Текст книги "Не все были убийцами"

Автор книги: Михаэль Деген

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Конечно, я захотел.

“Но сначала ты должен отпроситься у моего друга доктора Коэна”.

Я пообещал, но не стал отпрашиваться. Лежачим больным я уже не был и мог свободно ходить по больнице и больничному саду, мог даже выходить на улицу, но к шести вечера я должен был быть на месте.

“Парсифаль” под управлением Фуртвенглера длился почти шесть часов. После спектакля Василий подвез меня к воротам больницы и поехал дальше. Когда я собирался пройти мимо вахтера, тот спросил, что мне здесь нужно. Назвав ему отделение и номер моей палаты, я высокомерно сказал, что он может позвонить доктору Коэну и справиться обо мне. Было уже далеко заполночь, и я сказал это в надежде, что доктора в больнице нет. На вахтера, похоже, мое заявление никакого впечатления не произвело, но номер он все-таки набрал и заговорил с кем-то. Выражение его лица становилось все приветливее. Положив трубку, вахтер спросил, не надо ли проводить меня в палату.

“Нет, спасибо, я знаю, как дойти”, – сказал я. – “А с кем вы сейчас разговаривали?”

“С доктором Коэном”.

Я остолбенел.

В шесть утра дверь моей палаты распахнулась, и вошел доктор Коэн в сопровождении дежурной сестры.

“И как же мы чувствуем себя сегодня?” – приветливо спросил он и потянул с меня одеяло.

“Ну, сейчас начнется”, – подумал я. “Хорошо, я совсем не устал”, – успокоил я Коэна.

“Удивительно, что мальчику в твоем возрасте хватает лишь пары часов сна. Ты, по-видимому, уже совсем поправился. Вылезай-ка из кровати и собирай свои вещи”.

Он был уже у дверей, но вдруг обернулся.

“Где ты так долго был?”

“В опере”.

Он опять подошел ко мне. “Интересно, какую оперу ты слушал?”

“Парсифаль”.

“Ну, и как?” Он присел на край кровати.

“Было слишком долго”.

“А кто дирижировал?”

“Фуртвенглер”.

“Понимаю. Тебе не было скучно?”

“Иногда”.

“Тебе понравилось или нет?”

“Понравилось. Только иногда слишком громко было”.

Доктор Коэн поднялся. “Все, хватит. Выметайся отсюда. Я извещу твою мать. Она, наверное, сможет тебя забрать”. У дверей Коэн снова обернулся. “Ты был там один?”

“У Василия был второй билет”.

“Ну, я ему покажу!”

“Не сердитесь на него!” Я примиряющее улыбнулся.

“Вчера была премьера. Я две недели пытался достать билеты, а у этого русского мужика был, оказывается, лишний билет, который он отдал мальчишке!” Он подмигнул мне и вышел из палаты.

Через две недели мы опять посетили доктора Коэна. Мартхен снова пожелтела. На этот раз у нее пожелтело все лицо и начались постоянные рвоты. Стоило ей что-нибудь съесть, и через короткое время она, зажимая рукой рот, бежала в туалет. Мать уговорила Мартхен не обращаться к местному врачу, а поехать в больницу к доктору Коэну.

“Немцам нельзя”, – возразила Мартхен.

“Я сама решаю, кто здесь немец”, – усмехнувшись, ответила мать.

Мартхен не хотели пускать в больницу, однако после того, как Коэн лично попросил об этом вахтера, ей пропустили. От меня он знал, кем была для нас Мартхен. Когда я лежал в больнице, по вечерам он часто заходил ко мне в палату, и я рассказывал ему историю нашего бегства от гестапо. В этой истории Марта Шеве занимала особое место.

Нас проводили в приемную, а доктор Коэн вместе с Мартхен ушел в свой кабинет. Осмотр продолжался долго.

“Долго же он ее осматривает!” – сказал я.

Мать кивнула. “Она в надежных руках. Если у нее инфекционная желтуха, нас тоже могут оставить в больнице”.

Наконец двери кабинета открылись.

