “А ну, марш мыться! И сними с себя одежду. Я принесу тебе полотенце”.

Она вышла, оставив дверь открытой.

Когда она вернулась, я все еще стоял на прежнем месте.

“Я уже почистил зубы. Пальцем”, – сказал я.

Она была неумолима. “Разденься и повесь одежду на крючок”.

Я не трогался с места. Наконец она поняла. “Вот в чем дело! Ты стесняешься! Ладно, я выйду, а ты мойся. Когда будешь готов, я приду опять и дам тебе поесть. А потом ты ляжешь спать. Ну давай, пошевеливайся!”

И с этими словами она скрылась за дверью.

“Никогда не снимай штаны в присутствии чужих людей”, – сказала однажды мать. – “И в туалет старайся заходить тогда, когда там никого нет. Иначе все сразу сообразят, кто ты”.

Я торопился изо всех сил. Когда она вернулась, я уже кончил мыться и снова одевал пальто.

“Пальто можешь снять. Сверни его и положи под голову вместо подушки”.

Она подвела меня к лежащему у самой стены матрацу. Рядом с матрацем уже стояла миска с едой.

“Ешь”, – сказала она.

“Не хочу”, – отрицательно покачал я головой. – “Я очень устал и хочу спать”.

“Съешь хотя бы пару ложек”.

Возражать я не стал и начал есть. А она смотрела на меня повлажневшими, полными участия глазами. Потом легко погладила меня по голове и вышла.

В зале были дети. Много детей. Пожалуй, я был здесь самым старшим по возрасту. Некоторые лежали на матрацах, другие носились взад и вперед, играли в футбол, свернув в узел старое одеяло, и при этом орали как сумасшедшие. Раньше я и не представлял, что смогу заснуть при таком адском шуме.

Я попытался заснуть. У меня была привычка – когда я не мог заснуть, то начинал тихонько покачиваться, как на пароходе. Поэтому я не сразу заметил, что кто-то трясет меня и пытается поднять с матраца. Я закричал так, как будто меня резали. Мать (это она трясла меня) зажала мне рот.

“Мы должны идти”, – прошептала она и громко прибавила: “Может быть, мы застанем дома тетю Лону. На какое-то время она может нас принять”.

“Ради этого не стоило вам будить мальчика, фрау Гемберг”. Позади матери стояла “моя” сестра. “Симпатичный паренек, похож на итальянца. Ты итальянец?”

Она улыбнулась, и я почувствовал, как задрожала рука матери. “Знаете, у своей тети ему будет лучше – там обстановка более привычная. И спать он там сможет до позднего утра”.

“Если снова не начнется тревога”. Сестра все еще улыбалась. “Ну хорошо, идите. Наверное, это будет самое правильное”. Она вдруг наклонилась ко мне: “А вступать в СС пока погоди, ладно?”

Как-то сразу посерьезнев, “моя” сестра долгим, внимательным взглядом посмотрела на меня. Потом снова погладила меня по голове и скрылась за дверью.

Мать села возле меня на матрац. “Почему эта сестра говорила о вступлении в СС?” – обеспокоено спросила она.

“Она спросила меня, кем я хочу стать, когда вырасту, и я ответил, что хочу вступить в СС”, – объяснил я.

“Юмор у тебя просто бесподобный”, – сказала мать и вытянулась на матраце рядом со мной: “Только на пару минут – я сегодня глаз не сомкнула”.

“А я серьезно. Я бы охотно вступил в ряды СС. Шикарные мундиры! Лучшие люди фюрера! И власти были бы на моей стороне. Да знаешь ли ты, сколько евреев было бы в СС, если бы им не было нужно носить желтую звезду! Мой лучший друг Хайнц Крамаш…” – “Он, кажется, тоже жил на Эльбефельдерштрассе?” – перебила меня мать

“Да, в соседнем доме на четвертом этаже”.

Мать посмотрела на меня. “Ну и что же он сказал?” – спросила она после долгого молчания.

“И зачем только мы родились погаными евреями! – Вот что он сказал!”

Я произнес это совсем негромко, почти шепотом, но мать тут же зажала мне рот рукой. И оглянулась по сторонам – не услышал ли кто-нибудь. В зале не прекращались беготня и шум. На нас, похоже, никто не обращал внимания.

Я заплакал. Я чувствовал себя совершенно измученным. Рука матери по-прежнему зажимала мне рот.

“Посуди сам”, – сказала она тихо. – “Ведь им скоро конец. Войну они наверняка проиграли. Русские уже вплотную подошли к польской границе, а англичане и американцы уже в Италии”. Мать обняла меня.

“А если они создадут какое-нибудь чудо-оружие?” – всхлипывал я.

“Да нет, теперь уж они больше ничего не создадут – американцы и англичане бьют их почем зря”, – прошептала она.

“Но мне надоело все время убегать. Им-то ведь никуда убегать не нужно!”

“Они должны гоняться за нами. А это тоже утомительно. Но, может быть, все скоро изменится. И тогда они сами будут убегать как угорелые”.

Я посмотрел на мать и засмеялся. Она тоже начала смеяться. Мы смеялись так, что слезы выступили на глазах. Громко смеяться мы не могли. Но мы смеялись. Смеялись и не могли остановиться. Мы просто корчились от смеха.

“Ну все, кончили!” С трудом переведя дыхание, мать попыталась подняться с матраца. И снова затряслась от беззвучного смеха.

Внезапно у нее начался приступ кашля. Мать кашляла и кашляла, она просто захлебывалась от кашля. На нас стали оборачиваться. Даже крик и беготня вокруг стали как будто меньше.

“Ничего-ничего”, – задыхаясь, говорила мать. – “Я просто поперхнулась”.

Наконец мы вышли из зала. Мать подошла к стоявшему у входа регистрационному столу.

“Моя фамилия Гемберг”, – сказала она. – “А это мой сын. Мы уже зарегистрировались у вас и теперь попытаемся сами подыскать себе жилье”.

Я продолжал хихикать.

“Ну что ж, удачи”, – сказал сидевший за столом мужчина и строго посмотрел на меня.

Я бежал по улице, мать шла следом за мной. Она все еще покашливала. Убедившись, что нас никто не слышит, мать сказала: “Мы должны договориться, что скажем в случае необходимости”.

“Ясно”, – сказал я и снова засмеялся.

“Прекрати смеяться! Ну, так как тебя зовут?” – спросила она строго.