Из дверей выглянула Мартхен: “Доктор хочет оставить меня здесь. Это невозможно”.

Коэн пригласил нас с матерью к себе. Закрыв дверь кабинета, он объяснил нам – хотя он не имеет права помещать в больницу немцев, он выдаст Мартхен за свою дальнюю родственницу и таким образом возьмет ответственность на себя.

“Что, так плохо?” – спросила мать.

“Думаю, для начала мы на пару дней оставим фрау Шеве здесь. Мне нужно сделать еще несколько обследований, чтобы удостовериться в правильности предварительного диагноза. В следующий раз, когда будете навещать ее, принесите ее зубную щетку и ночную рубашку. Лучше всего сделать это уже сегодня”, – бодрым голосом сказал Коэн.

“Доктор, я хочу знать, нет ли у нее инфекционной желтухи”, – спросила мать, когда сестра увела Мартхен из кабинета.

“Нет”, – ответил Коэн. – “Нет. К сожалению, это не желтуха. У нее рак печени”.

Я увидел, как страшно побледнела мать.

“Проклятье”, – подумал я. – “Мартхен будут оперировать!”

“Сколько ей еще осталось?” – спросила мать. Губы у нее задрожали.

Доктор Коэн спокойно посмотрел на нее. “Самое большее – шесть недель”.

Я просидел у постели Мартхен двадцать шесть дней. Доктор Коэн разрешил мне ночевать поблизости от ее палаты. Я был готов ночевать даже в чулане, где хранился инвентарь для уборки помещения.

“Если ты не будешь капризничать, я могу поместить тебя в палату на двух человек. Твоим соседом будет тяжелобольной американец. По-немецки он совсем не говорит”.

Я был согласен на все. Я сидел у постели Мартхен, передвигал капельницу, когда Мартхен хотела переменить положение, По ночам я почти не спал – моего соседа-американца мучили постоянные кошмары, и прибегавшая дежурная сестра должна была его успокаивать. За ночь это повторялось несколько раз, однако у доктора Коэна я научился постоянной приветливости. На Мартхен это оказывало благотворное действие. Я не отходил от нее, и матери не удавалось уговорить меня вернуться домой хотя бы на пару часов. Из палаты я выходил только на время медицинских и гигиенических процедур. Несколько раз доктор Коэн выслушивал меня и проверял мое горло. Я был здоров.

В один из дней Мартхен узнала, что должна скоро умереть. Она восприняла это почти с удивлением.

“Я об этом совсем не думала. Мне это и в голову не приходило”, – сказала она, взяв меня за руку. – “Тогда мне лучше пойти домой”.

Но она была настолько слаба, что даже не могла сама подняться, когда сестра поправляла ей постель.

О своей смерти она говорила совершенно спокойно. “Знаешь, моей сестре умирать было гораздо труднее. Я часто об этом думаю. Нацисты даже к смерти относились без уважения”.

Я держал ее руку и пытался подавить охватившее меня волнение. “Если ты заревешь”, – говорил я себе, – “ты убьешь ее”.

Я положил голову на подушку рядом с ее головой. “В таком положении ей не будет видно моего лица, если я не смогу сдержаться”, – подумал я.

Свободной рукой Мартхен дотронулась до меня. Ее нос стал особенно длинным и тонким, на истаявшем лице светились огромные глаза.

“Когда умираешь, надо постараться избавиться от страха”, – сказала Мартхен за несколько дней до смерти. – “А когда освободишься от страха и успокоишься, сможешь по-настоящему насладиться этим ощущением. Нужно только, чтобы боли не было”.

“А тебе больно?” – спросил я.

“Нет, почти не больно. Я вполне довольна. Ты в твои тринадцать лет думаешь о смерти?”

“Иногда”.

“В твоем возрасте я никогда не думала о смерти. Наверное, это было ошибкой. Ведь когда-нибудь мы все должны умереть. Где же разница между тринадцатью и пятьюдесятью шестью годами?”

“Нет никакой разницы”.

“Правильно, никакой разницы. Надо только представить, что ты уже прожил тысячу лет, и посмотреть на других как бы со стороны. Тогда можно по-настоящему посочувствовать кому-то. Поверь мне, смерть – это нечто прекрасное. Только не нужно думать о том, что когда-нибудь в образе другого человека снова возвратишься в этот мир и еще раз испытаешь весь этот вздор”.

Она умерла совершенно спокойно. Я даже не заметил этого момента. Ее рука еще долго оставалась теплой, и меня пришлось убеждать в том, что Мартхен умерла, и уговаривать покинуть ее палату.

По еврейскому обычаю я неделю сидел “шиве” на очень низкой табуретке. Я не произносил никаких молитв, однако соблюдал пост. Только пил много.

На похоронах Марты Шеве я не присутствовал. Даже настойчивые уговоры не заставили меня встать с табуретки. Мать боялась, что от долгого поста у меня возобновится горловое кровотечение, но я был здоров. Абсолютно здоров. Лишь один раз, когда мать посоветовала мне – если сидишь “шиве”, то и молитвы нужно читать – я не сдержался. “Кому я должен молиться?” – спросил я. – “Ему ведь все равно, кто умирает. Главное – что умирает. А круговорот природы не прекратится никогда”.

Через несколько месяцев после смерти Мартхен мы переехали из Каульсдорфа в Берлин-Вальмерсдорф. Мать нашла хорошую квартиру в частично сохранившемся старом доме на Эмзерштрассе. Людмила Дмитриева, с которой мать возобновила контакты, договорилась с мастерами из английского сектора. Они проложили в передней части квартиры деревянные настилы, по которым мы могли проходить в жилые помещения.

Вся передняя часть квартиры сгорела во время бомбежки. Через уцелевшую входную дверь мы проходили в квартиру, по деревянному настилу добирались до следующей двери, а через нее – в нашу квартиру, состоявшую из трех больших комнат, громадной ванной и кухни с выходом на черную лестницу.

Вместе с Карфункельштейнами и тетей Региной мать продолжила и даже расширила торговлю текстилем и трикотажными изделиями. Теперь у них был автопарк, состоявших из двух грузовиков и двух легковых автомобилей. Один и автомобилей – “Мерседес V 170” – был особой гордостью матери. Для своих машин они сняли гараж на Дюссельдорферштрассе. Водителем был брат Гюнтера Радни.

Наша жизнь постепенно налаживалась. Мы даже могли обеспечивать продуктами Хотце, фрау Риттер и несчастного Редлиха. Мать периодически навещала его и пекла его любимые пирожки с картофелем и жареным луком. Работала она как вол, однако ее беспокойство о моем старшем брате росло.

Из Палестины не было никаких сообщений, а когда там разразилась война за независимость, мать, отчаявшись, попыталась через английскую комендатуру связаться с нашими дальними родственниками в надежде, что те знают о ее старшем сыне. Однако все ее попытки были безуспешны.

Англичане были очень злы на евреев, которые хотели во что бы то ни стало иметь собственное независимое государство. Они тайно поддерживали арабов, хотя официально они признали провозглашенное государство Израиль. Всеми силами они старались помешать молодому еврейскому государству наладить внешние контакты.

“И почему эти негодяи воевали против Гитлера? Они могли быть его верными союзниками!” – жаловалась мать.

Мы твердо решили эмигрировать в Израиль и только ждали подходящего случая. И в 1949 году такой случай представился. Для меня война уже закончилась, а в страну, где война продолжалась, я боялся ехать. Однако я решил воспользоваться этим случаем единственно из-за надежды снова увидеться с братом.

К этому времени в Германии была создана полулегальная организация, занимавшаяся отправкой евреев в Израиль. Сотрудники организации разыскивали евреев, переживших войну, уцелевших в лагерях уничтожения.

Деятельность этой организации финансировалась американцами, а ее филиалы были созданы во всех европейских странах. Прежде всего и как можно быстрее в Израиль должны были переселиться молодые евреи, пережившие Холокост.

Сотрудники организации вступили в контакт с моей матерью. “В Израиле у тебя есть будущее”, – говорила она. – “Там мы, наконец, сможем снова жить, как нормальные люди. Разве ты сможешь когда-нибудь забыть, что здесь сделали с нами?”

Нет, видит Бог, я никогда не смогу забыть это. Но разве я смогу забыть Карла Хотце и его жену? Разве я смогу забыть Лону, старого Редлиха и моего друга Рольфа, сестер Нихоф и Мартхен Шеве? Даже Людмила Дмитриева, даже мамаша Тойбер рисковали очень многим. И неважно, по каким мотивам. Теперь мне ничто не мешало жить здесь, в этой стране, но я очень хотел увидеться с братом. И от мысли, что я увижу его первым, у меня замирало сердце.

“Я закончу здесь дела и приеду следом за тобой”, – обещала мать. – “Но для этого потребуется некоторое время. Слишком много труда я вложила в наше предприятие. Не беспокойся, я не оставлю там вас одних”.

Нашу группу, в которой было десять молодых людей, посадили в самолет с американскими эмблемами на крыльях. Мы полетели в Мюнхен. В лагере, расположенном неподалеку от города, под руководством американских военнослужащих мы прошли основательную спортивную подготовку. Американцы по-дружески обращались с нами. Однако я уже был по горло сыт оладьями с кленовой патокой, которые ежедневно подавались к завтраку. Кроме того, нас кормили и другой типично американской едой, хотя и очень питательной, но не пришедшейся мне по вкусу. Впрочем, после длительных занятий спортом хотелось есть, и поэтому я не слишком привередничал.

Зато когда мне в руки сунули списанный американский автомат, я взбунтовался. Меня поддержал датчанин из нашей группы, с которым я подружился. Он очень смешно говорил по-немецки. Звали его Эдди Фихтман. Эдди был небольшого роста, очень мускулистый, с черными как смоль волосами, такими же черными глазами. На датчанина он совсем не походил. Из солидарности со мной Эдди тоже не захотел учиться стрелять из автомата.

Когда я закричал, что меня уже тошнит от войны, что никакие силы не заставят меня взять в руки оружие, Эдди зааплодировал. Американец, обучавший нашу группу стрельбе из автомата, успокаивающе поднял руку. Хотя я был уверен, что он не понял и половины из того, что я сердито кричал ему, он, видимо, согласился с нами и не возобновлял своих попыток.

Из Баварии, входившей в американскую зону, нас перевезли во Францию, в Марсель. Там нас должны были посадить на корабль. Эта отправка тоже происходила без разрешения англичан, и французов приходилось уламывать. Поэтому корабли, на которых мы должны были плыть, стояли на якоре в открытом море далеко от берега, прежде чем им разрешалось войти в гавань.

Нас разместили в бараке недалеко от гавани и одели в форму защитного цвета. Целыми днями мы томились от безделья.

Однажды вечером Эдди уговорил меня прогуляться по территории старой гавани. Добраться до этой гавани было просто. Нам хотелось осмотреть знаменитую церковь Святой Девы. Мы отправились в путь как были, в нашей полувоенной форме. Перед отъездом мать купила мне очень красивые позолоченные часы. На руке у Эдди были большие часы-секундомер, привлекавшие всеобщее внимание.

Старая гавань была безлюдна. Но вдруг, как из-под земли, перед нами появились – то ли из пустующего складского помещения, то ли из-за лежащих неподалеку штабелей колючей проволоки – двое парней довольно угрожающего вида.

Показав на наши часы, парни вначале как будто миролюбиво спросили нас о времени. Лишь когда один из них вплотную подошел ко мне и с невозмутимым видом захотел снять часы с моего запястья, мы сообразили, что им от нас нужно. Я тут же отступил назад. Эдди встал между нами, но парень оттолкнул его. Тут я увидел второго парня, направлявшегося к Эдди.

Второй, державший в руке тонкий железный прут, указал им на секундомер Эдди. Видимо, оба парня, пожелав завладеть часами моего друга, совсем забыли про меня. Парень с железным прутом уже протянул руку к часам Эдди, как вдруг оказался лежащим на земле. Он озадаченно уставился на отлетевший в сторону железный прут и попытался подняться.

Но тут Эдди с быстротой молнии ударил его между ног. Парень громко закричал от боли. Второй, который был значительно выше Эдди, с угрожающими воплями подскочил к моему другу. Эдди, вертясь вокруг него, словно приплясывая, бил его кулаками в самые чувствительные места и в лицо. Удары сыпались градом. Парень стоял словно оглушенный и, мигая, ошарашено смотрел сверху вниз на атаковавшего его коротышку. Тем временем первый парень, поднявшись, наконец, с земли, намеревался напасть на Эдди сзади. “Эдди, берегись!” – закричал я, пытаясь прикрыть его.

“Отойди!” Эдди взвился, как стальная пружина. Вскинув ногу, он нанес парню мощный удар по шее. Тот с воплями снова повалился на землю и безуспешно пытался встать. Эдди помог ему подняться, но тут же с размаху посадил на рулон колючей проволоки.

Мы оглянулись назад – другой парень уже исчез. Мы тоже повернули домой, к нашему бараку.

Когда мы уже лежали в кроватях, Эдди сказал мне: “Если бы ты вмешался, мне пришлось бы завтра навещать тебя в больнице”.

“Слушай, как это у тебя получилось?” – спросил я его.

“Я боксер. В наилегчайшем весе”.

“А тот классный удар ногой в самом конце?”

“А это – дзюдо. Я тоже имею разряд мастера”, – усмехнулся Эдди.

Таким был мой друг Эдди Фихтман.

Служить в израильской армии мы не захотели. Мне едва исполнилось восемнадцать, Эдди было немногим больше двадцати, но выглядел он, пожалуй, моложе меня. Особенно когда мы стояли рядом.

“Мы еще дети”, – сказал я. Эдди кивнул. “Кроме того”, – прибавил я, – “я пообещал моему отцу никогда не брать в руки оружие”.

Но ничего нельзя было сделать: каждый еврей имел право стать гражданином Израиля, но одновременно с этим правом он приобретал и обязанности. Одной из таких обязанностей была служба в израильской армии. Хотя с нашим нежеланием брать в руки оружие согласились, служить нам все-таки пришлось. Мы стали водителями военных транспортных средств.

За все время моей израильской жизни мне не было так хорошо, как тогда. В моем распоряжении был военный транспорт, и я мог спокойно разыскивать брата. Наш машинный парк был расположен недалеко от Хайфы, почти у пляжа, и нам разрешалось им пользоваться. Эдди был водителем грузовика, а я занимался погрузкой и выгрузкой ящиков с овощами, фруктами и другими продуктами питания, которые мы доставляли в окрестные военные подразделения. Как правило, к полудню мы уже заканчивали свою работу и шли на пляж.

Однажды, когда мы уже немного освоились на новом месте, Эдди высадил меня в Хадаре, одном из богатых районов Хайфы. Перед моим отъездом мать назвала мне имена некоторых людей, о судьбе которых я должен был узнать. Это были родственники моей замужней тетки, жившей в Лондоне. Почти полдня я потратил на то, чтобы добраться до одного из них.

Это было нелегко. На идиш я говорил неважно, а говорить по-немецки стеснялся. Тем не менее все сразу узнавали во мне “йекке” – так здесь называли евреев, приехавших из Германии. У меня было ощущение, что я попал в немецкую провинцию. Почти каждый в этой местности говорил по-немецки правильно и без акцента. Но большинство – на диалекте той области Германии, где они родились. Как-то раз, уже позднее, я услышал, как говорил на иврите израильтянин, родившийся и выросший в Саксонии. Это был гротеск, пародия на иврит.

Фамилия родственника моей английской тетки была Клаузнер. Он был совладельцем продовольственного магазина в Хадаре. Когда я вошел в магазин, на месте был только компаньон Клаузнера. Я представился ему, и он спросил меня о брате.

“Как раз это я хотел узнать от вас”, – сказал я. Нашу беседу прервал вошедший в магазин покупатель, попросивший по-немецки банку кукурузы. Компаньон Клаузнера стал взбираться по приставной лестнице, чтобы достать эту банку с верхней полки. Внезапно на середине лестницы он остановился.

“Теперь нужно немного подождать”, – сказал мне покупатель. – “Он обычно стоит так как минимум четверть часа. Если хотите, можете за это время купить еще что-нибудь. Самое удивительное, что его прихватывает по большей части именно на лестнице, и многие здесь развлекаются тем, что просят его достать что-нибудь сверху”.

“Но вы же сделали то же самое”.

“Я не нарочно”, – ответил он. – “Когда я попросил банку кукурузы, я уже знал, что совершил ошибку. Товары с верхней полки нужно покупать только тогда, когда за прилавком Клаузнер”.

Позднее Клаузнер рассказал мне, что его компаньон страдает очень редким заболеванием. Его мозг на какое-то время отключается. Этого человека может прихватить даже на середине проезжей части улицы. И тогда люди просто объезжают его. В этих места его все знали и привыкли к его болезни, как привыкают к светофору на перекрестке. “Работе в магазине это не мешает. Покупатели его любят. Да и меня как компаньон он вполне устраивает. Когда у него нет этих приступов, он прекрасно работает. Работа продлевает ему жизнь. Если бы он прекратил работать, он бы умер”. Клаузнер был любезным, остроумным человеком. Голова у него все время слегка тряслась. Через несколько лет он умер от болезни Паркинсона.

“Твоя мать все еще красива?” – спросил он.

“Что значит – “все еще?” – ответил я вопросом на вопрос.

О брате Клаузнер не мог сказать мне ничего. С самого начала перемирия брат у него больше не появлялся.

“Не случилось ли с ним чего-нибудь?”

“Глупости! В Петах-Тикве живет двоюродная сестра твоей матери, с которой я постоянно поддерживаю связь. Если бы с твоим братом что-то случилось, она сразу узнала бы”.

“Вы можете дать мне ее адрес?”

“Разумеется. Но она говорит только на иврите. Немецкого не признает вообще, хотя может говорить и понимает. Поэтому я поговорю с ней вместо тебя”.

Спустя несколько недель я познакомился с двоюродной сестрой матери. Это была молчаливая женщина с усталым, изможденным лицом, так похожая на Регину, что ее можно было принять за старшую сестру моей тети. Ее отец два раза в день, утром и вечером, преодолевал расстояние в два километра, чтобы посетить синагогу, расположенную на высокой горе. Ему было за девяносто. Дочь его была убеждена, что старик доживет до ста двадцати лет, если до сих пор выдерживает эти ежедневные хождения.

Уже через два дня после нашего разговора Клаузнер появился в автопарке. Он приехал очень рано утром и спросил, найдется ли у меня немного времени, чтобы поговорить. И лучше всего не в автопарке, а где-нибудь на пляже. Когда мы дошли до пляжа, Клаузнер осторожно, подбирая слова, сообщил мне, что мой брат Адольф тяжело ранен и лежит в одном из военных госпиталей где-то недалеко от Тель-Авива. Его уже оперировали, и сейчас он вне опасности.

“Его теперь зовут Арье Даган, с ударением на последнем слоге. И осуждать его я не могу. А твоему отцу это наверняка бы не понравилось”.

“Я найду брата”.

Я оформил отпуск, и Эдди отвез меня в Тель-Авив. Я обошел все больницы и военные лазареты Тель-Авива и его пригородов. На это потребовалось время. По ночам я лежал на пляже, завернувшись в солдатское одеяло, и пытался заснуть. Небольшие деньги, которые у меня были, я тратил на поездки по госпиталям и на еду.

За день до праздника независимости мне удалось выяснить, что брат находится в военном госпитале под Тель-Левински. Однако, приехав туда, я узнал, что все раненые, которые могли ходить, уехали в Тель-Авив, чтобы принять участие в празднике и посмотреть парад.

Был уже вечер, я смертельно устал, и сестра из амбулаторного отделения посоветовала мне не сходить с ума и не пытаться искать брата в Тель-Авиве. Она привела меня в больничную столовую, и там я мог есть столько, сколько хотел. Звали сестру Рахель. Она до упаду хохотала над моей прожорливостью и пила кофе, одну чашку за другой.

Рахель была “сабре” – коренная жительница. Ее немецкий был похож на идиш, что ей очень шло.

“Твой брат был довольно тяжело ранен”, – рассказала она. – “У него было разорвано пяточное сухожилие, к тому же он очень долго лежал на поле, пока его смогли найти. А потом его неправильно лечили. Только в одной из больниц Тель-Авива его прооперировал хирург-специалист. Снова ходить твой брат сможет, но перестанет ли он когда-нибудь хромать – сказать трудно”.

“Как он выглядит?”

“Нормально он выглядит. Ты же его знаешь”.

“Я не видел брата больше десяти лет”.

“Почему?”

Мы очень долго сидели в столовой, и я рассказал Рахель мою историю. Я не упустил ничего, припомнил все до мельчайших подробностей. Рахель внимательно слушала. Под конец она выбежала из столовой, крикнув мне, чтобы я обязательно ее дождался, и через некоторое время вернулась в сопровождении офицера. Оба сели рядом со мной, и Рахель долго гладила мою руку. “Мы освободили для тебя кровать рядом с твоим братом. Ты можешь здесь переночевать”, – сказал офицер. – “А твой брат вернется завтра в первой половине дня”.

От волнения я почти всю ночь не спал. Рано утром я уже сидел в столовой и пил горячий чай с лимоном, чтобы утолить жажду. Есть мне совсем не хотелось.

Я так волновался, что то и дело вскакивал и бежал в туалет, хотя никакой необходимости в этом не было, или брал себе какую-нибудь еду, но не притрагивался к ней. Рахель больше не появлялась, а людям, которые со мной заговаривали, я не мог ответить вразумительно из-за плохого знания иврита. Так продолжалось примерно до девяти утра. Дольше выдержать я уже не мог – вышел из столовой и стал быстро ходить взад и вперед по усыпанной гравием дорожке мимо цветочных клумб и газонов. “Сколько времени может продлиться этот парад и что там может быть интересного?” – в ярости спрашивал я себя. Я опять зашел в столовую, но высидеть там долго не смог. Снова выйдя из столовой, я увидел, как навстречу мне, опираясь на деревянные костыли, идет мое брат. Он был очень высокий, гораздо выше, чем я представлял его себе.

“Ну и верзила”, – подумал я. – “А какой тощий!”

Я почувствовал, как подступает к горлу ком. Усилием воли я взял себя в руки.

Бодрым голосом бросив “Шалом!”, он прошел мимо меня.

“Его лицо ничуть не изменилось”, – мелькнуло у меня в голове.

Я ошеломленно смотрел, как он направляется к больничному корпусу. Он и в самом деле был очень высокий. Полная противоположность мне. Меня охватило чувство гордости за брата.

“Ади!” – крикнул я вслед ему. Он остановился как вкопанный. Потом медленно повернулся, посмотрел на меня, оглянулся вокруг, как будто искал глазами еще кого-то, и снова посмотрел на меня.

“Ади!” – еще раз, уже не очень уверенно, крикнул я.

“Он не узнает меня. Да еще я в этой форме и вид невыспавшийся!” – думал я. – “И потом, сколько лет прошло! А он запомнил меня ребенком”.

Помедлив, я подошел ближе. Он выронил костыли, покачнулся, теряя равновесие. Рванувшись к нему, я подставил ему плечо, чтобы он смог опереться на меня, и снизу взглянул ему в лицо.

Он плакал. “Я был уверен, что тебя нет в живых”, – повторял он.

Мы вместе дошли до палаты и сели на его кровать. Он обнял меня, и я прислонился к его плечу.

Мы молчали. Я видел – он не отваживался спросить меня о родителях из боязни услышать плохие вести.

“Мама жива”, – прервав молчание, сказал я.